Зов крови

      Ганс проснулся через несколько часов, когда холодное осеннее солнце поднялось высоко и плеснуло лучами ему в лицо. Головная боль почти прошла. Кошка Шэлл лежала мягким комочком под боком и урчала, как трактор. Он погладил ее расслабленной рукой, отчего она тут же обернулась, потянулась, а затем и вовсе принялась умываться.              Ганс прислушался, но дом был точно так же тих и безмолвен, как и когда они пришли. Тогда он повернулся набок и снова убедился в том, что фиолетового камня нет на подоконнике, после чего тихо сказал:       — Шэлл, я понял, что пропало.       Послышался шорох.       — Что? — краем глаза он заметил силуэт Шэлл, что села у его ног.       — Камень из пещеры Джиноры. Он лежал на подоконнике.       — Вот как. И…       — Он светился фиолетовым. Это было так странно, — продолжил Ганс сонным голосом. — У нас считается, что эти камни имеют какую-то связь с Долиной духов. Не знаешь, какую?       — Нет, — она покачала головой. — Но… вообще фиолетовый — это цвет чар Уотана. Может, он знает.       — Понятно. Я так понимаю, этот ваш Уотан чем-то занят сейчас.       — Угу. Думаешь, они это искали?       — Не знаю, камень лежал на видном месте, а они так перелопатили весь папин кабинет. Что-то тут не так. Может, они искали не только камень.       — Может, они вообще не нашли то, что искали, — предположила Шэлл.              Ганс сел и пожал плечами. У него и правда не было ни малейшей догадки, кому и что могло понадобиться в их доме. Но зато он вспомнил, как вспылил пьяный отец, когда увидел его в кабинете в тот жуткий день, кончившийся трещиной в ребре. Может, причиной было не только пьянство. Может, и правда, там было что-то важное, на что Ганс мог наткнуться. Но если он мог, то неизвестные грабители могли и подавно.              — Нам надо осмотреть дом полностью, — сказал он наконец. — Что если они нарочно разгромили кабинет отца, чтобы он подумал, будто они искали именно там, а на самом деле пришли за чем-то другим?       — Хм… а это мысль, приятель. Пошли.              На тщательное обследование дома ушло немало времени, кажется, только сейчас Ганс в полной мере осознал, насколько он огромный. Вместе с Шэлл и ее силой они попередвигали всю мебель в гостиной, надеясь найти какие-то следы за креслами, открыли каждый шкафчик в столовой и на кухне, осмотрели две кладовки, но, похоже, воры ничего больше не тронули.              На втором этаже тоже не нашлось ничего интересного. В комнате Ганса, кроме пропавшего камня, все было на месте. Комната мамы была пустой: отец избавился почти от всех ее вещей, будто панически пытался обо всем забыть и вычеркнуть ее из жизни. Остались лишь пианино, зеркальный столик, пустые шкафы и накрытая покрывалом кровать. Искать тут было нечего.              Комната отца же оказалась заперта на ключ и Ганс подумал, что раз замок в кабинете грабителей не остановил, то, стало быть, эту комнату они вообще не обыскивали, иначе она бы повторила судьбу кабинета.              Оставался лишь чердак. Последний раз Ганс поднимался туда, когда лет в восемь играл с Ритой в прятки и залез в старый сундук на этом самом чердаке. Ох, и долго же она его искала, а после рассказывала Гансу, как переборола страх и попросила Эмму, тогдашнюю служанку, спустить лестницу чердака, ведь он ее специально закрыл изнутри. Правда, после того, как он весь в пыли вылез наружу, отец запретил там играть, сказав, что замок в сундуке заклинивает, и Ганс мог себя там запереть и, пока Рита искала, задохнуться. Это предупреждение оказалось весьма действенным — умирать Гансу не особо хотелось, кроме того, он уже тогда мысленно признал, что лежать в пыльном сундуке — такое себе удовольствие.              Чердак оказался меньше, чем Ганс его запомнил. А, может, это просто сам Ганс вырос. В любом случае, в тот сундук он бы больше не поместился даже при большом желании. Они с Шэлл продолжили осмотр в тусклом свете лампочки. На чердак, видимо, складывали все старье из прошлого и заставлен он был уж очень плотно. Большую часть занимали всякие детские вещи, в дальнем углу Ганс даже рассмотрел маленькую деревянную кроватку с уже облезлой зеленой краской, в которой он сам, очевидно, спал, будучи еще младенцем. Коробки с игрушками, детский стульчик, старая мамина швейная машинка, коробки с книгами, по которым Ганс когда-то учился читать — все это было покрыто толстым слоем пыли. Хотелось побыстрее убраться отсюда, но нужно было закончить осмотр.              И вот, когда Ганс наконец дошел до крохотного круглого окошка на противоположной стене, нога вдруг наткнулась на подозрительно хлипкую половицу, зашатавшуюся от легкого нажатия.       — Вот тут, — прошептал он, кое-как справившись с подступающим приступом кашля из-за пыли. — Смотри, Шэлл, тут что-то есть.       — Чего ты смотришь — поднимай ее!              Под половицей обнаружилась небольшая ниша, в ней лежал какой-то листок. Ганс взял его и, напрягая зрение, прочитал самую верхнюю надпись: «Свидетельство о перинатальной смерти». Опустив взгляд ниже, Ганс чуть не сел на пол от удивления, а потом стал читать вслух:       — Имя — Джозеф Шульц, родители — Хлоя и Ральф Шульц, родился… четырнадцатого января в двенадцать сорок, умер четырнадцатого января в половину второго ночи… в том же году, что родился я. И четырнадцатое — дата моего рождения, — он посмотрел на Шэлл. — Это что такое?       — Откуда я знаю? — она тоже была явно обескуражена. — Э-э-э… тебе рассказывали когда-нибудь, что у тебя был брат-близнец? Или… ну, мог бы быть?       — Нет… никогда. Это что же получается…              Ганс не закончил фразы, снова и снова пробегаясь взглядом по документу, будто надеялся, что он рассыплется в руках. С полминуты они с Шэлл простояли в молчании. Наконец он пробормотал:       — Мне рассказывали, что я родился в час ночи, когда на улице была страшная вьюга. Отец еще говорил: «Готов поспорить, это была самая холодная ночь в мире».       — Ну, то есть ты младший близнец?       — Получается так. А… скажи, Шэлл, если у хозяина Оникса рождается двое детей, то они оба наследуют силу?       — Нет. Как же там Иви говорил-то… Им тогда еще пришлось скооперироваться с Уотаном, чтобы придумать такую штуку, но Триединый сказал, что Оникс в поколении должен быть только один. Ох, они чуть не поубивали друг друга.       — Шэлл, давай ближе к делу… — взволнованным голосом попросил Ганс.       — Да-да. Я вспомнила, что они говорили. Так как Иви и Уотан встроили в Оникс генетическую систему наследования, то и гены у него бывают доминантные и рецессивные. Старший ребенок получает доминантный ген, а младший — рецессивный.       — Как это?       — Они оба владеют Ониксом, только у младшего он получается как бы спящим, неактивным. Но при этом, если старший детей не заведет или с ним что-то случится раньше, то первый ребенок младшего получит следующий Оникс.       — Это значит что…       — У тебя не должно быть активного Оникса, — закончила за него Шэлл. — Хм… странно. Это… действительно очень странно. Ну, тут одно из двух: либо где-то какая-то ошибка, и старший близнец — это все же ты, либо этого Джозефа никогда не существовало, а справка — липа.              Ганс поднес листок к окошку так, чтобы он просвечивался лучами.       — А как определить, что оно липовое?       — Не знаю, выглядит настоящим, вон даже печать есть. Правда, я не знаю, приятель, что это за хрень и зачем это надо.              Он лишь покачал головой, не зная, что ответить, и опустился на колени перед нишей под половицей. Кроме свидетельства, там оказалось кое-что еще — черное как смоль воронье перо. Ганс осторожно взял его двумя пальцами и прошептал:       — А это тут откуда… случайно, что ли, залетело? Или выпало из того, что здесь когда-то лежало?       — Да, вот второй вариант звучит хорошо.       — То есть… вот это забрали грабители? То, что тут лежало?              Шэлл обернулась и посмотрела на открытый люк чердака.       — Посмотри, как сильно ты наследил, вон твои подошвы видны.       — И что?       — Если бы грабители забрались сюда, остались бы следы и от них, а тут явно ничего не трогали уже несколько лет как минимум.       — Логично. Значит, кто-то другой забрал то, что тут лежало.              Ганс осторожно положил листок, а затем и половицу на место, и они с Шэлл направились к выходу. Перо же он оставил у себя. Уже у лестницы он сказал, окидывая чердак взглядом:       — Что если отец поймет, что я был здесь? Следов так много…       — О-о-о… ну… сейчас.              Шэлл развернулась лицом к комнатке и подняла обе руки, растопырив каменные пальцы так, будто собиралась играть на невидимом пианино. Гансу этот жест невольно напомнил о маме, но не успел он об этом подумать, как чердак озарился желтым светом. Более того, и сам Ганс вспыхнул, как свечка, отчего даже подскочил, стукнувшись головой о потолок. Множество блестящих желтых песчинок попадали вниз.       — Тихо-тихо, что ж ты делаешь, приятель. Я тут пытаюсь порядок навести.              Шэлл действительно задвигала одними пальцами так аккуратно, словно нажимала на клавиши, чтобы сыграть медленную мелодию. Песчинки завихрились в воздухе, сорвались с одежды Ганса и мебели вокруг и разлетелись в разные стороны. Ганс закашлялся, нагибая голову.       — Эй, тебе и правда лучше тут не стоять, — услышал он голос Шэлл. — Я и забыла, что тебе надо… ну, дышать. А дышать пылью, наверно, не очень.       — Ты что, пыль двигаешь? — хрипло спросил Ганс, кое-как откашлявшись.       — Угу. Ювелирная работа, знаешь ли. Но теперь смотри — на чердак будто и не ступала ничья нога.              И действительно: вся мебель, пол и даже потолок теперь были равномерно покрыты пылью. Шэлл опустила руки и усмехнулась:       — Я очень собой горжусь. А ты?       — Э-э-э… ну, я тоже.       — Отлично. А теперь пошли вниз, пока меня не обвинили, что я хочу убить тебя удушьем.              Они спустились на первый этаж, Ганс толкнул входную дверь и вышел во двор. Машины отца нигде не было видно. Тогда он сел на порог, свесив ноги с каменной лесенки, поднял черное перо на уровень глаз и немного повертел его в пальцах. Шэлл устроилась рядом.              — Что загрустил, дружок?       — Что если с отцом что-то случилось?       — Ты хочешь пойти поискать его?       — Не знаю. Однажды мы с Эммой ходили искать его… давно. Это кончилось не очень хорошо. У Оникса есть какая-нибудь способность, чтобы искать людей, но так, чтобы они об этом не знали?       — Хм… У Эдиты… э-э-э… у красного осколка может быть что-то похожее, но я не уверена. А, вспомнила! Ты можешь послать воронов. Но я точно не знаю, как это работает. Могут ли вороны найти что-то конкретное или они просто будут летать, или… короче, попробуй.              Гансу вспомнилось перебрасывание колкостями между Шэлл и Иви, в котором она язвительно предположила, что вороны над баром свидетельствуют о слежке Эдиты, а он ответил, что так и думает. Неужели они не шутили? Да и высоко над школой часто летали черные птицы, на которых он никогда особо не обращал внимание… Не успел Ганс толком обдумать эту мысль, как сверху раздалось карканье и в следующую секунду одинокий ворон вылетел из-за крыши дома, немного покружил над его головой и уселся на запястье подставленной Гансом дрожащей руки. Коготки несильно впились в рукав свитера благо, он оказался не тяжелый и с интересом, какой только могла изобразить птица, всмотрелся Гансу в лицо.              — Он понимает меня? — отчего-то голос перешел в шепот.       — Вороны умные. Эдита может им приказывать силой мысли, а ты… думаю, будет нормально, если ты просто скажешь.       — Угу. Э-э-э… ворон, ты можешь найти моего отца? — Ганс повернул голову к Шэлл. — Он знает, как выглядит мой отец?       — Конечно. Он берет это из твоей памяти.       — Да, хорошо, — он все еще не мог поверить в то, что делает это. — Так, ты найдешь, да? А потом прилетишь ко мне обратно?              Ворон действительно склонил голову, Ганс поднял руку выше, и он, взмахнув крыльями, взмыл в небо и исчез за соседним домом.              — Как он сообщит мне, где нашел? Если найдет.       — Я не знаю. Но он сообщит, это точно.       — А как он это из моей памяти берет? Это же ворон, да? Он же…       — Это ненастоящий ворон, — перебила Шэлл. — То есть… это ворон, созданный Ониксом специально для тебя. Деструктивный Оникс не может управлять настоящими животными. Он может… копировать. Это существо, выглядящее, как ворон, но на самом деле оно просто… нечто. К этой мысли надо привыкнуть.       — Звучит страшно.       — Знаю. Это ты еще не заходил на территорию Уотана. Вот уж где все на самом деле ненастоящее… Такая уж у нас доля.              Шэлл ободряюще погладила Ганса по плечам.       — Все будет хорошо. Давай я попробую тебя развеселить. Смотри, что могу.       Она подскочила с места, сошла на дорожку, ведущую к порогу, а затем, нагнувшись, перевернулась вверх тормашками, легко встав на руки. Ганс усмехнулся:       — Нечестно, ты помогаешь себе Ониксом, — он указал на желтые искры под ее ладонями и вокруг пояса.              Шэлл задрыгала ногами.       — Ну, и что? Можно сказать, что Оникс — это часть моей природы, так что если я себе им помогаю, то это как использовать ложку, чтобы есть.       — Ну… наверное.       — Ты тоже так можешь, — Шэлл оторвала одну из рук от земли и махнула в его сторону. — Давай, иди сюда, попробуй.       Ганс встал, но вдруг засомневался:       — Слушай, давай лучше в дом зайдем и там попробуем, а то подумают, что я с ума сошел.       — Да какая разница, кто что подумает. Ганс, тебе пора начинать плевать на общественное мнение. Стояние на руках у порога — это хороший старт. Давай-давай.              Он закусил губу, но подчинился, лишь сошел с пыльной дорожки на пожухлую траву, чтобы упереться ладонями во что-то менее грязное. Точно не зная, как это сделать, он подпрыгнул на одной ноге, поднял обе руки и, оттолкнувшись, «нырнул» вниз головой. Желтые молнии услужливо обхватили лодыжки и потащили наверх. Мир перевернулся, и первое, что Ганс почувствовал — давление на виски. Почему-то ему казалось, что руки должны были не выдержать веса и сломаться сразу же, как он попытается встать на них, но этого не случилось. Вокруг запястий обвилось два сверкающих колечка, плавно перетекая на кисти и обратно. Это было больше похоже на зависание в воздухе вверх тормашками.              Шэлл тем временем встала обратно на ноги и медленно обошла его кругом.       — Тяжело? — спросила она.       — Не очень, — прохрипел Ганс. — Я думаю, он меня держит.       — Ну да, ты с такими худыми руками не смог бы сам себя поднять. Ха-ха.       — Голова кружится…       — О, точно. У тебя же это… вроде… как же там Иви это объяснял. А! Кровь к голове приливает. Эх. Жаль, конечно. Ну, опускайся, а то вон лицо уже краснеет.              Ганс уже приготовился впечататься лицом в землю, но Оникс плавно опустил его на спину, после чего Шэлл тут же дернула его за плечо.       — Не надо тут валяться. Земля холодная. Наверное.       Ганс потер ладонями лицо.       — Знаешь, что обидно, приятель?       — Что?       — Что Оникс твой может делать всякие крутые штуки, а ты сам эти штуки можешь не выдержать, к сожалению. Так что тебе придется от них отказаться.       — От каких, например?              Шэлл отошла на шаг назад, а затем вдруг подпрыгнула вверх, оставив за собой лишь столп искр. Ганс поднял голову: что ж, прыжок был выше, чем его дом вместе с чердаком. Да что там, выше, чем два таких дома. Шэлл превратилась в маленькую фигурку на фоне хмурого неба, зависла в воздухе секунд на десять точно, рассматривая округу, а затем, перекувыркнувшись через голову, упала вниз. Казалось, что от ее ног сейчас останется весьма внушительная яма, но нет — желтая магия Оникса остановила падение за сантиметры от земли, и Шэлл застыла на месте, так и не коснувшись ее ступнями.              — Вот. Ты так не сможешь. Ну… твой Оникс сможет. А твое слабое тело — нет. Может, прыгнуть так пару раз сумеешь, но потом… — она засмеялась. — Мозги из ушей выльются.       — Из-за… из-за нагрузки?       — Ага. Тем более, когда ты такой… — она задумалась над словом. — Такой костлявый. Прости, но это правда.       — Я знаю.       — Да. Это, кстати, та самая причина, по которой Юлиса смогла когда-то победить Джинору. Она ее просто измотала. Ну, потому что знала, что с самим Ониксом ей лучше не тягаться.       — Вот как. Но потом же все равно пришел Кайю и все решил.       — Да, он решил, — тон Шэлл стал мрачнее. — В любом случае, для того, чтобы пользоваться Ониксом эффективнее, тебе лучше быть… э-э-э… спортивным. Наверное. Знаешь, какая Джинора рослая была? И даже она еле-еле перескакала тогда Кайю, в день, когда наконец победила его один на один. Хотя, я думаю, он поддавался.              Она о чем-то задумалась, а потом добавила:       — А, я еще забыла сказать. Кажется, я видела там твою служанку, Берту?       — Она идет сюда?       — Ага. Уже недалеко, — Шэлл подняла руку, будто бы у нее на запястье были часы и добавила: — Должна появиться в воротах… вот сейчас.              И действительно: из-за высокого каменного забора показалась Берта в своем коричневом пальто. Только завидев Ганса, она тут же ускорилась, открыла калитку и, казалось, хотела побежать к нему, но вместо этого быстро пошла. Ганс же не сдвинулся с места, лишь сложил руки на груди.              — Ганс! Вы в порядке… И что с вашими волосами?       Она попыталась положить руки ему на плечи, но он отступил на шаг.       — Со мной все нормально.       — Вы не вернулись домой вчера, а ваш отец сказал, что его не будет больше суток, и…       — Не хотел идти домой, — он покачал головой.       — Где же вы были?       — Я… это не твое дело. Я уже здесь, видишь? Все хорошо.              Берта вздохнула.       — Ладно. Вы голодны?       Ганс не ответил, но, похоже, этого и не требовалось: Берта сама прошла в дом и, сняв верхнюю одежду, молча проследовала на кухню.       — Зря ты так с ней, — пробормотала Шэлл рядом.       — Я знаю.       — Так зачем тогда?..       — Это… сложно, — Ганс так и остался стоять у порога дома, не заходя, и перешел на шепот, чтобы Берта его не услышала. — Я просто… мне тяжело на нее даже смотреть.       — Может… может, тебе стоит поговорить с кем-то о маме? Ну, знаешь, может, так тебе будет легче или вроде того, не знаю… Хочешь поговорить со мной?       — Нет.       — Почему?              Ганс ничего не ответил и просто прошел в дом, зная, что Шэлл не заговорит с ним в присутствии посторонних. Вымыв грязные после стояния на земле руки, он проследовал в столовую, где сел и положил голову на стол. Берта чем-то звенела на кухне. С ней Ганс точно ни о чем не станет говорить, это просто глупо. Она ведь никто ему. А с Шэлл… нужно чуть больше времени. Было ощущение, что, начни он рассказывать о маме и особенно о ее смерти, тут же откроется бездна, в которую он не решится заглянуть. Ганс попытался представить себе этот разговор, хотя бы его начало. «Мама была… холодна». Нет. Ганс зажмурился. «Мама хотела бы, чтобы я…» Тут он вдруг осознал, что понятия не имеет, какое напутствие она могла бы ему дать. Даже приблизительно. Они никогда не говорили о чем-то подобном. О будущем. Кажется, Рите его мама говорила что-то подобное, Ганс смутно помнил, как подруга рассказывала ему об этом. «Проживи свою жизнь так, как хочешь, и никого не слушай». Что такого она видела в Рите, что решила напутствовать именно ее? Странно и… как будто нечестно.              Мысли были прерваны Бертой и возникшей перед ним тарелкой с дымящейся картошкой.              — Спасибо… — пробормотал Ганс себе под нос, берясь за вилку.              Служанка села напротив, бросила слегка удивленный взгляд на кошку-Шэлл, что свернулась комочком на одном из пустых стульев, а затем негромко произнесла:       — Я слышала ваш разговор с отцом вчера утром. Э-э-э… я не подслушивала, ты не подумай, просто дом пустой и все хорошо слышно.       Его позабавило это оправдание: видимо, Берта уже успела изучить его поведение достаточно, чтобы предупреждать язвительные комментарии. Может, и правда, стоило попытаться отнестись ко всему более спокойно. Ганс поднял на нее уставший взгляд:       — И что?       — Мне очень жаль.       — Он тебе говорил об этом раньше? Что умрет? — последнее слово далось легче, чем он предполагал.       — Нет, он не говорил.       — Понятно.              Хотя бы голос у них с мамой был не слишком уж похож, это немного утешало. Ганс медленно жевал, почти не чувствуя вкуса. Так можно было бы начать думать о себе, как о каком-нибудь механизме: он просто восполняет запас топлива. В конце концов, у него внутри Оникс: что-то общее с механизмом действительно есть. Правда, обычно технику можно выключить, а вот Оникс нельзя.              — Может, вы чего-нибудь хотите? — спросила Берта, подавшись чуть вперед. — Я не могу даже представить, как ужасно вы, должно быть, себя чувствуете, Ганс…       — Ничего из того, что я хочу, ты сделать не сможешь. В принципе, я и сам не могу.       — Я понимаю, что со мной вы говорить об этом не станете…       — Да.       — А ваш дядя сможет помочь? Хотите я приглашу его?       — Я и сам могу это сделать.              Мысль увидеть дядю Магнуса вдруг показалась не такой уж плохой. Конечно, он станет расспрашивать, почему Ганс оттолкнул Йенни, но если тот сразу признается о болезни отца, все вопросы тут же отпадут. Пусть отец просил не говорить, держать это в себе слишком сложно. Да и Ганс ничего определенного ему не обещал…              Он уже готов был сдаться и действительно попросить об этом Берту, как вдруг за окном показался ворон. Интуитивно («Это от Оникса», — пронеслось в голове) Ганс почувствовал, что это тот самый ворон. Он нашел отца. Нужно было срочно выпроводить Берту отсюда.              — Послушай, — Ганс нервно облизал губы. — Я придумал.       — Что?       За последнее время он неплохо научился лгать, глядя людям в лицо, будь то отец, Рита, Берта, Йенни или учителя в школе, ведь изо всех сил пытался их всех от себя оттолкнуть, что у него неплохо получалось. Но, похоже, Оникс все равно решил помочь: по кисти левой руки, лежащей на столе, поползли фиолетовые узоры. Даже кошка-Шэлл подняла голову и стала наблюдать за этим. Ганс усилием воли оторвал от них взгляд и продолжил говорить:       — Когда я был маленьким, отец покупал мне яблочные пирожные в одной милой лавочке. Он… перестал после того, как мама умерла. Я бы хотел съесть парочку снова.       — О, конечно. Что за лавочка? Расскажи мне, где она.              Объяснять оказалось не так сложно, наверно, потому, что это все же была полуправда: пирожные отец действительно покупал, а потом перестал покупать. Единственное, о чем Ганс солгал, так это о своем желании: ничего такого ему не хотелось. Узоры тем временем обвили всю кисть целиком, сползли на столешницу, быстрой змейкой добрались до Берты и перекинулись на нее: усыпали правую руку и плечо и, только Ганс закончил рассказывать о том, где же находится магазин и что за пирожные он хочет, один из узоров закрутился у Берты за ухом, почти повторяя его форму и исчез, словно залез в ушную раковину. В обоих ее глазах промелькнули и погасли два фиолетовых огонька.       — Я поняла. Вы подождете меня здесь, пока я схожу?       — Конечно, — Ганс спрятал руку с уже белеющими и испаряющимися узорами под стол.              Берта дружелюбно улыбнулась, встала и засобиралась обратно на улицу. Он вздохнул с облегчением, но одновременно легкий страх уколол сердце: что это он только что проделал с этими узорами? В этом не чувствовалось ничего «неправильного», узоры явились сами собой, как… как часть самого разговора. Адам знал, что Ганс плохо врет, вот и помог.              Берту он проводил до калитки, чтобы убедиться, что она точно ушла, а затем тут же подозвал к себе ворона. Тот покорно приземлился на руку и позволил занести себя в дом. Шэлл уже была там, стояла у вешалок, улыбаясь каменным ртом, и Ганс поспешил к ней.              — Он что, правда нашел отца?       — Конечно! — внезапно ответил ворон, взмахнув крыльями.              Ганс от испуга чуть не выпустил его.       — Ты можешь говорить? — он перевел взгляд на Шэлл. — Он может говорить?       — Да, — она пожала плечами. — Они обычно умеют даже в природе. Ты не знал об этом?       — Нет…       — Ну, Юлиса рассказывала, что они не говорят, они просто… повторяют, что услышали. Как попугаи, знаешь? Но конкретно этот, может, и вполне осознанно произносит. А, неважно. Пойдем, надо узнать, с чем он прилетел.              Они с Шэлл поднялись на второй этаж и уселись рядом на кровати Ганса.       — Так… что я должен…       Не успел он закончить предложение, как в глазах вдруг потемнело, и в следующую секунду хмурое осеннее небо вспыхнуло вокруг со всех сторон. Ганс закричал. Или ему показалось, что он закричал? Мир вокруг закрутился безумной каруселью. Кажется, где-то внизу показалась земля: вялая полевая трава и стога. Холодный воздух мешал дышать, и Ганс попытался поднять руки к горлу, но тут обнаружил, что вообще не может пошевелиться, только смотреть. В грудной клетке разлилась странная давящая боль. «Отпусти меня, отпусти!» — паника проникла в мысли.              Мир мигнул снова, и Ганс наконец смог поднять руки и услышал собственное тяжелое дыхание.       — Тише, тише. Все хорошо.              Рука Шэлл зарылась ему в волосы и аккуратно гладила по голове. Ганс сделал еще несколько отрывистых вдохов и наконец понял, что его голова покоится у Шэлл на коленях.       — Все хорошо, — повторила она успокаивающим тоном. — Просто немного испугался, да?       — Ты… ты знала, что он делает такие штуки? — он медленно сел, краем глаза заметив ворона на изголовье кровати.       — Нет. Ну, то есть я видела как Кайю и Эдита делали что-то подобное, но они не пугались. Что ты там увидел?       — Ничего… то есть там было небо и какое-то поле, и… больше я не разглядел.       — Ну, я думаю, что это ворон летит, попробуй сосредоточиться и рассмотреть больше.       — Угу.              Второе погружение вышло не таким ужасным. Ганс старался дышать более ровно, небо уже не нагрянуло так внезапно, а на поле внизу он заметил небольшую деревянную постройку. Ворон тут же стал спускаться, и дыхание все же перехватило, но Ганс твердо решил, что не отступит на этот раз и сфокусировал зрение на цели. Постройка оказалась навесом. Отец действительно был там: полулежал около стога бледный как мел, накрытый собственной шинелью. «О, нет…» — пронеслось в мыслях. Но тут Ганс заметил кое-что еще. Рядом с отцом прямо на земле лежало… что-то черно-белое. Ворону было тяжело кружить в небольшом пространстве, и рассмотреть как следует, что происходит, не выходило. Гансу показалось, что это черно-белое нечто шевелится. И действительно: только ворон подлетел ближе, существо подняло голову, и они на миг встретились взглядами: на Ганса смотрели большие беспокойно мерцающие фиолетовым глаза. Это был тот дух… Уотан. Он вдруг зашипел, выпростал худую отчего-то черную как уголь руку и замахнулся. Ворон тут же отпрянул.              Видение закончилось, и Ганс вернулся в реальный мир все так же лежа у Шэлл на коленях. Все это время она придерживала его за плечи. Интересно, можно ли пользоваться воронами, не падая с ног…       — Что там?       — Отец там… он… — Ганс все никак не мог отдышаться. — По-моему, он без сознания. Он лежит у стогов где-то в поле, он… Нам нужно к нему.       — Да, хорошо… Но в стогах где?       — Где-то за городом, — Ганс перевел взгляд на ворона. — Ты можешь показать мне, где ближайшая дверь от того места?              Ворон покорно нагнул голову, и мир мигнул в третий раз. Как ни странно, ближайшая дверь оказалась у большого амбара все на том же поле, но, судя по тому, как долго ворон до него летел, находился этот амбар не близко. Уже точно осознавая, что, несмотря на полную неспособность двигаться, ворон вполне себе управляется мысленно, Ганс сделал несколько кругов над амбаром, стараясь запомнить детали вокруг. От волнения заболели виски, но он изо всех сил держал себя в руках. Для того, чтобы выйти из двери амбара через Белую Комнату нужно было как следует представить образ этого поля, пусть оно и казалось пустым и ничем не примечательным.              Вернувшись в реальный мир, Ганс сразу же вскочил на ноги и пошатнулся: в висках все еще отдавалась боль. Шэлл схватила его за локоть, не дав упасть.              — Что там?       — Я знаю, куда идти! Давай, пошли.       — Хорошо, хорошо, — Шэлл, казалось, удивил его внезапный энтузиазм.              Набросив на плечи первый попавшийся плащ, Ганс подскочил к шкафу и распахнул двери в Белую Комнату. Ворон залетел за ним…       

      ***

             Расстояние от амбара до того места, где лежал отец, оказалось приличным. Благо ворон показывал дорогу, и Гансу с Шэлл оставалось лишь бежать за ним. Вернее, бодро бежала только Шэлл, Гансу же приходилось останавливаться, чтобы восстановить дыхание: он давно ничем таким активным не занимался. Повезло, что колосья уже собрали, и поле чернело землей, так что перебирать ногами было не так тяжело, как могло бы быть.              По дороге Ганс успел рассказать и о «существе», что лежало рядом с отцом: Шэлл охотно признала в нем Уотана по описанию и, казалось, серьезно обеспокоилась его состоянием. Каждый раз, как Ганс делал остановку, она скакала вокруг и словесно подгоняла его, хоть и сама вперед не убегала. Даже без объяснения было понятно, что у нее нет никакой усталости, и ждет она его только из уважения к нему. Ганс мимолетно подумал, что ценит это.              Наконец нужный навес показался вдали. Но стоило им приблизиться, как из-за деревянной стенки выскочил Уотан и… выстрелил. Ганс только успел выставить перед собой руки и заметить, как что-то сверкнуло красным прямо перед носом, после чего упал от шока на землю. Шэлл же взмахнула рукой, усыпанной желтыми искрами, и пистолет, который Уотан с трудом сжимал в длинных пальцах, тут же отлетел в сторону.              — Ты что, охренел?! — закричала она, сложив руки рупором.              Уотан почему-то кивнул и сразу же осел вниз, проехавшись спиной по стене. Ганса все еще трясло от произошедшего и усталости после бега, но он заставил себя встать, и они вдвоем с Шэлл наконец подошли к навесу вплотную. Не обращая внимания на Уотана, он кинулся к отцу, упал рядом на колени и приложил ухо ему к груди. Сердце билось, а грудная клетка незаметно, но вздымалась. Отец был жив. Ганс вздохнул с облегчением и на миг закрыл лицо ладонями. Нужно было как-нибудь успокоиться. Снаружи доносились голос Шэлл и гораздо более тихий хрипловатый голос Уотана:              — Ой, братик, что с тобой?       — Так… бывает…       — Да нет, так не бывает, у тебя все руки черные. Ты… ты как это так умудрился? Зачем ты стрелял?       — Здесь ходят эти уроды… алхимики, я думал, это они. Эдита должна была охранять, но она ушла к Юлисе, там что-то пошло не так, и я тут один с ним… Не мог его бросить…       — Алхимики?       — М-м-м…              Ганс опустил руки. Обе кисти были покрыты круглыми фиолетовыми узорами. «Это что такое… — вяло подумал он, подняв взгляд на отца. — Адам предлагает мне что-то с ним сделать?» Мысль наконец оформилась окончательно: как только будет возможность, нужно найти способ поговорить с Адамом. Узнать, что он думает про всю эту ситуацию, ведь во время их предыдущего и первого разговора Ганс даже не знал, что Адам является Ониксом. «Я не буду ничего делать с отцом, это слишком рискованно», — узоры тут же покорно побледнели и исчезли. Что ж, Адам не мог говорить, но общаться он явно хотел.              Глубоко вдохнув и выдохнув, Ганс поднялся с колен и выглянул наружу. Уотан так и лежал у стенки и тихо шипел, видимо, от боли или… того чувства, которое сопровождает раненого духа. Ганс до конца не был уверен, могут ли духи чувствовать реальную боль от повреждений, но, судя по скривившемуся лицу Уотана, страдал он вполне по настоящему. Тонкие руки с излишне длинными пальцами напоминали две сгоревшие ветки, на которых то и дело вспыхивали «браслеты» фиолетовых узоров из мелких завитушек. Выскальзывая откуда-то из-под рваных белых рукавов, они пробегали по запястьям и кистям, срываясь с пальцев тусклыми искрами.              Уотан смотрел в пустоту перед собой, и на очередной оклик Шэлл даже не повернул головы. Непропорционально большие для такого маленького лица глаза мигали фиолетовым то поочередно, то вместе, будто сломавшиеся лампочки. Само лицо «украшали» жутковатые черные борозды или даже трещины, идущие от уголков губ, разветвляющиеся на щеках, уходящие куда-то за уши и исчезающие под белыми как снег волосами. Из-за этих трещин нижняя челюсть даже немного отвисла.              — Что это все значит? — выдохнул Ганс. — Что с моим отцом?              Он склонился над Уотаном и, сам поражаясь своей решимости, схватил его за ворот, прижав и чуть подняв по стене наверх. Тот оказался на удивление легким, да и роста в нем было не больше полутора метров.              — Отвечай мне сейчас же… — интонация получилась больше взволнованной, чем угрожающей.              Уотан поднял на него взгляд и несколько раз открыл и закрыл рот, но ничего не сказал.              — Говори, — Ганс слегка тряхнул его, между пальцами пробежали желтые искры.       — Все будет хорошо с ним… Нужно просто ждать, он… душа повредилась.       — В смысле, повредилась? Как это?       — Отпусти меня, — Уотан поднял руку и обхватил запястье Ганса, но уже через секунду снова обессиленно повис. — Я пытался помочь… Я… Пожалуйста… мне больно…              На плечо легла рука Шэлл.       — Отпусти. Нечасто слышу, чтобы Уотан говорил «пожалуйста».       — Как ты пытался помочь?       — Я… пытался его разбудить, но… это не по моим силам, это… он сам очнется, я обещаю… Отпусти…       Из трещин на его лице потекла вязкая черная жидкость, стекла на белый потрепанный балахон, прожигая кое-где дырки. Ганс вздрогнул и разжал пальцы. Уотан съехал обратно на землю и прикрыл глаза.              Шэлл развела руками в смятении.       — Как это вообще случилось? У тебя должно быть самое быстрое восстановление среди нас, ты же…       — Знаю. Но это… не те раны, что так просто исчезнут.       — А какие? Подожди…              Шэлл почему-то замолчала. Ганс понял, что от этого Уотана сейчас явно ничего не добиться и сказал:       — Нужно как-то доставить отца домой. Или… хотя бы куда-нибудь, чтобы он не лежал там на земле. Где его машина?       — Там… — Уотан неопределенно махнул рукой. — Мы хотели спрятать его от алхимиков и отошли от дороги… Но теперь, когда ты тут…              Цепляясь за стену, Уотан встал на ноги, пошатываясь, подошел к отцу и присел рядом с ним на колени. Ганс непонимающе встал рядом.       — Что ты собрался делать? Эй, убери руки!       — Хочешь на руках меня понести?       — Что?              Выпростав обе руки из-под надорванных рукавов, Уотан несколько секунд наблюдал, как на почерневшей коже туда-сюда бегают почти невидимые на таком темном фоне фиолетовые узоры.              — Ну… я так далеко не уйду. А он вообще никуда не пойдет. Но если я подниму его, то мы сможем идти, как одно…       — Что это значит?       — Уотан умеет вселяться в людей, — послышался голос Шэлл сзади. — Ты бы объяснил бедному ребенку, что происходит.       — Вселяться… это такое грубое слово. Мне не нравится. Мне больше нравится «перехватывать контроль», вот что-то такое…       — Так, проехали. Мы все равно не будем это делать.       — Не будем?.. — Уотан обхватил себя руками и слегка покачивался. — А что будем?       — Вообще-то ты подал неплохую идею. Ты точно не можешь идти сам?       — Я могу попробовать.              Уперевшись плечом в стог, он встал и, кутая руки в рваную хламиду, прошел мимо Шэлл наружу. Ганс заметил, как та пристально его разглядывала и спросил:       — Что-то не так?       — Я просто… пытаюсь понять, притворяется он или нет.       — Не думаю. Э-э-э… Ты посмотри, он еле шагает.              Это было правдой: походкой Уотан больше напоминал пьяного, чем раненого. Скорее всего, потому, что раненый таким образом человек не смог бы ходить в принципе. Шэлл отчего-то перешла на шепот:       — Просто понимаешь, дружок, духа не так просто вывести из строя. Да и вообще, Уотан у нас не боец, он… у него должна быть очень быстрая регенерация.       — По-моему, он…       — Вижу. Такие раны может оставить только Оникс. Духи друг с другом обычно не сражаются.       — Оникс? Я с ним не дрался…       — Вот именно. Это очень странно.              В это время Уотан медленно обошел навес и, появившись с другой стороны, вдруг зацепился ногой за волочащийся по полу ошметок собственной одежды и грохнулся на землю, запоздало застонав.              — Так, понятно, — Шэлл хлопнула в ладоши. — Ганс, ты берешь на руки Уотана, а я беру твоего отца.       — Э-э-э…       — Я понесу его с помощью Оникса. Очень аккуратно, обещаю, — она улыбнулась. — Или ты хочешь сам попробовать?       — Я… — он мельком взглянул на отца. — Нет, лучше ты. Я боюсь что-то сломать ему.       — Ты не сломаешь, но сейчас не та ситуация, чтобы тебя учить. Хватай моего братишку и пойдем.       — Как мне его взять? Я никогда никого не носил на руках.       — Да как хочешь. Можешь даже за ногу просто схватить и тащить. Матушка рассказывала, как делала с ним что-то такое.              Ганс неопределенно помотал головой. Неподалеку на земле блеснуло что-то красное, он едва успел заметить это краем глаза. Пробормотав «сейчас», он поднял подсветившийся предмет и опознал увесистый пистолет отца. «Да уж, без Адама я бы про него совсем забыл», — подумалось ему, и он тут же вспомнил, как легко и непринужденно Оникс защитил его от выстрела из этого самого пистолета.              — Он, наверно, все еще взведен, — сказала Шэлл. — Ты знаешь, как включить предохранитель?       — Нет…       — Давай сюда.       Порассматривав оружие пару секунд, она что-то на нем зажала, раздался щелчок, после чего пистолет был возвращен Гансу.       — Не знал, что ты умеешь…       — Что умею? С пистолетом? П-ф, то, что я дух, никак не значит, что ничего, кроме своих способностей, я не умею делать. Побегать по лесу с винтовкой я и без Оникса могу. Да и потом… убивать людей никогда не было таким уж сложным занятием что для духов, что для людей.               Немного удивившись настолько развернутому ответу, Ганс засунул пистолет в карман и подошел поближе к Уотану, все еще лежащему ничком на земле.       — Хэй, э-э-э… — это было очень неловко. — Как тебя взять, чтобы тебе было удобно?              Тот перевернулся на спину. Фиолетовые глаза перестали мигать и теперь просто потускнели. Под порванным в нескольких местах балахоном виднелось костлявое тело, так же покрытое черными трещинами, напоминающими каких-то насекомых. Ганс поежился. Тем не менее тащить Уотана за ногу не хотелось, это казалось каким-то ненужным издевательством, а нести отца самому было просто страшно.              — Что, я настолько отвратительный? — вдруг спросил Уотан.       — Нет, я просто…       — У тебя все на лице написано, — его голос больше не сбивался, но теперь просто был едва слышим.       — Прости, — почему-то вырвалось у Ганса, хотя извиняться он на самом деле не хотел.       — Делай, что хочешь, мне все равно.              Закусив губу, Ганс присел и неуверенно поднял Уотана, просунув одну руку под спину, а второй обхватив под коленями.       — Так удобно?              Тот не ответил, а только закрыл глаза. Поднимая его, Ганс надеялся, что Уотан схватит его за шею, чтобы было проще, но он этого не сделал, все еще пряча наиболее поврежденные руки в белой ткани. Благо он оказался совсем не тяжелым: буквально почти ничего не весил.              В это время Шэлл осторожно подняла отца и взвалила себе на плечи так, что его голова перегнулась через ее плечо. Если бы он был в сознании, то ему пришлось бы крепко за нее держаться, но Оникс делал всю нужную работу: неяркие желтые молнии опоясывали их обоих в нескольких местах, прижимая и удерживая отца и наброшенную ему на плечи шинель на месте. Его болтающиеся ноги Шэлл подхватила руками самолично.              — Он дышит, дышит, — заверила она, видимо, заметив обеспокоенный взгляд Ганса. — Я теперь очень хорошо это чувствую. Пошли.              Вначале нести Уотана было несколько неудобно: ему явно не пришлось по душе происходящее, и он все время шевелился. То вытягивал голову, заглядывая через плечо, то пытался устроить руки поудобнее, доставая и снова пряча их под балахоном, а то и вовсе болтал ногами. Пальцы Ганса утопали в белой ткани, он старался не касаться оголенной кожи Уотана, но когда это происходило, то чувствовал странную неприятную склизкость.              — Вот бы нас тут никто не увидел, — хмыкнула Шэлл. — А то потом напишут в газетах «сумасшедший мальчик и его летающий отец».              Ганс огляделся: по картинке мира вокруг пробежала красная поволока, но потом сразу же погасла.              — Здесь никого нет, — доложил он тихо.       — О, ты это с помощью Оникса? Умничка!       — Вот что с людьми страх за близких делает, — пробормотал Уотан.       — Что? — Ганс старался не заглядывать ему в лицо, уж очень жутко оно выглядело сейчас.       — Что-что… Оникс вдруг стал такой полезный, правда?       — О, пожалуйста, дружок, не говори мне, что когда твой отец придет в себя, ты снова станешь таким же грустным комочком нервов.       — Нет, я… не хочу сейчас об этом говорить. Да и вообще, — он обратился к Уотану. — Ты мне еще ничего не рассказал о том, что случилось.       — Долгая история…       — А если вкратце? — спросила Шэлл.       — Вкратце? — Уотан медленно моргал, будто ему хотелось спать. — Ну, вкратце — нас всех поимела Минни.       — Что? — Ганс даже остановился, а за ним встала и Шэлл. — Минни где-то здесь?       — Здесь, — Уотан пошерудил под тканью и вытащил круглый амулет, больше похожий на карманные часы, висящий у него на шее. — В этой штуке. Э-э-э… внутри. Карманные измерения, знаешь?       — А… как… что она там делает?       — Не знаю. Существует? Мне неизвестно, чем заняты Ониксы, когда на них никто не смотрит.       — Нет, как она туда попала?       — И откуда у вас эта хреновина? — вторила Шэлл.       — Сложная история… — Уотан вдруг затрясся и закашлялся, отчего Гансу пришлось перехватить его поудобнее. — Но могу сказать, Минни сейчас очень зла на мир, так что лучше… не будем ее трогать.       — Но как… почему? Мама знала, что Минни там? Как давно она там? Как… что случилось? — Ганс почувствовал, как у него дрожат губы.       — Вот видишь, я же сказал, коротко не выйдет.       — Шэлл, как мы можем его… подлатать? — подобрал он наконец слово.       — Не знаю, надо подумать… Обычно мы просто ждем.       — У меня нет столько времени.       — Мальчик, твоя мама давно мертва, а Минни никуда не денется отсюда. У тебя полно времени, — Уотан спрятал амулет. — Да и вообще… я не стану рассказывать тебе больше, пока ты не обдумаешь одну мысль.       — Какую?       — Твоя мать никогда тебя не любила, — изрек он. — Да и… не хотела в общем-то.       — Это неправда! — почти что инстинктивно воскликнул Ганс.       — Ну… мне так-то без разницы, веришь ты мне или нет. Но без твоего смирения с этой мыслью я не смогу рассказать все остальное.       — Почему?       — Потому что с этой мысли все и началось.              Ганс на пару секунд задумался. Захотелось изо всех сил швырнуть Уотана на землю за такие слова. Шэлл подошла поближе.       — Прости, я… я не знала. Я бы тебе такое сказала, если бы знала Хлою лучше.       — Тебе не нужно извиняться. Потому что это неправда. Так не может быть. Я хорошо помню маму. Я помню, как она играла со мной, как она…       — Уверен, что помнишь? — перебил его Уотан. — Память — штука сложная, знаешь ли.       — Ты… ты это нарочно, да? Хочешь, чтобы у меня крыша поехала? Ты же этот… дух Безумия, да?       — Нет, как раз таки желательно, чтобы у тебя ничего никуда не ехало. Именно поэтому я тебе рассказал об этом. Узнал бы ты позже — чувствовал бы себя еще более обманутым.       — Но… я…              Копаться в памяти прямо сейчас не было ни смысла, ни времени. Отец все еще висел у Шэлл на плечах, такой же бесчувственный, как и до этого. Так же, как и до этого, ему нужна была помощь. Шэлл все еще была здесь, такая же задорная, как и вчера. А дома ждал бардак в комнате отца, виновника которого они так и не нашли. И это поле никуда не исчезло. Ничего вообще не изменилось от слов Уотана. А почему оно должно было измениться?              — Неправда, — повторил Ганс и решительно пошел дальше.       — Как хочешь, — ответил Уотан едва слышно и закрыл глаза.       

      ***

             Дальнейший путь до забегаловки, неподалеку от которой стояла отцовская машина, они преодолели почти совсем молча. Уотан на руках у Ганса наконец-то угомонился и будто заснул, уложив голову ему на плечо. Сам Ганс шагал на удивление быстро, даже Шэлл стала от него отставать. Несколько раз она пыталась заговорить с ним о чем-то отвлеченном, но разговор не клеился.              «Нужно поговорить с Адамом». Мысль окончательно укрепилась в сознании. В прошлый раз они встретились в Белой комнате, но можно ли сделать это как-то по другому, не вызывая подозрений? Ведь если он придет домой и вдруг покинет Шэлл и Уотана, они наверняка что-то заподозрят. А если Адам подтвердит, что… нет. Лучше не думать об этом, стоит сначала хотя бы добраться до него.              Уотан ведь может просто лгать, настраивать его против уже мертвой матери… зачем-то. И все это связано с Минни… Видел ли он вообще когда-нибудь эту Минни? Ведь, по идее, если она такой же Оникс, как Адам, да еще и «выпущенный», то Ганс обязан был ее видеть хоть раз в жизни.              Мама в его памяти представлялась замкнутой, немного застенчивой и, может быть, даже холодной временами, но Ганс никогда не чувствовал истинной неприязни от нее. Просто такой был у нее характер, что уж тут поделаешь.              Надо просто прекратить об этом думать, прийти домой, как-то связаться с Адамом и, вполне возможно, он что-то подскажет. Слишком уж он загадочно себя вел в прошлый раз. Да и вообще лучше сосредоточиться на живом отце, чем на мертвой матери. Ганс поджал губы и слегка потряс Уотана на руках:              — Эй! Проснись...       — М-м-м… еще пять минут, — не открывая глаз, ответил тот.       — Ты можешь доказать мне вот это, что сказал про моего отца? Что его душа повреждена и сама восстановится?       — Я бы доказал тебе, но лучше не соваться сейчас ему в голову. Видишь, ему и так плохо. Обещаю, что он придет в себя.       — Ты уже говорил это. Как я… как мне доверять тебе, я только что тебя встретил?       Уотан лишь пожал плечами и тут же поморщился.       — Ты можешь вызвать ему врачей, но они ничего не найдут, мальчишка. В этом мире проблемы с головушкой никому не интересны.              Ганс немного помолчал, а затем посмотрел на Шэлл:       — А ты что скажешь? Мы можем… доверять ему, да?       Она тоже ответила не сразу.       — Ну, Уотан у нас Безумие, он вроде разбирается в таких вопросах. Я… — по ее голосу Гансу показалось, что она чем-то напугана. — Да, мы можем. Доверять этим алхимикам я бы не стала в любом случае.       — Алхимикам? Которые изучают Долину?       — Угу.       — Почему?       — Ну… люди ненадежны.              Ганс опустил взгляд на снова замершего у него на руках Уотана.       — А духи надежны?       — Ну, по крайней мере, нам не нужны всякие штуки, которые нужны людям, и которые, собственно, и делают их ненадежными.       — В каком смысле?       — Например, ты можешь пользоваться целым Ониксом, а я только одним желтым осколком. Но мне не хочется твоих способностей. Не потому, что они сложны или вроде того, а просто потому, что они мне не нужны. Да и потом, я всегда могу попросить о помощи своих братьев и сестер. Мы все единый Оникс в конце концов. Ну, или… мы были одним Ониксом, пока Кайю не заменили Эдитой. Хм… А вот людям наверняка всегда хотелось бы больше. Понимаешь?       — Наверное…       — Ну, и… мы бессмертны, так что… чего нам такого может хотеться?       — Ты не ответила на мой вопрос.       — А? Про надежность? Мне трудно ответить, дружок. Теперь, когда Кайю сбежал от нас, как я могу говорить про надежность…              Наконец на горизонте показалось небольшое здание забегаловки, и Шэлл ускорилась, видимо, не желая продолжать этот разговор. Тема Кайю ее сильно тревожила, и Ганс не мог ее винить. Ему трудно было представить, каково это: прожить с кем-то бок о бок сотни, а, может, и тысячи лет, но вот чувство того, что кто-то тебе близкий все бросил и сбежал без объяснения, ему было знакомо. Правда, было не совсем понятно, какое именно чувство одерживает над Шэлл верх: грусть от потери брата или злость на предателя семьи. Или же Ганс всего лишь перенес ее мышление на человеческое, и на самом деле она проявляла сугубо «технический» интерес: хотела лишь знать причину ухода Кайю из Долины.              Машина отца оказалась припаркована за забегаловкой так, чтобы ее не было видно со стороны дороги. Осматривать само здание Гансу не хотелось: во-первых стоило побыстрее попасть домой, а во-вторых, заброшенное место с разбитыми окнами и дверями не вызывало приятных чувств. Да и Уотан на руках мешал.              Шэлл звякнула ключами.       — В кармане у него нашла, — пояснила она.       Они остановились рядом с автомобилем.       — Э-э-э… из нас троих ты водишь, Шэлл, — медленно произнес Ганс.       — Я могу, конечно, — ключи зависли в воздухе прямо у нее перед носом. — Но ты же видишь, какая я сейчас.              И правда, к Шэлл ведь так и не вернулся ее образ девушки гонщицы с тех пор, как Гансу ее «убил». Она все еще напоминала каменную статую с яркими как фонари желтыми глазами и такими же желтыми прожилками по всему телу. Кроме того, Ганс вдруг поймал себя на мысли, что она, по сути, голая, и отвернулся, слегка смутившись. Странно, что он обратил внимание только сейчас. Шэлл, видимо, поняла его эмоцию, и рассмеялась.              — В любом случае, в таком виде мне лучше никуда не ездить. Я могу быть либо невидимой, либо такой. Так или иначе, но людишки будут пялиться.       — Да уж… — Ганс упрямо сжал губы. — И что делать?              Уотан открыл глаза и заворочался, доставая поврежденные руки из-под одежды. Грустно осмотрев свои черные пальцы, он пробормотал:       — Ненавижу быть бесполезным… — а потом продолжил уже громче. — Значит, ты у нас сегодня главный волшебник, парнишка.       — А что, с твоими силами я могу что-то сделать?       Медленно моргнув и не ответив ни «да», ни «нет», Уотан просто кивнул на Шэлл, уже открывшую дверь машины и аккуратно усаживающую туда отца:       — Наложи на нее кого-нибудь… кого ты знаешь.       — Наложить? В каком смысле?       — Ну… — Гансу показалось, что Уотан устало вздохнул. — Есть кто-то, чью внешность ты хорошо помнишь?       — Дядину, наверное…       — Вот вспомни его и как бы… наложи его образ на Шэлл. Чтобы для других она выглядела, как твоя дядя. И… он мог бы нас довезти, чтоб не пристали.       — А… хорошо. Я попробую.              Точно не зная, как поступить с Уотаном, Ганс обошел машину и осторожно посадил его на свободное сиденье, чему тот явно удивился, но ничего не сказал. Шэлл встала перед ним, уперев руки в бока.       — Ну давай, я готова.       — Э-э-э…              Судя по тут же вспыхнувшим на кистях рук узорам, Адам понимал в этом больше, чем сам Ганс. Очередное подтверждение этого факта вызвало неприятное чувство манипуляции, но Ганс тут же подавил его. Сейчас было не время для этого. Узоры обволокли Шэлл с ног до головы, перекрыв ее желтый своим фиолетовым, а затем и вовсе превратились в фиолетовую же дымку, полностью скрывая ее тело. Она захохотала, сквозь смех едва выдавив слово «щекотно», а когда дымка рассеялась, перед Гансом стоял дядя Магнус такой же, каким он видел его в последний раз: в сером плаще, фуражке и неизменных черных перчатках на руках. Единственным напоминанием, что это все же не он, стала блестящая фиолетовая спираль закрутившаяся вокруг правого уха.               — А… это…       — Это не видно людям. Это тебе, чтобы ты не забыл, кого заколдовал, — Уотан окинул «Магнуса» скучающим взглядом. — А вообще… если неуютно, можно и не смотреть на него так… Хм…              Поморщившись, он высвободил поврежденную руку из-под одежды и лениво махнул ею перед своим лицом. Ганс кивнул и сделал то же самое: теперь вместо Магнуса он снова видел Шэлл, но все с той же спиралью вокруг уха.              — Тебе нормально? — спросил он.       — Все отлично, — Шэлл усмехнулась и потерла ладони друг об друга. — Ну, что, можем ехать?              Ганс взглянул на отца, пристегнутого ремнем на заднем сиденье.       — Да. Я сяду с ним рядом и… э-э-э… буду придерживать его.       — Поняла, — выражение лица Шэлл было тяжело считывать в ее «каменном» обличии, но, кажется, она смотрела сочувствующе. — Я поеду осторожно.       — Спасибо.              В какой-то момент Ганс догадался послать ворона вперед: посмотреть, что там в доме, вдруг Берта уже вернулась, и тогда придется выгнать ее снова, чтобы занести отца в дом. Шэлл похвалила за находчивость, и из ее уст это прозвучало так легко и непринужденно, что он невольно улыбнулся. Она была совсем не похожа на те рассказы о духах, что им из года в год вдалбливали в школах. Духов описывали, как могущественных, высокомерных созданий, которые благоволили людям только если те усердно молились или даже приносили жертвы в их честь. Что ж, может быть, это только Шэлл оказалась такой, а ему попросту повезло с ней. Жутковатый эпизод с Дирком лучше было не вспоминать.              Поле сменилось городом, за окном проплывали дома и люди. На их машину никто не обращал внимания, и Ганс несколько раз проводил себе рукой перед глазами, напоминая о том, как сам заколдовал Шэлл. Образ дяди за рулем с фиолетовой загогулиной за ухом оставлял странное неприятное чувство, которое трудно было объяснить. Чувство… фальшивости. Об этом, как и о Дирке… как и о маме лучше было сейчас не думать. Благо сосредоточиться на отце было не так уж сложно, Ганс сидел к нему вплотную и то и дело проверял, дышит ли он, прикладывал ладонь к холодному лбу. Ничего не происходило.              — Уотан, ты… ты точно уверен, что с ним все будет в порядке? У него даже лоб не горячий.       — Да, — послышался глухой голос Уотана с переднего сиденья. Самого его из-за маленького роста совсем не было видно. — Он не горячий, потому что он не болен.              В ответ Ганс лишь вздохнул.       

      ***

             Берты в доме не оказалось, и Ганс впервые в жизни самостоятельно открывал ворота для машины. Стоило ему коснуться металла, как желтые молнии услужливо вспыхнули на кончиках пальцев, так что усилий он почти не прилагал. Шэлл заехала. Когда хотела, она вполне могла водить аккуратно, Ганс мимолетно подумал, что придерживать отца ему почти не пришлось. Шэлл выскочила наружу и подбежала, пока он запирал ворота обратно.              — Я вижу, ты даже тут Ониксом себе помогаешь, приятель.       — Да, я… — Ганс взглянул на свои руки и опустил их. — Я как-то даже не задумался об этом.       — Это хорошо! — Шэлл погладила его по плечу. — Так и должно быть.       — Спасибо…              Они вернулись с машине, и Шэлл осторожно вытащила отца наружу. Было так странно и неестественно видеть человека просто зависшим в воздухе, но Шэлл делала все очень аккуратно и неторопливо, отлично управляясь с собственной силой. Хотя чему тут было удивляться: за то время, что она жила, она наверняка изучила все возможные ее применения.              Уотан так и продолжал полулежать на переднем сиденье. Ганс хотел снова взять его на руки, чтобы отнести в дом, но тот буквально зашипел словно змея и пробормотал что-то похожее на «я сам», так что пришлось оставить его в покое. Нагнать Шэлл удалось уже у дверей спальни, где Ганс стащил с отца ботинки, чтобы его можно было уложить в постель. В момент, когда голова коснулась подушки, лицо отца вдруг искривилось: брови резко нахмурились, а губы приоткрылись, как для глубокого вдоха, отчего показалось, что он может сейчас прийти в себя, но нет: отец издал лишь болезненный стон и снова расслабился. Ганс накрыл его одеялом под самый подбородок и сел рядом, не зная, что делать дальше.              На пороге комнаты показался пошатывающийся Уотан. Одна из его почерневших рук совсем повисла, похожая на сломанную ветку, и он придерживал ее другой. Шэлл подскочила к нему.              — Ой, братец, ты что-то… разве не должно становиться лучше?              Тот лишь покачал головой и прислонился к дверному косяку. Шэлл вдруг воскликнула;       — О! Я знаю, что делать! Что если мы принесем тебе тех камней из пещеры Джиноры?       — Они что, все еще там? — Уотан в итоге улегся прямо на входе, Ганс едва расслышал его голос.       — Да, я видела. Э-э-э… ну мы же там дверь оставили, помнишь? Камни-то фиолетовые, прямо как ты. Думаешь, поможет?       — Наверное…       — Отлично! Не уходи далеко, — она посмотрела на Ганса. — Пойдем.       — Я? Э-э-э…       — Пойдем-пойдем, — Шэлл подошла ближе и взяла его за локоть. — Не надо тебе тут сидеть грустить, это ты еще успеешь. Лучше поможем Уотану.       — Хорошо… — Ганс встал на ноги. — А разве пещера Джиноры не завалена?       — Завалена, да не совсем. Пошли.              Она подошла к шкафу и распахнула его, но вместо одежды оттуда полился белый свет. Ганс оглянулся на Уотана, а затем проследовал в Белую комнату.       — Разве в пещерах есть двери?       Шэлл лишь пожала плечами, быстрыми шагами пересекла комнату и открыла следующий проход.       — Милости прошу.              Еще не ступив наружу, Ганс увидел сверкающие в темноте фиолетовые камни на той стороне. Они с Шэлл и правда вышли прямёхонько в пещеру. По крайней мере, в какую-то ее часть. Как только дверь в Белую комнату захлопнулась и ее свет исчез, камни засияли еще ярче. Плотно покрывая своды пещеры, они напоминали сотни мерцающих звезд неверного магического цвета.              Ганс обернулся. Дверь, из которой они вышли, была попросту прислонена к каменной стене. Заметив его замешательство, Шэлл усмехнулась:       — Я украла дверь со стройки. Ничего личного, просто нужен был проход.       Только сейчас Ганс заметил, что пещера не только маленькая, но еще и не имеет выхода. Похоже, это был один из закрытых заваленных участков.       — Так… ты это сделала?       — Что?       — Ты обрушила пещеру?       — Да. Э-э-э… это было… пять лет назад? Шесть?       — Зачем?       — Вообще-то меня сам Уотан попросил это сделать. Он сказал, что эти камни как-то связаны с его силой, и ему надоело, что люди пытаются ее красть. Что-то такое…              Шэлл развела руками.       — В общем, давай, дружок, ломай, круши. Только аккуратно.       Ганс схватился рукой за ближайший камень, и тот покорно хрустнул под пальцами, на миг окутанный желтыми молниями.       — А сколько нам надо, Шэлл?       — Не знаю. Наверно, немного. Много мы и не унесем.              Он кивнул и невольно перевел взгляд обратно на камень. Несмотря на то, что обычные выступы пещеры были острыми, эти магические камни росли гладкими, по форме напоминая капли. Свечение же исходило из чего-то внутри них, билось, словно маленькое фиолетовое сердечко. Ганс заметил это еще в детстве, но особо не придавал значения. А теперь стоял и не мог оторвать взгляд от этого мерцания.              Такие же светящиеся фиолетовым узоры пролились из-под камня на ладонь, зайдя чуть дальше запястья, и не успел Ганс испугаться, как откуда-то донесся далекий голос: «Неужели тебе и правда было все это так дорого, Кайю?..» Ганс вздрогнул.       — Ты это слышала?       — Что?       — Слова…       — Нет, какие слова?              Шэлл пожала плечами и сама сорвала со стены камень, пригляделась к нему, но ничего больше не сказала. Похоже, она не слышала. Ганс закусил губу и снова сжал фиолетовое сердечко в ладони. Голос повторил то же самое, кто-то обращался к Кайю, которого здесь не было и близко. Голос сокрушался и дрожал, будто тот, кто говорил, собирался вот-вот заплакать.              Все еще шокированный, Ганс отломал следующий камень, сжал его, но ничего не произошло. Аккуратно положив его под ноги, он перешел к следующему. Определить на глаз, какие из них говорящие, казалось невозможным, так что пришлось просто срывать все подряд и бросать под ноги.              — Эй, что ты делаешь? — спросила Шэлл. — Мне кажется, пары-тройки будет достаточно.       — Они разговаривают. Там… кто-то говорит. Я хочу послушать еще.       — Камни? Как это… а, я поняла. Что говорят?       — Кто-то… обращается к Кайю. Кто-то…              В этот момент очередной оторванный от свода пещеры камень заговорил: «Новый дух Войны вот-вот придет на поле…» И Ганс узнал голос Уотана. Этого, наверно, стоило ожидать — все же вся пещера была залита фиолетовым светом, но он почему-то всегда думал, что раз камни называются джинорианы, то имеют отношение только к Джиноре.              Ганс снова достал первый камень, и тот покорно отозвался обращением к Кайю. Это чем-то напоминало запись пластинки или плохо настроенное радио, где голос диктора тонул в помехах. Но все равно трепещущее отчаяние в слове «дорого» чувствовалось отчетливо. Так кстати вспомнилась фраза Шэлл про «высокие отношения» Кайю и Уотана. Было ли это насмешкой с ее стороны?              Новый говорящий джинориан пришлось искать долго, Ганс сломал почти всех его собратьев, и на этот раз Шэлл не мешала и ничего не говорила, наоборот, молча наблюдала за его действиями. И вот, когда уже стали одолевать сомнения, очередное фиолетовое «сердечко» заговорило: «Я буду глушить голоса столько, сколько смогу. Прощай… Кайю…»              Уотана почти не было слышно, последние два слова Ганс, по большей части, додумал сам в попытке выудить что-то из помех. Возможно, Уотан шептал, но теперь уже сказать было трудно.       — Что там? — спросила Шэлл тихонько.       — Э-э-э… здесь Уотан. Его голос доносится из камня. Я… я не знаю, как это, но он что-то говорил Кайю. Прощался с ним.       — Вот как, — она скрестила на груди каменные руки. — Интересно.       — Что-то не так? Ты этого всего не слышишь, да?       — Не слышу. Я не могу слышать, это не моя… не моя область. Все, что фиолетовое — принадлежит Уотану. А ты хозяин Оникса — ключ от всех дверей, так что…       — Я понял.              Оставшиеся джинорианы хранили молчание. Три особенных Ганс рассовал по карманам и еще парочку по наставлению Шэлл, которая «не хотела таскать лишнее», взял в руки. Окинув взглядом потемневшие без камней своды пещеры, Ганс почувствовал себя неуютно, словно вор, присвоивший себе что-то священное. Шэлл, заметив его замешательство, поспешила успокоить:              — Вырастут новые. Они постоянно растут, мы никак не можем их извести.       — А… а когда они появились? — Ганс вдруг поймал себя на мысли, что никогда не задавался этим вопросом.       — Лет… тридцать назад? Может, сорок. Да, скорее, сорок. Мы ведь и не сразу их заметили. По крайней мере, несмотря на их название, во времена Джиноры ничего тут не светилось. Пошли уже, посмотрим, как там мой братец.       — Стой. Слушай… а я же могу спросить у него, что это за слова? Ведь он говорил это сколько-то лет назад, получается так.       Шэлл усмехнулась.       — Спросить-то можешь, конечно, но Уотан у нас парень настроения, он может тебе и не ответить. А, как я понимаю, настроение у него сейчас довольно хреновое.       — Ладно, пойдем.              К их возвращению Уотан скрутился калачиком на полу и что-то беспокойно бормотал себе под нос. Чернота добралась до одежды и буквально разъела ткань, обнажив костлявые плечи и руки, покрытые россыпью мелких шрамов, порезов и следов плети. Мелкие закрученные узоры то и дело вспыхивали на теле, на миг перекрашивая черные раны в яркий фиолетовый и тут же потухая. Возможно, так Оникс пытался залечить дрожащего от каждого такого мерцания Уотана, но попытки выглядели безуспешными.              Ганс молча протянул ему камень, но Уотан не пошевелился, продолжая шептать. Встав напротив, Шэлл легонько пнула его под бок пальцами ноги.       — Братишка, обрати свое бесценное внимание на нас.       — Да-да…              Уотан завозился и попытался натянуть ошметки белого балахона себе на голову, подтянув его вверх и открыв худые как спички ноги с выпирающими костяшками. Мельком взглянув на черный шрам-кольцо на одной из них, Ганс тут же отвел взгляд. Шэлл же, не особо церемонясь, ногой перевернула Уотана на спину, тот от неожиданности даже вскрикнул и уставился в потолок.       — Ладно, ладно… — он закряхтел, упираясь рукой в пол, отполз к стенке и прислонился к ней. — Ты и мертвого из могилы достанешь…       — Ну, ты не в могиле, так что для меня это в два раза проще.              Уотан взял джинориан, и Ганс на секунду представил, что он сейчас возьмет и откусит от него кусок. Но этого не случилось. Уотан положил джинориан на одну ладонь и накрыл другой, не сжимая, и переплел пальцы, подняв руки так, словно собирался молиться. По запястьям к локтям побежали мелкие узоры, покрывая черноту, а ладони совсем сомкнулись — камень исчез, хоть его даже не сжимали. Тем временем вереница ярких завитушек плотным ковром усеяла обе кисти, но стоило Уотану дернуть руками, как они побежали дальше, забрались под потрепанный балахон, оставив после себя белые дорожки на чернеющей коже.              Через пару секунд узоры добрались до шеи и двумя большими спиралями закрутились у Уотана на щеках. Ганс вдруг вспомнил, как такими же завитушками Рита дорисовывала румяна у девочек в раскрасках и потом с серьезным лицом объясняла, что именно этого тут не хватало. Хорошее было время…              Тихое клацанье заставило Ганса отвлечься от мыслей: Уотан держал себя за подбородок двумя пальцами, а щелкнули, очевидно, его резко сомкнутые зубы. Фиолетовый цвет заполонил трещины, что шли от уголков губ к ушам, последние черные капли стекли на шею. От жутких рытвин на лице остались лишь заметные борозды-шрамы, теперь продолжающие губы Уотана в странной ухмылке. До Ганса вдруг дошло, что подбородок он только что придерживал не просто так, а чтобы «склеить» разорванные щеки.              — Хм, действительно лечит, — Шэлл задумчиво склонилась над Уотаном. — Как ты?       Он ничего не ответил, только с мольбой в до сих пор беспокойно мерцающих глазах уставился на второй джинориан, что держал Ганс.       — О, так ты прожорливый, братец.              Со вторым камнем все пошло как-то быстрее и вскоре на руках Уотана остались лишь темные прожилки, похожие на выступающие вены, и несколько неприятного вида трещин в изгибах пальцев и запястий, но сами руки почти вернули себе изначальную снежную белизну. Глаза наконец перестали сверкать и приобрели стойкий темно-фиолетовый цвет. Даже разодранный балахон и тот снова прикрыл худые плечи.              Ганс хотел было отдать ему еще один «безмолвный» джинориан, но Уотан отказался, пробормотав что-то про «перегруженный осколок». Затем, пошатываясь, встал на ноги, спрятал руки в складки балахона, исподлобья посмотрел сначала на Шэлл, потом на Ганса и протянул еле слышно:       — Спаси-и-ибо…       Шэлл улыбнулась.       — Так… что будем делать теперь?              Повисла неловкая пауза, так как Ганс наконец смог всмотреться в образ Уотана внимательнее, вдруг осознав, что видит в нем что-то отдаленно знакомое, будто раньше встречал его в глубоком детстве. И одновременно его внешний вид вызывал неприятное, отталкивающее чувство неестественности. Может, дело было в его откровенно невысоком, детском росте — даже Гансу он едва доставал макушкой до плеча — но при этом взрослом серьезном выражении лица. Возможно, этот эффект только усиливался за счет абсолютной белизны его образа — от ресниц и бровей, почти невидимых на бледном лице, до одежды и волос.              Очевидно, заметив взгляд Ганса, Уотан снова заговорил, так же негромко и осторожно:       — Давным-давно, когда я был… среди людей, это называли призрачной хворью.       — Не бойся, дружок, это не заразно. Тем более, наш Уотан вообще мертвый, от мертвых тем более не заразно, — хохотнула Шэлл за спиной.       — Я знаю, что это, просто… я никогда раньше не видел этого вживую.              Оглянувшись на безмятежного отца, Ганс сжал кулаки. Неважно, как выглядел этот Уотан, он точно знал гораздо больше, чем говорил, и явно не только про маму.              — Теперь пусть он докажет мне, что отец придет в себя. Что… что действительно нужно просто ждать.       Уотан скрестил руки на груди.       — Как я докажу тебе это? Ну… я же сказал, Минни умудрилась повредить его душу, но они восстанавливаются сами, так что…       — Покажи мне его душу. Что это значит — повредить душу? Как это выглядит?       — Э-э-э…       — Шэлл сказала, что ты можешь вселяться в людей, так? Видеть… э-э-э… что происходит у них в голове? — нашел правильную формулировку Ганс.       — Я могу.       — Значит, и я могу, правильно? Я же хозяин Оникса.       — И ты можешь, — интонация Уотана была ровной, как водная гладь в штиль.       — Тогда покажи мне… что у него в голове.       — Стена, — последовал негромкий ответ. — У него там стена. Я наблюдал его душу издалека.              Ганса на секунду посетила мысль, как, должно быть, безумно звучал бы этот разговор для кого-то, кто не понимал бы, о чем речь.              — Я тоже хочу посмотреть на стену. Покажи мне, — повторил Ганс с нажимом.       — Ладно. Но есть правила.       — Какие еще правила?       — На самом деле их нет, просто если ты будешь делать всякую лабуду, пока мы будем там, то сам навредишь ему. Ты хочешь этого?       — Нет.       — Тогда первое: ни в коем случае не паникуй. В сознании у людей встречаются разные вещи, явления и… — он посмотрел на спокойное лицо спящего. — В общем, можно наткнуться на кучу всякого пугающего и необъяснимого. Каким бы страшным это ни было, оно никак не может тебе навредить, мальчишка. И второе. Ты когда-нибудь был на выставке?       — На выставке чего?       — Чего угодно.       — Ну… да. На школьной выставке был однажды.       — Какое там главное правило?       — Э-э-э… не воруй экспонаты?       Шэлл засмеялась. Ганс оглянулся на нее и развел руками:       — Что? Я помню, там была работа какой-то девочки, на которые она налепила стеклянные камушки, так в конце выставки дети все эти камушки растащили.       — А ты?       — И я тоже взял один, — Ганс шаркнул ногой по полу.       Шэлл рассмеялась еще сильнее. Уотан недовольно качнул головой и сказал:       — Да, ты почти угадал, мальчишка. Только вместо «не воруй» — «не трогай». Ничего не трогай там, пока я не разрешу. Тебе, может, это и не принесет вреда, а вот твоему папаше — вполне.       — Э-э-э… хорошо.       — Ладно. Теперь ты готов. Наверное.              Уотан выпростал из белых рукавов худые руки и подобрался поближе к голове отца. Темные фиолетовые узоры медленно и неохотно поползли от локтей к запястьям и кончикам пальцев. В полутьме комнаты они казались почти черными. Может быть, тех двух джинорианов все же было недостаточно.              — Ты должен будешь положить одну ладонь ему на грудь, а другой рукой двумя пальцами зажать висок. Оникс сделает все за тебя. Так, что еще… — Уотан навис над спящим отцом и внимательно рассматривал его лицо. — А, точно! Шэлл, он когда упадет, перетащи его вон на кресло, чтоб ничего не случилось.       — Куда я упаду? — спросил Ганс встревоженно.       — Если будешь сидеть, как я, то прямо ему на грудь упадешь. Переносит-то не твое тело, а твою душу. Тело тут останется и само по себе заснет, пока ты не вернешься. Так что будет лучше, если Шэлл тебя куда-нибудь оттащит. Так, ну я вроде все сказал. Увидимся там.              Ганс успел заметить, как узоры на руках Уотана блеснули, а затем он просто исчез, оставив лишь быстро растворившуюся фиолетовую дымку. Они с Шэлл переглянулись.       — Расскажешь мне потом, чего там интересного, — сказала она, улыбнувшись.              Ганс кивнул и склонился над отцом. У того за ухом появилась фиолетовая завитушка, точно такая же, как была у Шэлл, когда он «превратил» ее в дядю Магнуса. «Значит ли это, что я могу разглядеть это постороннее управление в любом человеке?» — подумал Ганс, кладя руки, как ему сказали. Его узоры вспыхнули намного более охотно и блестели гораздо ярче, чем те, что были на руках у Уотана. Дыхание отца сбилось, но сам он не шелохнулся. Как только узоры достигли кончиков пальцев, Ганса ослепило ярким светом, а затем кто-то будто толкнул его в спину, прямо в калейдоскоп переливающихся картинок и образов.              Рассмотреть что-либо он не смог: слишком уж быстро это случилось, после чего его резко вытолкнуло на пол. Больно не было, хотя Ганс неплохо так приложился коленями и локтем о поверхность. Зато внезапный раскат грома он услышал так ясно, что невольно вскрикнул и отскочил назад, наткнувшись спиной на что-то твердое.              — Спокойно, спокойно, мальчишка, — раздался рядом голос Уотана.              Кое-как встав на ноги, Ганс смог осмотреться. Хотя, собственно, осматривать здесь было особо нечего. Они с Уотаном оказались около стены из серого камня, похожей на ту, что окружала дом в реальном мире. Из-за стены виднелся столп дыма, но больше ничего. Ганс повертел головой: стена продолжалась в обе стороны и конца с этого места он не видел. Да и далеко от стены тоже было не отойти: они с Уотаном и так стояли у самого обрыва этой странной… летающей платформы посреди бесконечного пространства.              Учитывая внезапную бедность окружения, это пространство тоже можно было счесть за диковинку. Скорее, оно напоминало огненный закат сразу со всех сторон. Будто где-то там, далеко, горел страшный пожар, но им виднелась лишь его тень. В оранжевом полотне проплывали темные силуэты туч, периодически била молния, на миг окрашивая небо в фиолетовый и выделяя какие-то другие летающие в пространстве предметы. Но уже через секунду они все утопали в пламени вечного заката, так что рассмотреть их толком не удавалось. За молнией, как и ожидалось следовал гром, жуткие раскаты которого заставляли мурашки пробежаться по спине.              — Что это… что тут происходит?       — Ничего, — Уотан разлегся на полу, раскинув руки в стороны.       Только сейчас Ганс обнаружил, что пол под ногами — действительно паркетный пол, как у них дома, только весь какой-то выцветший, грязный и кое-где с отсутствующими дощечками.       — Нет, серьезно, что это?       — Ганс, это стена. Стена, это Ганс. Поздравляю со знакомством.       — Но что это значит? Тут должно быть… что-то еще, разве нет?              Уотан что-то сказал, но его слова заглушил очередной раскат грома, так что Гансу пришлось переспросить.       — Я говорю, это значит, что твой отец не хочет тебя видеть. Ну, не только тебя, но и вообще кого бы то ни было.       — Ты знаешь, что за стеной?       — Там — место, где, очевидно, сидит душа твоего отца. Э-э-э…       — И как выглядит это место?       — Как угодно.       — Ты что, издеваешься?       — Нет, мальчишка, — в голосе Уотана просквозило раздражение. — У меня сейчас нет сил издеваться над тобой. Я говорю правду. Я не был там, я не знаю, как выглядит это место. Даже если бы мы зашли туда, то сразу определить, где оно, будет невозможно. Это может быть… кресло в кабинете, дерево, шкаф, пряничный домик, огромная чашка, воздушный шар, маяк, озеро, буквально, что угодно.       — Я не понимаю.       — У разных людей это место… ладно, давай как-нибудь назовем его… скажем, кресло пилота? В общем, оно выглядит по разному. Мне не нужно искать его, потому что я могу создать свое собственное в любом удобном мне месте и перехватить управление, когда захочу и у кого захочу. Ну, кроме тебя. Тебя Оникс защищает.       Уотан фыркнул.       — А разрушить стену ты можешь?              Снова прогремел гром, заглушая и вопрос Ганса и ответ Уотана, после чего Уотан вскочил на ноги и раздраженно воскликнул, глядя куда-то вверх:       — Так, ну-ка не мешай мне разговаривать!       Он тряхнул сверкающим кулаком, горстка фиолетовых искр сорвалась с костяшек пальцев, и движение странных облаков по огненному небу вдруг остановилось.       — О, вот так оно греметь не будет. Пока я тут. Так что ты хочешь?       — Можно ли разрушить стену?       — Да. Но не нужно.       — Это… это будет что-то плохое?       Уотан разочаровано покачал головой.       — Ты безнадежен, мальчишка. Не надо меня расстраивать. Посмотри вокруг.       — Да-да, я понял, будет что-то плохое.       — Будет не просто что-то плохое, а очень плохое! На самом деле стену разрушить очень легко — она метафорическая. По сути, ее вообще нет. Она существует не для того, чтобы нас не пускать внутрь.       — Тогда зачем она?       — Стена существует, потому что она чем-то важна для твоего отца. Для… для его внутреннего мира. Если мы разрушим ее — мы уничтожим ее смысл, то есть ту часть сознания твоего отца, которую она занимает. А чем больше у него разломанных объектов в сознании, тем ближе он к грани безумия. Ты хочешь, чтоб он с ума сошел?       — Нет…       — Ну вот ничего и не трогай, — Уотан опустил плечи. — Твой отец умирает. Ты правда думал, здесь будет что-то хорошее? Болезни тела тоже могут сильно влиять на сознание.       — Ясно, — Ганс посмотрел в пол. — Я думал… я думал, я смогу ему помочь.              Уотан поджал губы, и его голос впервые за весь разговор из раздраженного стал странно-печальным:       — Я тоже так думал. Но мы правда ничего не можем сейчас для него сделать, только ждать.       — Может… может, здесь есть дверь?       — Сомневаюсь. Но ты можешь поискать для интереса. А я полежу с твоего позволения.       С этими словами он снова улегся на пол, вернее, даже не улегся, а, скорее, резко упал навзничь, отчего Ганс вздрогнул, но потом подумал, что Уотану просто не больно падать, так зачем тратить лишние силы на то, чтобы сесть, а потом лечь.              Постояв еще пару секунд раздумьях, Ганс все же повернулся к стене и побежал вдоль нее, касаясь пальцами шершавого камня. В какой-то момент стена сменилась огромной баррикадой из школьных парт, точно такой же высокой, так что через нее было не перелезть, да и ничего не разглядеть. После парт внезапно начался частокол, такой, каким раньше, много лет назад, ограждали поселения. Ганс все бежал и бежал, рассматривая острые колья наверху, постепенно понимая, что не устает. Частокол поменялся на новую стену из красного камня, больше похожую на оборонительную. Кажется, такими стенами был когда-то окружен Грауден.              И, наверно, это могло бы продолжаться еще долго, если бы в стене вдруг не обнаружилось прямоугольное отверстие, чуть выше уровня глаз. «Бойница», — кое-как вспомнил Ганс. Конечно, через нее мало что можно было увидеть, но попытаться стоило. Он привстал на цыпочки, а затем и вовсе попытался вскарабкаться по неровным камням, но пальцы соскальзывали, а ноги было почти некуда поставить. Пришлось смотреть так.              Собственно, единственное, что удалось четко рассмотреть через узкую прорезь — это было гигантское дерево с красной кроной где-то вдалеке. Корней Ганс не видел, только верхнюю часть толстого ствола и развевающиеся от неведомого ветра листья. А листья ли это были? Он изо всех сил напрягал зрение, но понять, что не так с деревом, не мог.              Подумав, что, возможно, так удастся увидеть больше, Ганс принялся подпрыгивать на месте, но кроме дерева, ничего не попадало в узкий проем бойницы. К тому же у него оказался довольно длинный ствол, так что прыжок не позволил разглядеть даже корней.              Ганс уже хотел бежать дальше (вдруг попадется другая бойница), как вдруг мимо прорези с той стороны прошел человек, почти вплотную к стене. Ганс тут же крикнул:       — Эй! Ты меня слышишь? Пап!       Он не был уверен, что это именно отец, слишком уж быстро промелькнул этот некто. Но в сознании отца может быть только его душа. Тут Ганс внезапно задумался, а обязательно ли душа человека выглядит точно так же, как он сам в человеческом мире. Ведь есть же люди, про которых говорят, будто они «с душой ребенка». Что если это следует понимать буквально? В любом случае, про отца так было точно не сказать.              Размышления были прерваны какой-то возней за стеной. Ганс окликнул снова, и на этот раз напротив прорези появилась фигура. Ганс мог видеть только часть ее лица и плечо. Это был парень непонятного возраста с серыми как у отца глазами. «Или как у Адама», — взялась откуда-то мысль. Белесые волосы спадали ему на лицо растрепанными прядями. Судя по плечу, на парне было надето что-то серое. Снова подпрыгнув, Ганс смог рассмотреть значок в виде ласточки, приколотый к груди.              — Привет? — тон отчего-то получился вопросительным. — Ты…       — Нет!       Парень вдруг закрыл лицо руками, будто от страха.       — Нет, нет, нет, нет… только не снова.       Ганс застыл на месте, не зная, что ответить, а парень разволновался только сильнее.       — Уходи! Оставь нас в покое!       — Нас? А кто еще там есть?       — Уйди, уйди, уйди!              Парень опустился на колени так, что Ганс перестал его видеть, и в этот момент небо резко поменяло свой цвет с ярко оранжевого на бледно-фиолетовый, и по нему, как по куполу, поползли белые узоры, почти такие, как у Уотана. А затем раздался громкий хлопок, и Ганс, вскрикнув, резко отпрянул от бойницы и упал на спину.              Еще не успев до конца прийти в себя и унять звон в ушах, он почувствовал, как что-то схватило его за воротник. Это оказался неизвестно каким образом так быстро очутившийся здесь Уотан.       — Ну что, испугался?       — Что это было?       — Это был выстрел.       — Почему?       Уотан обернулся на стену.       — Ну, это же бойница. Логично, что из нее будут стрелять.       — Э-э-э… но я не видел, чтоб кто-то там был, кто мог бы стрелять. Там был парень, я всего лишь хотел спросить у него, что происходит, но он вдруг стал кричать.       — От выстрела был только звук, чтоб ты испугался и убежал.              Уотан выпустил ворот из пальцев, и Ганс упал обратно на спину.       — А то, что мы висим посреди пространства на летающем… острове, это логично?       — Нет. То есть… это не очень хорошо, — Уотан почесал затылок. — Летающие вещи — это плохой признак.       — Так… почему он так запаниковал? Я же ничего не делал?       — Э-э-э… как бы тебе объяснить-то, мальчишка…       Уотан отошел к стене и сел у ее подножия, облокотившись спиной о камень.       — Ну, сознанию твоего отца вообще-то не нравится, что мы тут. Да любому человеку не понравится, если ему в голову кто-то залезет. Вот оно и пытается тебя прогнать, как умеет.       — Тот парень сказал «нас». «Оставь нас в покое». Что он имел в виду?       — Да что угодно.       — Ты можешь перестать так отвечать? «Как угодно», «что угодно».       — Но это правда, что я могу еще сказать? Это… моя сила не про четкие вещи. Это просто… дело опыта. Наверно, это нормально, что у тебя столько вопросов, но… у меня нет ответов. Я могу только предполагать.       — И что ты предполагаешь?       — Скорее всего, этот парень — всего лишь часть какого-то воспоминания. Просто кто-то, кого видел твой отец, ни больше, ни меньше. Такое бывает.       — Как ты так живешь? С этой нечеткой силой?       — Хм… — Уотан вдруг действительно задумался на пару секунд. — Мой осколок требует равнодушия.       — В каком смысле?       — У людей в головах часто встречаются всякие тревожащие вещи. А помочь ты все равно не сможешь, это же Деструктивный Оникс, он никого не лечит.       — Зачем он тогда нужен?       — Кто его знает? Я не спрашивал, зачем появился. Оникс просто часть моей природы. Ну… и твоей тоже. Со своей ролью нужно просто смириться, вот и все.              Уотан, казалось, резко погрустнел, будто ему самому эта мысль жутко не нравилась или его просто что-то волновало в ней. Наконец он произнес после долгой паузы:       — Мы должны ждать, вот и все. Прости, Ганс.       — Но почему… почему Минни его… и что вы вообще там делали?       — Я уже говорил, что делать. Спроси у своего Оникса о маме. Поговорим потом.       — Спросить?.. — до Ганса вдруг дошло: Уотан знает про Адама. Или, скорее, знает о наличии осознавшего себя Оникса.       — Я уверен, ты знаешь, как это сделать.              В ответ Ганс лишь слабо кивнул. В прошлый раз Адам появился в Белой комнате, наверное, стоило сходить туда снова. Не успел он додумать эту мысль, как белый свет ослепил его, и следующее, что он почувствовал, были ноющая головная боль и руки Шэлл на плечах.              — Ты как? Ты побледнел так, я даже испугалась.       — Что?              Ганс огляделся: он сидел в кресле у кровати отца, Шэлл нависала над ним, а Уотан как ни в чем не бывало примостился на широком подоконнике, свесив ноги и меланхолично облокотившись о стену.              — Ну, что, там было что-то интересное? — задорно спросила Шэлл.       — Да так… ничего хорошего… — в глазах защипало от слез.       — Оу…       — Прости, Шэлл, я… — он медленно поднялся на ноги. — Я хочу побыть один, ладно? Вы хорошие ребята, просто… слишком много общения для одного дня.       — Хэй, с твоим отцом все будет хорошо. Сейчас мы подумаем и, может, придумаем что-то еще, да, братец? — она обернулась на Уотана, но тот ответил:       — Оставь его в покое. Пусть идет.       — Ладно. Как скажешь.              Шэлл убрала руку с плеча Ганса, и тот поплелся в свою комнату, где рухнул на кровать, кое-как сбросив обувь, и сгреб подушку в объятия. Сколько дней он лежал почти так же, когда мама умерла? Если бы он только знал тогда, что отцу тоже недолго осталось, может быть, он бы не злился на него так сильно. И все могло бы обернуться по-другому. Наверняка он доставил отцу дополнительное волнение, от которого та болезнь только ухудшилась.              Если вчера ночью Ганс орал во всю глотку в ночную даль, то теперь тихо плакал в подушку, сотрясаясь всем телом. Слишком уж много было информации, на него свалившейся. Хотелось… хотелось, чтобы отец пришел в себя, обнял его как в детстве, и сказал, что все будет хорошо. Они так давно не обнимались, и Ганс пообещал себе, что сделает это в ту же минуту, как отец очнется. Кажется, пришло время отложить свои обиды на потом. Эта мысль больно кольнула сердце стыдом: неужели понадобилась целая смертельная болезнь просто для того, чтобы перестать злиться на отца?              Отчего-то вспомнилась та странная женщина-психолог, к которой Ганса пытались водить несколько раз после того, как отец избил его. Вроде бы она говорила о том, что он не должен стыдиться своей злости на отца, что это нормально — чувствовать обиду и непонимание, когда нападет тот, кто должен был защищать. Что бы она сказала теперь?              Ганс все всхлипывал и прятал лицо в одеяле, пока его наконец не настиг беспокойный сон…       

      ***

             Открыл глаза Ганс уже в полутьме и почти сразу почувствовал, что что-то не так. Постельное белье пахло затхлостью и пылью, будто его не меняли несколько месяцев, хотя он четко помнил, что Берта сделала это пару дней назад. Странная мысль о том, что его сон мог длиться не часы, а месяцы, заставила Ганса тут же сесть и потянуться к прикроватной лампе, и он с удивлением обнаружил вместо нее банку со светлячками, что была в том баре, куда вчера отвела его Шэлл. «Что за хрень…» — вяло подумал он, все же взяв банку и поводив ей вокруг.              По углам комнаты виднелась паутина, а остальные видимые под светом банки предметы, включая саму кровать, покрывал тонкий слой пыли. Ганс вскочил на ноги и кинулся к выключателю люстры, но вместо привычного желтоватого света включился неприятный болотно-зеленый. Стол почему-то был пуст и, подойдя ближе, Ганс смог разглядеть черные завитушки, покрывающие его целиком: не только столешницу, но даже ножки и небольшие участки пола под ними.              Но даже не это шокировало сильнее всего, а другое: дверь в комнату отсутствовала и вместо нее проем закрывала решетка с вертикальными прутьями. Почти инстинктивно Ганс попытался протиснуться между ними, но ничего не вышло. С той стороны был виден кусочек коридора: пол и стены покрывало что-то мерзко-черное, похожее на плесень.              — Шэлл… — начал Ганс вполголоса, но тут же, осмелев, продолжил уже громче: — Шэлл, где ты?! Что случилось?! Шэлл!              Никто не ответил. Вспомнив про Оникс, Ганс замахнулся на решетку, намереваясь ее сломать, но и здесь его ожидала внезапная неудача: Оникс не работал. Вернее, на кисти руки вместо желтых молний, что означали силу Шэлл, отчего-то вспыхнули фиолетовые узоры Уотана, хотя Ганс точно думал про другое.              — Кто-нибудь! Помогите! — он стукнул кулаком по решетке, но ничего не случилось. — На помощь! Папа! Шэлл! Что происходит?!              Прижав банку со светлячками к себе так, словно она должна была принести спасение, Ганс снова огляделся. Пыльная комната выглядела по настоящему постаревшей, будто в ней давно никто не жил: дверцы шкафа были распахнуты, внутри висело несколько изорванных плащей, которые даже в блеклом зеленом свете казались заметно меньше того размера, что носил Ганс. Тем не менее, он узнал эти плащи: такой же он надел в тот день, когда похоронили маму.              Еще в комнате было что-то накрытое тканью и, стащив ее, Ганс даже слегка обрадовался, узнав зеркало, покрытое неровными переплетающимися золотистыми линиями, что тут же вспыхнуло разноцветной мозаикой.              — Адам!       — Я здесь, — послышался спокойный голос.              Через секунду Адам действительно появился по ту сторону зеркала и сел прямо на пол. Хотя вряд ли это сейчас можно было назвать зеркалом, но так было удобнее. Ганс присел на колени, все еще сжимая банку в руках.              — Что… что происходит?       — Ничего. Ты спишь. Не самый здоровый сон, право слово.       — То есть, это все сон? — Ганс почувствовал облегчение.       — Ну… не совсем. Ты спишь, и твое тело отдыхает, но ты ведь хотел видеть меня, правда?       — Да.       — Это место, где мы можем встретиться — твое сознание.       — Мое… что?              Ганс снова невольно осмотрелся, и тошнотворное чувство вернулось.              — Сознание. Такое же по смыслу место, как-то, где вы были с Уотаном.       — Как-то здесь неуютно.       — Понимаю. Но… ты ведь и не чувствуешь себя нормально, правда?       — Да. Ну… по крайней мере, тут ничего не летает, — ответил Ганс, вспомнив слова Уотана. — Я действительно хотел поговорить. Столько всего произошло.              Адам кивнул и слегка улыбнулся. «Он всего лишь такой же, как духи, — подумал Ганс. — Не страшный. Не желает мне зла». Ну, почему же тревога никак не проходила?              — Спасибо еще раз за то, что решил не рассказывать обо мне, — сказал Адам. — Правда, мне кажется, Уотан знает.       — Да, мне тоже так показалось. Ты думаешь, он опасный?       — Хм… — Адам сощурил глаза, задумавшись. — Он определенно замешан в том, что случилось с Минни, и я все еще не могу связаться с ней. Думаю, что нам нужно быть осторожными рядом с ним. Понимаешь?       — Да. Уотан мне тоже не понравился. Я не совсем понимаю, что ему надо.       — Но вот то, что он сказал про твою маму — это правда.       — Что? — Ганс даже привстал. — Ты имеешь в виду… что она не любила меня?       — Ну, я сомневаюсь, что тот, кто любит, будет называть нас мерзким выродком. И всякими другими словами.       — Она меня так не называла… я… я такого не помню.       — Зато я помню. Наверно, твой отец как-то повлиял на нее, чтобы она перестала потом, когда ты стал достаточно большим, чтобы запоминать самому.       — Ты помнишь? А…       — У нас раздельные воспоминания, Ганс. Я помню все с того момента, как ты впервые открыл глаза.       — То есть… с рождения?       — Именно. Хм. Я могу показать тебе, если хочешь.       — Да…              Адам кивнул, затем поднялся на ноги и ушел куда-то за пределы зеркала. Золотистая решетка вспыхнула и исчезла, а потом в белом пространстве по ту сторону стала неторопливо прорисовываться красная будто нарисованная по контуру карандашом фигура с приглушенными настоящими цветами — мама. По обоим краям виднелись желтые загородки: с некоторым трудом, но Ганс догадался, что это стенки его детской кроватки, а силуэт мамы смотрел на него сверху. Слышался детский плач, видимо, это кричал сам Ганс. Некоторое время мама молча покачивала кроватку, потом повернула голову куда-то вбок и сказала:              — Минни, что ты хочешь? Не видишь, я тут с этим маленьким уродцем вожусь? Он все никак не заснет.              Это точно был голос мамы, Ганс хорошо помнил его. Может, это Адам лжет? Может, вообще все ему лгут? Да нет, такого быть не может, Адам ведь… В груди больно кольнуло. Матери ответил второй такой же как у нее голос:              — Не надо так говорить при нем. Он запоминает.       — Кто? Он? — она ткнула в кроватку пальцем. — Как это возможно, я слышала, младенцы даже толком не видят ничего, а ты говоришь — запоминает.       — Ну, я же говорила тебе, что помню время и до того, как ты меня выпустила.       — Да наплевать. Даже если запоминает, что он мне сделает? Ты же со мной.       — Да, но… — Минни почему-то не продолжила фразу.       — Хлоя!              Это был голос отца и уже через секунду его красный нарисованный силуэт появился над кроваткой.       — Ты зачем его так трясешь? Ему не нравится.       — Да он достал уже, рыдает все утро. Если бы я только знала, что Оникс не дает избавиться от этого. Это ты виновата, слышишь? — мама снова посмотрела в сторону на Минни, но отец даже не обернулся.       — Я понимаю, что ты расстроена, — ответил он. — Я… я позвоню Магнусу.       — Да дело не в этом! Этот маленький мерзкий выродок сломал мне жизнь! Если бы его не было, то эти магические уроды из института не смогли бы меня заполучить. И с Минни могло бы быть все хорошо. И вообще…       — Успокойся. Минни сейчас в порядке?       — Да. Вон она там стоит. Но это не значит, что с ней и дальше все будет хорошо. Мы никогда больше не сможем жить как раньше. Я тебя ненавижу.       — Я знаю.       — Тебя и твоего психопатического дружка.       — Так, я понял, иди выпей чаю, я посижу с ним.       — Да пошел ты.              Силуэт мамы отошел от кроватки, и отец взял Ганса на руки, и Адам мельком увидел Минни, похожую на маковый цветок из-за широкой красной юбки и черного верха, стоящую около отрисованного желтым комода. Затем отец прижал Ганса к себе и тот уперся взглядом в пуговицу на его рубашке.              — Минни, если ты здесь и слышишь меня, то, пожалуйста, не слушай Хлою, если она вдруг захочет его убить или… что-то такое. Мне правда жаль, что так вышло. Если бы я сейчас мог, то вообще никогда бы не появился у вас с Хлоей в жизни.              Зеркало померкло. Видимо, Минни ничего не ответила. Да и зачем ей было отвечать: отец-то не видел и не слышал ее. Ганс прижал банку со светлячками плотнее к себе, будто она могла защитить его. «Я знаю». Отчего-то именно этот ответ отца сильнее всего въелся в память. Неужели отец всегда знал, что его ненавидят? И за что? Просто за то, что из-за него появился Ганс?              Желание обнять отца после его пробуждения вдруг пополнилось желанием извиниться перед ним и сказать, как сильно Ганс его любит. Ведь получается, он был единственным из них двоих, кто правда любил его все это время. Единственным, кому было не все равно.              Ганс даже не заметил, как Адам снова появился в зеркале.              — Мой доступ очень ограничен, — произнес он медленно. — Я не мог ничего делать, пока ты спал, а спал ты много. А потом Хлоя успокоилась и больше такого не делала. Ну… почти.       — Почти?       — Если я правильно понял, она пыталась отдать нас алхимикам в обмен на то, чтобы они починили ей Минни. Незадолго до своей смерти.       — Отдать… меня? В каком смысле?       — В прямом. Они встретились на каком-то пустыре за городом и они хотели вколоть тебе что-то…              Адам вдруг неловко потер предплечье. Ганс почувствовал, как у него колотится сердце.       — И что было потом? Ты можешь показать мне?       — Да, наверное… — ответил он, но никуда не ушел, как в прошлый раз. — Но сначала мне придется признаться, что именно это был момент, когда я впервые осознал себя… отдельно. Не тот, что я сказал тебе раньше.       — Не в день маминой смерти?       — Нет. Немного раньше, совсем немного, но произошло всякое. Ты правда ничего не помнишь?       — Я…       — Это было зимой, незадолго после твоего одиннадцатого Дня рождения. Э-э-э… Двадцать седьмое января. Отца не было дома вечером, и твоя мама сказала, что она берет тебя на прогулку, и вы пошли. Помнишь?       — Да… Это я, кажется, помню. Наверно, мне было слишком весело оттого, что такая отстраненная обычно мама предложила пойти гулять, и я не думал, что она может…       — О, в этом нет твоей вины. Твой отец пытался создать тебе настолько беззаботную атмосферу, насколько мог. Может, он даже заигрался немного.              С большим трудом Ганс все же сумел вспомнить холодный снежный вечер и приближающиеся к ним силуэты, которых мама назвала друзьями. Показалось ли ему это тогда странным, ведь мама никогда не встречалась с друзьями, у нее их просто не было? Наверное, нет, хотя, кто его знает.              — Наверно, мама сказала им, что твой Оникс не выпущен и ты не сможешь причинить им вреда, если они поторопятся, — продолжил Адам. — Что, мол, ты ребенок, и тебя никто не обучал пользоваться, так что… Она ошиблась. Можно сказать, они все ошиблись. Это было довольно быстро и… некрасиво.       — Что ты сделал?       — Защитил тебя.       — Покажи мне.       — Хорошо. Ты только… пожалуйста, помни: я сделал это лишь потому, что ты был в большой опасности.              Адам отошел, и зеркало снова принялось показывать. На этот раз красочных линий было меньше, видимо, зрение Адама все же было тесно сопряжено со зрением самого Ганса. Мама шла рядом, держала его за руку. Валил густой снег и завывал ветер.              — Мы встретимся с моими друзьями, — сказала мама. — У них будет вечеринка.       — Но здесь ничего нет, — ответил ей Ганс из прошлого.       — Да, они живут за городом и должны подобрать нас где-то здесь. А, вон они, смотри.              Она указала куда-то вперед. К ним приближалось сразу пятеро силуэтов. Ганс помахал им рукой, а мама выкрикнула имя «Матео». Как только они поравнялись, этот самый Матео в черном высоком цилиндре внимательно осмотрел Ганса, глядя на него сверху вниз и весело сказал:              — Ну, что, пройдемся, парнишка? Тут недалеко до нашего дома.              И они пошли куда-то по пустырю, непринужденно переговариваясь с мамой о прошедшем Новом году. Сейчас, сидя перед зеркалом и будучи старше, Ганс смог заметить, как мама небрежно передала его вперед, в руки этой компании, и он шел уже не с ней, а среди них. Время от времени Матео ободряюще похлопывал его по плечу, полушутливо жаловался на холод и говорил, что до теплого дома осталось совсем чуть-чуть. Наверное, тот Ганс из прошлого чувствовал себя в безопасности рядом с мамой, и поэтому не нашел в происходящем ничего подозрительного.              Все произошло очень и очень быстро, как Адам и сказал: Матео вдруг схватил Ганса за локоть и прижал к себе, выудив из кармана что-то продолговатое. А затем… все вспыхнуло настолько ярким красно-желтым феерверком, что даже Ганс у зеркала зажмурился, а когда открыл глаза, то все уже было кончено: вместо пятерых людей на быстро тающем снегу растекалась настоящая кровавая каша, в которой было ничего не разобрать. Хлоя пронзительно завизжала и схватила падающего Ганса, оттащив его от месива и схватив на руки. Видимо, он стал терять сознание, поскольку и без того тусклый вечерний мир с каждой секундой становился все размытее. Последним, что услышал Ганс, был голос, больше напоминающий голос самого Ганса, но было ясно, что это сказал Адам: «В следующий раз я убью тебя». Силуэт ворона пролетел над их с матерью головами и изображение в зеркале померкло.              Некоторое время стояла полная тишина, и Адам не появлялся, так что Ганс видел только свое отражение. Возможно, он решил дать ему время подумать… Но думать было не о чем. Вернее сказать, Ганс вдруг ощутил какую-то невыносимую пустоту, будто что-то, наполняющее его всего пару минут назад, резко вырвали и растоптали прямо у него на глазах. Даже плакать не хотелось, он лишь прерывисто дышал, а потом, почти не отдавая отчета собственным действиям, размахнулся и швырнул светящуюся банку в стену. Светлячки разлетелись по мрачной комнате и расселись кто где, похожие на маленькие звездочки.              Дыхание совсем сбилось, Ганс нахмурился и тронул себя за горло двумя пальцами. Сердце внезапно заколотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Адам появился в зеркале, но отчего-то виделся размытым пятном.              — Мне плохо…              Адам что-то ответил, но Ганс не услышал, что именно, а затем упал на спину, и в следующую секунду раздался какой-то грохот и внезапная тупая боль пронзила правое плечо. Он проснулся и упал с кровати. Полутемный мир вокруг вращался и изгибался, вызывая тошноту. Несколько минут Ганс лежал неподвижно, тщетно стараясь выровнять дыхание, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Чем сильнее он напрягался, пытаясь сделать полный вдох, тем дальше по грудной клетке разливалась давящая боль. Он хотел позвать на помощь, но с губ сорвался лишь сдавленный всхлип. Ему вдруг подумалось, что он умирает, и эта мысль усилила боль, теперь напоминающую настоящий пожар.              Кое-как запустив в волосы трясущиеся пальцы, Ганс нажал на уши, пытаясь заглушить отдающийся в голове стук сердца. С тумбочки рядом что-то упало, видимо, он задел ее ногой. Не понимая, что происходит, он силился встать или хотя бы сесть, но осознал, что словно потерялся в пространстве и не чувствует, как лежит и лежит ли вообще. Взгляд ухватился за ускользающий в размытой полутьме дверной проем, где появились стремительно приближающиеся две пары огоньков: желтые и фиолетовые. Ганс попытался отодвинуться от них, но уперся спиной во что-то твердое.              Фиолетовые огоньки оказались совсем близко.              — Что с ним такое? — приглушенный голос Шэлл звучал издалека.       — Посади его на кровать. Только аккуратно.              Руки сжали плечи, и Ганс почувствовал, как его поднимают наверх и укладывают голову на что-то мягкое, наверное, подушку. Уотан смотрел на него сверху вниз.              — Я… я не могу дышать… — кое-как выдавил Ганс, не будучи уверенным, что у него не вышел очередной хрип.       — Я знаю, — голос Уотана звучал необычайно вкрадчиво. — Это довольно неприятно, но не смертельно. Это пройдет.       — Я не… не понимаю, что происходит, — слова приходилось силой выталкивать изо рта.       — Приступ паники. Закрой рот и дыши носом. Вдохни и задержи дыхание.       — Я… я…       — Давай.              Рядом с лицом Уотана появилась его же рука, усыпанная светящимися фиолетовыми узорами. Ганс замотал головой.              — Я ничего не делаю, это просто чтобы ты руку видел в темноте. Вдыхай. И выдохни, когда я сожму руку.              Ганс сделал, как попросили, и Уотан стал постепенно загибать пальцы, но до последнего он не дотянул и снова часто задышал, положив пальцы на горло. Кто-то мягко убрал его руку в сторону.              — Н-не получается…       — Ничего. Давай еще раз. И не разговаривай, так будет лучше.              Они сделали еще несколько подходов, и только на пятый Ганс кое-как сумел сделать полный вдох, пусть все еще с некоторой болью в груди. Даже после этого успеха Уотан молча заставил его продолжить так дышать, показывая блестящую руку. Головокружение сбавило обороты, и в какой-то момент все еще безвольное тело Ганса подняли и посадили. Шэлл осторожно прислонила его голову к своему плечу, потом пробормотала «ой, ты сползаешь так…», и он краем глаза заметил, как сверху опустились два желтых кольца, застыв в районе плеч и пояса, удерживая его на месте, точно так, как Шэлл сегодня несла отца. Или уже вчера? Кольца мягко пульсировали и разливали по телу приятное тепло. «Ну, по крайней мере, папа не замерз…» — отстраненно подумал Ганс, все еще концентрируясь на том, чтобы удерживать более-менее ровное дыхание.              — Тебе лучше? — спросил Уотан.       — Так себе…       — Шэлл, включи свет.       — Ну, ты, конечно, ленивый, братец.              Она махнула рукой, и у настольной лампы щелкнул выключатель. Ганс зажмурился и одновременно задержал дыхание на пару секунд, хоть свет и был не особенно яркий.              — Извини, так было надо, — произнес Уотан рядом. — У тебя такая интересная комната. Посмотри вокруг и расскажи мне, что ты видишь.       — Что? Зачем?..       — Просто сделай это, так станет лучше.              Ганс вяло повел взглядом вокруг.              — Есть что-нибудь особенное для тебя?       — Да… Мой альбом для рисунков, он в рюкзаке. И… мои карандаши.       — И что ты там рисуешь? — задал следующий вопрос Уотан.       — Ну… раньше я рисовал всякое… Риту, наше дерево во дворе и свои игрушки. А потом стало как-то не до этого. И вообще…       — Назови предметы, лежащие у тебя на столе.              Ганс повернул голову.              — Я вижу чашку и тетрадки, и лампа горит. Карандаш упал.       — Хорошо.              Уотан соскользнул с кровати и поднял карандаш, упомянутый Гансом, после чего вручил его ему.       — Твердый? Сожми его и думай о нем.       — Ага… Дурацкая игра… — он даже нашел силы улыбнуться.       — Действительно. Что бы тебе еще такого дать…       — Я знаю, что. Там, в тумбочке платок.              Шэлл, сидя ближе всех к указанной прикроватной тумбочке, открыла верхний ящик и выудила оттуда шелковый платок, расшитый красными маками.              — Это твоей мамы, да? Я видела его у нее.       — Ага. Дай мне его.              Некоторое время Ганс мял в руках такой знакомый кусочек ткани, Шэлл поглаживала его по голове, Уотан же молча наблюдал. В первый месяц после смерти мамы он засыпал только уткнувшись носом в этот платок. Так невыносимо страдал, и теперь эти чувства ощущались далекими и неприятными. Все это было так глупо, и сам Ганс был глуп. Наконец он вытянул руку вперед, и платок медленно поднялся над ней, а через секунду вспыхнул ярким пламенем, как подожженная спичка.              — Оу… Тебе точно лучше, дружок?       — Да. Все… все нормально.              Дальше они втроем сидели молча, наблюдая, как огонек поглощает цветы, становится сначала больше, а затем улетучивается, по мере того, как от платка остается все меньше и меньше. Когда он наконец сгорел так, что ничего не осталось, Ганс тихо сказал:              — Надо вернуться к отцу.              Уотан словно бы нехотя кивнул, а Шэлл помогла Гансу подняться на все еще слабые ноги. Ночь они провели в спальне отца: Шэлл в виде кошки устроилась на коленях у сидящего в кресле Ганса, а Уотан снова уселся на подоконник и отвернулся к окну.              Ганс больше не сомкнул глаз. Ожидаемые ужасные чувства по поводу мамы все никак не накрывали, хотя, казалось бы, то, что показал ему Адам, было равносильно потере мамы по второму кругу. Наверно, это был какой-то другой вид потери — осознать, что тебя никогда не любили. Странное полое чувство, не поддающееся описанию. Может, нужно было злиться? Но Ганс не чувствовал злости. Может, это должно было вызвать печаль? Но и грустно Гансу тоже не было. По крайней мере, сегодняшняя грусть не предназначалась маме. Может, он хотел бы знать, каким мама бы любила его? Какой смысл, если она никогда больше не вернется. Да и вообще, если она не любила его еще ничего не понимающим младенцем, то вряд ли тут можно было что-то исправить.              Медленно поглаживая Шэлл, Ганс всматривался в лицо отца, больше не способный ни на чем сосредоточиться. Все… все лучше было отложить на потом: и мысли, и действия, и даже разговоры. Слишком много было вокруг новой информации, к которой он был не готов. Все желания сосредоточились на отце и том моменте, когда он придет в себя.              Вдруг Ганс почувствовал невыносимое отвращение к самому себе, вспомнив, как еще вчера утром он сомневался, обнять ли отца, когда тот признался о болезни. Неужели единственной преградой была мама, которая не любила? А ведь отец мог бы ему об этом рассказать, но Ганс наверняка не поверил бы. И не поверил бы именно из-за того, что отец, видимо, сам заботливо выстраивал вокруг него эту блаженную ложь. Или… пытался выстраивать. И вот так она обернулась?              Несколько раз за ночь Ганс брал отца за руку и пытался с ним поговорить, но не знал толком, что сказать, и все сводилось к фразе «прошу тебя, очнись». Уотан молча наблюдал за этим, иногда поворачивая голову и сверкая в темноте фиолетовыми глазами.       

      ***

             Отец пришел в себя под утро, резко распахнув глаза и закричав так, что даже Уотан встрепенулся и сжался на подоконнике, а Шэлл мигом спрыгнула с коленей Ганса.              — А-а-а! Уберите! Уберите ее от меня!              В панике сбросив одеяло на пол, отец отполз к самому изголовью кровати и с ужасом осматривал комнату, явно не понимая, что происходит. Ганс тут же подскочил на ноги.              — Пап, все хорошо, — он схватил его за руку. — Все нормально. Ты… мы дома.              Отец ошалело рассматривал Ганса, будто видел его впервые, и того вдруг посетила неприятная мысль, что ему отшибло память. Краем глаза Ганс заметил, что Уотан, хоть и не приближается, но выглядит странно взволнованным и тоже внимательно присматривается к отцу.              — Пап, ты как?.. Ты… ты меня узнаешь?       — Я… что… где… — он немного покрутил головой. — Воды…       — Воды? Да, конечно, я сейчас.              Перепрыгивая через ступеньку, Ганс побежал в столовую и, набрав воды, поспешил обратно, сжимая стакан со всей силы и боясь пролить на лестнице. Отец сидел в той же позе и ощупывал свою грудную клетку, а, когда Ганс приблизился, невольно вздрогнул.              — Я принес тебе попить. Ты… тебе помочь со стаканом?..              Тот лишь слабо и будто неосознанно кивнул. Ганс все же попытался дать ему стакан в руки, но отец явно не мог его удержать, так сильно они дрожали. Пришлось поить отца самостоятельно, поднеся стакан к его губам и наклонив. Несколько крупных капель потекли у него по подбородку и упали на постель, отец пил жадно и несколько раз старался помочь себе руками, но выходило плохо.              Наконец стакан опустел, и Ганс поставил его на тумбочку у кровати. Отец неуклюже вытер рукавом подбородок и продолжил опасливо осматриваться вокруг. Ни разу в жизни Ганс не видел его таким напуганным. Взяв отца за обе ладони, он заглянул ему в лицо:              — Все нормально, папа. Мы дома. Я здесь. Я с тобой. Никто… никто больше тебе не угрожает, слышишь?              Шэлл в виде кошки тихонько залезла на кровать и потерлась о его бок, видимо, желая тоже внести свою лепту. Отец скосил на нее полный растерянности взгляд и нервно облизал губы, как будто у него в голове очень медленно проворачивались шестеренки.              — Папа, скажи что-нибудь, пожалуйста, — он сжал его руки сильнее.       — Я… я был… э-э-э… Что… с твоими волосами?       — Хах… — Ганс даже слегка улыбнулся. — Ничего, так… пытался сам себя подстричь. Не очень удачно.       — О-о-о… Понятно…              Как же Ганс был рад слышать это обычное отцовское «понятно»! Он сбросил туфли, осмелился забраться с ногами на кровать и прижался к отцу всем телом, осторожно положив голову ему на грудь и кое-как обняв руками. Отец мелко подрагивал всем телом, но не сопротивлялся и спустя полминуты неловко ответил на объятие, обхватив Ганса одной рукой за плечи, а второй принявшись медленно поглаживать его волосы. Они просидели так некоторое время, Ганс все пытался вжаться в отца сильнее, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.              — Ганс, ты что, плачешь? Не надо… — он странно и немного неестественно растягивал слова.       — Я тебя люблю, пап. Я очень, очень сильно тебя люблю.       — Я тоже тебя люблю, — голос оставался слабым и тихим. — А что случилось?       — Ничего, просто… я…       Нет, сейчас извиняться и нагружать этим отца, наверно, не стоило, он и так все еще плохо соображал, что происходит. А если Ганс начнет просить прощения, то придется объяснять, за что, а это уж точно сулит слишком серьезным разговором для такой ситуации.       — Просто… я подумал, пап. Мне одиноко и… я по тебе скучал.       — Д-да, я тоже. Я… то есть… ты самое дорогое, что у меня есть. Я думаю, что забыл об этом и… и теперь очень жалею.       Отец немного съехал вниз, видимо, не имея больше сил сидеть прямо, и теперь Ганс, скорее, лежал на нем, приникнув головой к его шее.       — Не надо ни о чем жалеть, — Ганс чувствовал щекой, как ткань рубашки отца становится все более влажной от его слез. — Просто давай попытаемся вернуть хотя бы частичку того, что мы забрали друг у друга?.. Пока… пока ты еще здесь. Пожалуйста.       — Я всегда буду здесь, о чем ты… А еще ты очень тяжелый…       — Ой, точно, извини, я… я, наверно, тебе дышать мешаю.       Ганс тут же поднялся, а затем помог отцу съехать еще ниже, чтобы тот полностью лег, и Шэлл скрутилась черным комочком у него под боком. Уотан снова сидел на подоконнике, отвернувшись к окну, словно от смущения. Подняв и отряхнув одеяло, Ганс накрыл им отца.       — Ты что-нибудь хочешь, пап?       — Нет, я просто еще полежу и будет лучше. Правда.       — Хорошо. Тогда… тогда я посижу здесь, с тобой, ладно?       — Да. Спасибо. Ты... ты даже не представляешь, как я рад быть дома...       Ганс медленно опустился в кресло, стоящее рядом…