Зов крови

      Себастьян Варди потерял очки еще где-то в лесу, когда их всех вместе заталкивали в грузовики, а потому мир вокруг расплылся и превратился в полнейшую кашу. Все, что он смог сделать — это привалиться к шершавой холодной стенке и совсем закрыть глаза, игнорируя голоса других людей. Если он все равно ничего не видит — зачем смотреть?       Себастьян Варди знал, что умрет в скором, очень скором времени, и его это не особенно пугало. Он перестал бояться Смерти примерно в тот день, когда ступил на ее сектор Долины. Одна из немногих вещей, что действительно заботили — это смог ли Алек найти бункер и укрыться там? Ведь бункер был единственным местом, может быть, во всей Империи, где Ральф Шульц не нашел бы Алека, хоть бейся он головой об стену.       Грузовик потряхивало на кочках, и Варди даже пару раз ударился головой о какую-то железную перекладину, но потом все же смог найти более-менее удобное положение. Судя по расположению труб на горизонте, везти их до того места будут долго. Люди вокруг были напуганы, справа от него кто-то тихонько хныкал, слева перешептывались несколько мужских и женских голосов. Было душно и странно пахло.       Себастьян Варди сидел с плотно закрытыми глазами и вспоминал. Теперь, кроме воспоминаний, у него больше ничего не осталось. Тем более, смотреть ему было не на что: зрение стало портиться еще лет десять назад. Можно сказать, его собственное тело вынудило его остаться наедине со своими мыслями почти насильно.       О том, что Долина духов — это вполне реальное место, Варди знал с самого детства. Многие верили в Долину с очень давних времен, просто толком не могли себе представить, что это такое. Некоторые из этих многих даже записывали свои случайные встречи с духами, каждый раз описывая этих существ по-разному. Никто не мог сказать, сколько их всего и откуда они взялись. Очевидно, самих духов не очень заботило то, что люди видели их. Иногда они разговаривали с ними, иногда просто игнорировали.       И только Себастьяну Варди посчастливилось узнать больше остальных. Намного больше, иногда он даже начинал жалеть о своих знаниях: Долина духов оказалась совсем не такой, какой представляли ее люди.

***

      Запах хвои чувствовался даже в самом густонаселенном городе такта Амборы. Себастьян всегда находил это чем-то магическим, думал, что аромат распространяли духи. Хотя, конечно, Юлиса и ее приятели больше не подходили к людям близко, даже к собственным подопечным, не то что к приехавшим из других мест. Юлиса спряталась ото всех на болотах, и они давно уже не говорили.       В любом случае на этот раз Себастьян явился совсем не из-за духов. Магнуса Шульца оказалось гораздо проще найти, чем его брата, так что решено было начать с него. Может, допрашивать тринадцатилетнего мальчишку, еще толком не оправившегося от пожара, было неэтично, но Кайю найти все же стоило побыстрее. В ту ночь Джиноры, куда выкинуло Кайю, произошло не так уж много происшествий, но пожар и гибель четы Шульцев был самым громким из них. Еще одна сложность состояла в том, что Себастьян точно не знал, что именно Кайю сделал со своими жертвами в ту ночь, поэтому решил начать со старшего ребенка Шульцев, который в отличие от малыша Ральфа, наверняка помнил больше.       Как бы то ни было, Кайю куда-то да делся, ведь не заметить странного мужчину с красными глазами люди не могли. К тому же, как стало вскоре понятно, Смерть отключила Кайю от системы Долины в момент побега, оформив ему мучительную кончину, а Триединый своими словами утверждал обратное. Единственный пробел в этой истории создал Уотан, наотрез отказавшийся что-либо рассказывать про Кайю и просто прогнавший Себастьяна из Дома Безумия.       Магнуса отправили в Амбору, потому что считалось, что именно здесь лечили лучше и могли помочь оправиться от тяжелых ранений. И сейчас ему должно было быть около тринадцати лет. Себастьян вздохнул: детей он не особенно любил, да и, к тому же, Магнус после пожара наверняка будет не настроен про него говорить, если вообще захочет говорить. Но чем быстрее Кайю найдется, тем лучше будет. И для исследований, и… для окружающих.       Сидя перед белым зданием больницы в ожидании начала времени для посещений, Себастьян размышлял о происходящем. По правде говоря, у него не было никакого плана относительно того, что он будет делать, когда найдет Кайю. Все, что сказал ему Триединый — это жалкая дата, куда он отправил бывшего духа Войны и ребенка Джиноры. Не то чтобы Триединый был обязан говорить что-то еще, в конце концов непонятно было, почему он так легко сказал ему даже дату. Стоило довольствоваться малым.       С другой стороны Себастьяна не особенно интересовало, сколько вреда Кайю нанесет или сможет нанести людям. Он много раз про себя проговаривал эту мантру про «пользу обществу», но на самом деле ее смысл так ни разу его и не тронул. Кайю все равно не сможет убить столько людей, чтобы нанести какой-то серьезный ущерб Империи. У него и цели-то такой нет. Конечно, какие-то люди пострадают от его руки, тут уж ничего не попишешь, но всякая затея требует жертв. А особенно то, что связано с Долиной.       Пожалуй, это правило Себастьян усвоил первым: если хочешь связать свою жизнь с Долиной — придется идти на жертвы и иногда отнюдь не малые. Его, как ни странно, между строк впервые упомянула Джинора, вызванная сговорчивой Эдитой из мака. Себастьян хорошо помнил этот момент: Джинора не особенно охотно отвечала на его вопросы о Кайю, в какой-то момент даже спросила, зачем они разговаривают о нем, если он больше не житель Долины, а, когда Себастьян объяснил, чем он занимается, посетовала, что это не приведет ни к чему хорошему. «Дело было не в Кайю, господин Варди, — говорила она тогда. — Просто Оникс в конечном итоге заставляет отречься от людей». И вот это «отречься от людей» стало некой отправной точкой исследования.       Посмотрев на часы, Себастьян понял, что просидел на лавочке в раздумьях лишних полчаса, и часы посещения уже давно начались. Жизнерадостная медсестра с эмблемой кленового листа на нагрудном кармашке, указала ему палату, напоследок проронив, что «к этому мальчишке впервые кто-то пришел».       Магнус в белой больничной рубашке сидел в кровати, склонившись над складным столиком и, видимо, пытался что-то писать, но от хлопка двери вздрогнул и выронил карандаш, подкатившийся прямиком к ногам Себастьяна. Тот поднял его и, подойдя ближе, протянул Магнусу.       — Привет.       — Здравствуйте.       Голос у паренька оказался тихий и глуховатый, карандаш он почему-то не взял, и Себастьян положил его на столик, в голове продумывая варианты, как можно подобраться к разговору о пожаре, как Магнус вдруг спросил сам:       — Вы хотите, чтобы я рассказал вам о пожаре?       — Э-э-э… да. Откуда ты знаешь?       — Все, кто приходят ко мне, хотят говорить только об этом, — грустно ответил он. — Вы из расследователей?       — Нет, я из алхимиков. Знаешь, кто это такие?       — Немного.       Себастьян глубоко вздохнул и, подтащив ногой стул, сел рядом.       — Мое имя Себастьян Варди.       — Я Магнус. Ну, раз вы сюда пришли, то вы, наверно, это знаете. А у вас есть какое-нибудь доказательство, что вы алхимик?       — Есть документы врача, вообще я психиатр.       — Оу. Понятно.       В этот момент дверь распахнулась, и в палату вошла медсестра с какой-то книгой в руках. Ее широкая улыбка немного поникла, как только она завидела Себастьяна, после чего смерила его холодным взглядом темных зеленых глаз.       — Простите, не знала, что к Магнусу кто-то пришел. Вы родственник?       — Нет, я алхимик.       — А, — выражение на ее лице стало еще мрачнее. — Понятно. И что вам нужно от Магнуса?       — Я хотел разузнать у него про пожар, если… если можно.       Девушка недобро прищурилась. Себастьян знал, что жители Амборы не любят алхимиков и вообще любых людей, как-то связанных с Долиной, потому что не хотят ничего рассказывать про свои верования.        — Мне кажется, для мальчика и так достаточно стресса, — наконец произнесла она.       И тут Магнус наконец решил вмешаться в их разговор и тихо сказал:       — Все хорошо, Вайолка, пусть он спрашивает. Мне уже все равно…       — Оу. Ну, ладно, — она положила книгу на столик возле кровати. — Я принесла тебе тот сборник с рассказами, что ты просил.       — Спасибо.       Теперь уже точно можно было сказать, что Магнус именно прятал руки под столиком: он дернул плечами, когда Вайолка положила книгу, видимо, желая взять ее, но вовремя остановил это движение, глянув исподлобья на Себастьяна. Вайолка повернулась и скрестила руки на груди:       — Вообще мы с Магнусом планировали пойти подышать свежим воздухом. Видите ли, господин…       — Варди.       — …Господин Варди, к Магнусу почти никто не приходит, так что во время посещений мы обычно гуляем. Вы можете присоединиться.       Еще один хищный прищур. Себастьян только кивнул, в последний момент подумав о том, что Вайолка, вероятно, просто хочет присутствовать при разговоре. Но тон ее голоса явно свидетельствовал о том, что она не примет отказа. Молчаливость Магнуса могла свидетельствовать о чем угодно: как о том, что именно он стал жертвой Кайю, так и о том, что он просто видел его или что-то связанное с ним. Либо сам факт пожара и смерти родителей травмировал его. В конце концов самый простой путь мог оказаться истинным.       И тут выяснилось, что Магнус не может ходить сам, а за ширмой в углу комнаты стояло инвалидное кресло, которое Вайолка подкатила к кровати, после чего помогла Магнусу сесть в него. Когда она убрала столик, мальчик спрятал кисти рук в рукава, но Себастьян успел заметить несколько неестественно коричневых, видимо, искусственных пальцев и сморщенную бесформенную кожу.       Магнус, как ни странно, сам встал с кровати, лишь в последний момент ухватив Вайолку за руку, немного постоял возле кресла и даже сделал пару неуверенных шагов, но затем упал прямо ей в объятия. Медсестра помогла ему усесться в кресле и поставить ноги на подставки.       Возможно, все это действо должно было вызвать какие-то чувства в душе Себастьяна, но он размышлял только о том, что Кайю вряд ли бы сам попытался искалечить свою жертву настолько. Стало быть, он выбрал младшего мальчика для… для чего бы то ни было. Все еще трудновато было представить, что конкретно Кайю сделал с одним из детей Шульцев.       Они с Вайолкой и Магнусом вышли из здания больницы и медленно прогуливались по небольшому парку вокруг нее. Вайолка катила кресло, Магнус же снова спрятал руки под плед, что она положила ему на колени, и неуверенно поглядывал деревья вокруг.       Спустя несколько минут неловкого молчания Себастьян сказал:       — Так… что ты помнишь из пожара?       Магнус, который до этого будто пребывал в глубоком трансе, встрепенулся и повернул к нему голову. Белесые волосы упали ему на лицо, и он снова странно двинул плечом, но руку из-под пледа не достал, так и продолжив смотреть на собеседника одним серым глазом.       — Я помню… не очень много, — Магнус вздохнул.       — С чего начался пожар?       — Лампа упала с тумбочки возле спальни родителей.       — Почему она упала?       — Мы с Ральфом пришли поздно домой и баловались. Кто-то… наверно, кто-то из нас толкнул эту лампу. А потом Ральф испугался и убежал, а я побежал за ним.       — А родители спали?       — Да. Я думаю, они даже не проснулись.       — То есть вы с братом играли возле комнаты со спящими родителями? Зачем?       — Ральф играл. Он… в общем, мы пришли с праздника, и ему было так весело, что, наверно, он забыл, что родители уже спали. Он носился по дому, а я ходил за ним и пытался успокоить. А потом упала лампа.       — Понятно. Ты заметил что-нибудь странное в огне? Говорят, он очень быстро распространился. Слишком быстро.       — Да, так и было. Когда лампа упала и ковер в коридоре загорелся, Ральф побежал вниз по лестнице, а я не успел его схватить. Он спрятался в сундуке, но тогда я не сразу это понял и… Сначала я искал его, потом обратил внимание на огонь. Я пытался потушить его, но ничего не вышло. Э-э-э…       Магнус рассказывал совершенно ровным, ничего не выражающим тоном, и Себастьян невольно задумался, нарочно ли он это делает, но почти сразу отбросил эти мысли. Это было просто глупо, скорее всего, у мальчика просто была такая реакция на травму.       — Я не мог найти Ральфа, почему-то не сообразил, что он в сундуке, а ведь раньше он любил там прятаться, когда мы играли. Может быть… может быть, если бы я поторопился, я бы смог помочь родителям.       — Нет смысла жалеть о прошлом и думать, что могло бы быть, — пробормотал Себастьян. — Это только сильнее раззадоривает чувство вины. Уверен, ты сделал все, что мог.       Вайолка недобро зыркнула на него, но ничего не сказала. Магнус покачал головой.       — А я так не думаю. Но огонь действительно был очень быстрый. Пока я бегал по первому этажу, он перешел на лестницу и отрезал мне путь к родителям.       — Почему ты хотел найти Ральфа раньше? Ведь изначально ты был ближе к родителям?       — Да, мы стояли у их спальни, просто… — он о чем-то задумался. — Я запаниковал и побежал за Ральфом. Не знаю, почему так вышло, не знаю… И к тому же я не сразу заметил, что ковер загорелся.       — Но Ральф ведь побежал от огня, а не к огню, он, кажется, не был в опасности до какого-то времени, но ты выбрал его. Что заставило тебя побежать туда, где помощь не требовалась и даже не обратить внимания на огонь?       — Я не выбирал! Я бы хотел спасти всех.              Магнус все-таки непроизвольно вытащил руки из-под пледа и всплеснул ими в каком-то жесте отчаяния. Вайолка остановилась и положила ладонь ему на плечо.       — Все хорошо. В этом нет твоей вины, — она перевела взгляд на Себастьяна. — А вам стоит прекратить задавать такие вопросы.       — Мне просто нужно знать… Магнус, ты веришь в Долину?       — Родители верили в Скорбящего духа, мы с братом молились вместе с ними, — полушепотом ответил тот. — Но это не помогло им.       — Вот как.       — И поэтому я не верю в Долину. Все это чушь.       — Люди молились Мятежному духу раньше, потому что считали, что он придает им сил в битве. Скорбящий дух — это… скорее, это дух, который призван осознать ошибки своего старшего брата и дать людям другой взгляд на страдания. В любом случае, они оба — духи Войны и раздора, просто смотрят на все это с разных сторон.       Магнус качнул головой.       — Это больше не важно. Я не хочу больше об этом думать. Мне все равно, есть ли там духи или нет, какая разница, если они не помогают?       — Они могут помочь, но только тем, кто им понравится.       — Значит, мои родители чем-то не понравились Эдите?       — Значит, так.       — Но они были хорошими людьми! Они никогда не желали никому зла.       — Чтобы понравиться духам, не обязательно нужно быть хорошим человеком. Иногда… быть просто хорошим человеком недостаточно. Иногда даже наоборот.       Магнус опустил голову. Похоже, он сильно расстроился, Вайолка снова остановилась и даже обошла кресло, чтобы присесть перед мальчиком и начать что-то шептать ему на ухо. Себастьян некоторое время наблюдал за ними. Нет, Кайю выбрал не Магнуса, явно не Магнуса, но найти, в какой приют отправили второго брата будет не так просто.       Вайолка выпрямилась и холодным тоном произнесла:       — Разговор закончен, господин Варди. Я прошу вас уйти.       — Конечно. Желаю тебе, Магнус, скорейшего выздоровления.

***

      Маленькая яркая эмблема в виде золотого феникса на рукаве офицера напротив — единственное, о чем Себастьяну удавалось думать, пока ему монотонным ничего не выражающим тоном сообщали новость. Он всматривался в этого злосчастного феникса так усердно, будто от этого и офицер, и бумаги в его руках могли исчезнуть, перестать существовать, а вместе с ними и реальность происходящего.       — Папа, как это могло случиться? — раздался рядом встревоженный голос Хокана. Кажется, он злился.       Себастьян поднял взгляд, наконец оторвавшись от феникса. Прямо у офицера за спиной стоял Уотан и заглядывал ему через плечо, то и дело потряхивая головой.       — М-да, надо будет как-нибудь потренироваться быстрее читать, — он состроил грустную гримасу. — Он опять перевернул страницу! Неужели смерть человека — это так много возни?       Себастьян лишь вздохнул и снял очки — Уотан и его голос тут же пропали. Хокан дернул за рукав:       — Пап, ты слушаешь?       — А? Да-да, конечно.       Слушать не было нужды — Себастьян первым понял, что Шарлотта мертва. Наверно, это был самый ужасный способ узнать о смерти собственной жены — увидеть ее среди мертвых в Долине. Но что еще более ужасно — сам Себастьян не почувствовал в тот момент ничего. Да и сейчас мысли текли таким же монотонным медленным потоком, каким офицер зачитывал отчет о преступлении. Нужно было успокоить разгоряченного новостью Хокана. Как-никак он любил мать, пусть с Себастьяном они были давно в разводе.       — Хокан, пожалуйста, помолчи. Дай офицеру…       — Чейзу.       — … офицеру Чейзу дочитать.       — Но… но…       — … И таким образом Шарлотта Варди-Хегельсон получила несовместимые с жизнью ранения в ходе побега пациентов психиатрической клиники имени Освальда М. Голигера…       Люди не гнут решетки руками, а потом не бегут с поломанными костями по коридору, не произнося ни звука, лишь чтобы выпрыгнуть в окно головой вперед. Но именно так все и было. Несколько внезапно обезумевших пациентов смогли разогнуть решетку, явно действуя за пределами собственных возможностей. И побежали они именно за Шарлоттой, абсолютно целенаправленно, после чего так же уверенно и синхронно вышли в окно.       Себастьян протер глаза и натянул очки обратно. Теперь Уотан стоял в углу комнаты, разглядывая свои длинные пальцы. Заметив, что Себастьян смотрит прямо на него, он медленно произнес:       — Даже маленькому ребенку проще объяснить, что нельзя совать руки в огонь.       С этими словами Уотан ушел куда-то в стену. Хокан вдруг вскочил на ноги:       — Как это могло случиться? Люди не могут разгибать решетки! А тем более хилые шизики! Вы врете!       — Мы будем разбираться в этом, мальчик. Приношу искренние соболезнования вашей семье.       — Да на хрен мне твоя искренность.       — Хокан! — воскликнул Себастьян, на секунду вынырнув из размышлений. — Не ругайся.       — Папа, тебе, что ли, тоже плевать?       Офицер поднялся со стула. Хокан попытался вырвать у него бумаги, видимо, пытаясь уличить во вранье, но тот лишь отпихнул его.       — Поезжайте домой, господин Варди. Это лишь предварительный отчет, возможно, мы еще не увидели что-то важное.       — Клиника будет закрыта?       — Это все, что тебя интересует?! — у Хокана будто открылось второе дыхание.       — Клинику закроют на время расследования, дальше будут решать по результатам расследования.       — Понятно.       Всю дорогу до дома Хокан нервно сжимал кулаки, и его глаза пылали так, что даже Себастьяну становилось не по себе, но ничего сделать он не мог. И объяснить свое поведение сыну тоже. Вернее, он мог бы попытаться, но понимал, что Хокана только сильнее это взбесит.       Похоже, Уотана не остановило то, что Себастьян не испытывал к Шарлотте никаких чувств вот уже десять лет. А, может, ему просто запретили его убивать, и он позарился на того, кто был рядом. И даже отсутствие морального удовлетворения его не остановило. В конце концов Уотан всегда мог сказать, что выбрал жертву случайно. И никто ничего не стал бы ему предъявлять.              Каким должен быть дух, сотканный из миллионов безумных страдающих душ? Уж точно не добрым. Когда-то давно, еще будучи студентом, Себастьян сумел подсчитать, сколько на всех мертвых приходится тех, кого дух убил сам. И оказалось, что собственноручно обитатели Долины убивают не так уж часто. Людей очень много. Если придерживаться лишь сухой статистики, то духи почти безвредны. Другое дело, что своих жертв они прицельно выбирают. Долина позволяет Уотану убить Шарлотту просто потому, что ее смерть ничего не значит на фоне тех, кто умер без участия Уотана. Ну и еще Зов крови, про этот «огрех» Долина никогда не забывала. А, насколько Себастьян успел понять за время своих исследований, у духа Безумия этот Зов был невероятно мощным. Если бы даже Уотан хотел ему воспротивиться, то, попытайся он это сделать, наказание было бы страшным.       Законы Долины были суровы: будь тем, кем тебя ожидают видеть, и не пытайся противоречить своей природе.       И со всем этим стоило просто смириться, что Себастьян и сделал. Или ему казалось, что он преуспел в этом. В любом случае смерть бывшей жены не ощущалась никак.              Чего нельзя было сказать о Хокане, который, как только они вошли в дом, принялся рвать и метать с удвоенной силой. Очевидно, он подозревал, что смерть Шарлотты как-то связана с деятельностью Себастьяна. И, надо сказать, не ошибся.       Может быть, если бы при разводе Хокан не остался жить с матерью, все было бы по другому. Может быть, им бы удалось наладить отношения, но Себастьян был тогда слишком увлечен своими исследованиями. Может, тогда Хокан не был бы таким вспыльчивым… Может, может…       Сейчас все это было неважно. Нет смысла гадать, что было бы, а что нет. Себастьян смотрел на хаотично носящегося по комнате сына и пытался почувствовать вину. А она все не приходила. Он знал, что нужно успокоить Хокана, нужно сказать ему хоть что-то, но выдумать ложь оказалось невероятно сложно.       — Ну?! Что ты все молчишь? Тебе правда плевать, папа? Я думал… я думал, ты развелся с мамой из-за работы.       — Да, так и было. Но я был не властен над ее желанием остаться работать в клинике. Хокан, я…       — Ты знаешь, как это случилось? Почему так случилось? Люди не… люди так не умеют, как он прочитал вот это, что было в отчете. Люди не…       — Я знаю, — перебил Себастьян. — Шарлотту убил не человек. Ее убил дух.       — Какой дух?       — Его нет в моих книгах.       — Что значит нет?       — Поверь мне, если бы я его вписал, последствия были бы гораздо хуже.       — Но ты… ты говорил, что у тебя есть право на…       — Триединый когда-то дал мне право ходить в Долину, как до этого моему отцу. Но это не значит, что ее обитатели будут подчиняться мне и не значит, что все это будет безопасно. Я думаю… в общем, я совершил ошибку. И этот дух, видимо, наказал меня за эту ошибку. Я не должен был заводить семью. Любой, кто связывает свою жизнь с Долиной, обречен на одиночество. Мой отец, видимо, был осторожнее, чем я. Мне жаль, Хокан, правда.       — То есть ты хочешь сказать, что я теперь тоже под этим… «проклятием» Долины?       — Возможно.       — Ну, значит, мне нечего терять. Кто этот дух?       — Мне не хочется потерять и тебя, так что я не скажу. Хокан, тебе шестнадцать, твоя жизнь только начинается, тебе есть, что терять. Нам всем есть, что терять. Не глупи.       — Маме тоже было, что терять, об этом думал? Это… это ты ее убил.       — Может быть. Я зашел слишком далеко туда, куда мне сказали не ходить, это так. Я…       Слова Себастьяна прервала звонкая пощечина, после чего мир вдруг пошатнулся. Хокан отошел на шаг назад, на миг в его глазах блеснул страх, но ярость тут же затмила его:       — Это все из-за тебя! Ты ни хрена вокруг, кроме своей Долины, не видишь.       Как-то запоздало и слишком медленно Себастьян поднес руку пальцы к щеке, казалось, даже боль от удара появилась не сразу.       — Хокан, я прошу тебя…       — Оставь меня в покое!       Себастьян пришел в себя лишь после того, как хлопнула входная дверь — Хокан ушел. Дрожащей рукой он надел очки. Уотан сидел на тумбочке у дивана, покачивая босой ногой.       — Что тебе еще надо? — прошептал Себастьян, кое-как шевеля губами.       — Мне? Ничего.       — Но ты же теперь ходишь за мной, следишь тут.       — Ну, вы же хотели привлечь мое внимание. Я весь ваш. Я только не могу понять, господин Варди, на что я вам сдался? Я ведь всего лишь никто. В мою честь не построить статуй, мало кто будет почитать Безумие. Про меня не написать красивых легенд, как вы любите. Неужели попытка забраться вглубь моего дома стоила жизни вашей жены?       — Не знаю.       — Вы хоть увидели там что-то интересное?       — Души, скованные одной цепью. Такого у твоих собратьев нет, — Себастьян не видел смысла врать, ведь Уотан и так знал ответ.       — И правда. Я такой уникальный.       Уотан спрыгнул на пол, пошатнулся и чуть не упал. Себастьян усмехнулся.       — Зачем ты притворяешься хромым? Всегда хотел это спросить.       — Какая бы длинная не была цепь, Анкель — это ее главное звено, — последовал расплывчатый ответ. — В любом случае, увидимся с вами в посмертии, господин Варди.       — Да, увидимся… — ответил он, глядя, как Уотан уходит сквозь стену.

***

      Он хорошо помнил тот день, когда пришло осознание, что они натворили. Это осознание, жестокая и мерзкая правда находилась в пустых глазах блаженного паренька, стоящего посреди клетки, судорожно сжимавшего полы длинной рубашки.       У таких людей, как он, не было ничего: ни дома, ни имени, ни даже бога, которому можно было молиться, получая нужную как вода в знойный день, надежду. Паренек глядел исподлобья на Себастьяна и Хокана, его губы подрагивали, волосы спутанными колтунами спадали на плечи, а пальцы босых ног конвульсивно поджимались. Он будто боролся с каким-то внутренним монстром. Хокан же смотрел на все это с едва скрываемым восторгом. Вокруг головы паренька вилось фиолетовое облако, иногда принимая форму кольца, обрамляющего лоб и уходящего к затылку, чем-то напоминая нимб у Триединого, только другого цвета.       Хокан взмахнул рукой с пустым шприцем и усмехнулся. От этой усмешки Себастьяну стало не по себе.       — Что происходит? — спросил он, боязливо оглянувшись на двух рослых санитаров за спиной.       — Ничего, отец. Просто… скрывать это было бы бесполезно, тебе бы духи сказали наверняка. Помнишь камни из пещеры Джиноры? Мне и моим… приятелям удалось-таки расколоть один из них. Один из тех, что были тусклыми. Внутри содержались частички фиолетового вещества, из которого мы создали сыворотку…       — И что она делает?       — Я покажу, — Хокан повернулся к парню. — Том.       Паренек поднял голову, но дрожать не перестал. В пустых глазах горели фиолетовые искорки. Хокан глубоко вздохнул и четко произнес:       — Откуси себе палец. Я знаю, что люди на это способны.       Том неуверенно поднес руку к лицу и приоткрыл рот, но, почти коснувшись губ ребром ладони, остановился, потому что Себастьян вдруг вскрикнул:       — Том, не надо!       — Не сбивай его, отец. Продолжай, Том.       Парень вцепился зубами в большой палец и сжал челюсти. По костяшкам потекло несколько струек крови, красные капли окропили пол и подол больничной рубахи. Себастьян снова открыл рот, чтобы остановить это действо, но тут ему на плечо легла широкая ладонь одного из санитаров, а потому пришлось промолчать.       Крови стало больше, теперь под ногами Тома образовалась целая лужица. Ужаса ситуации добавляло то, что паренек не издавал ни звука, вообще никак не реагировал на боль, даже наоборот, приказ Хокана унял его странную дрожь, сделал его похожим на безвольную куклу. Сам же Хокан смотрел на это с чистым восторгом ребенка. Себастьян помотал головой.       В этот момент наконец-то раздался хруст, в полной тишине показавшийся слишком громким. Себастьян вздрогнул. Кровь полилась с утроенной силой, а паренек стоял, все еще держа руку без пальца у лица. Палец же остался у него во рту.       — Жуй, — отдал второй приказ Хокан.       — Но он не сможет…       — Я сказал — жуй, Том.       Камеру вновь наполнили мерзкие звуки: что-то среднее между глухим хрустом, бульканьем и невнятным бормотанием. С уголков губ паренька скапывала кровь, но сам он смотрел прямо перед собой невидящим взглядом, а фиолетовые узоры все вились и вились у него над головой.       Рука санитара сжимала плечо Себастьяна некрепко, но уверенно. Он, с трудом перестав смотреть на Тома, повернул голову с Хокану:       — Я думал… мне казалось, ты простил меня за Шарлотту…       — Я простил тебя, — кивнул Хокан. — Давно. Я был глупым ребенком. Ты не был виноват в смерти мамы. Уотан виноват. Так его зовут, да?       — Да. Послушай, Хокан, все не так просто…       — Нет, все очень просто, отец. Я был у маяка Смерти, и я понял, что духи — это всего лишь кучка бессмертных ублюдков. У них нет ни одного оправдания всему этому пиздецу вокруг.       — Оно им и не нужно…       — А это неважно! Важно то, что есть на самом деле. Смерть сказала мне, что ее дети появились из-за людей. Но какой это имеет смысл, разве я хотел бы, чтоб такое получилось? Разве любой нормальный человек хотел бы появления таких монстров?       — Духи появились очень давно, вряд ли сейчас их интересует твое мнение.       — Ты меня не слышишь, что ли? Неважно. Важно лишь то, что сейчас кусочек божественной силы этих ублюдков оказался у нас в руках. А, вернее, сила самого мерзкого из них всех — Уотана. Осталось разобраться, как она работает. Вроде того, что этот парень подчиняется любому, кто его по имени назовет, а этого нам не надо.       — Нельзя просто…       В этот момент раздался леденящий душу вопль. Фиолетовое свечение исчезло, парень упал навзничь, но довольно быстро подобрался, отполз в самый угол клетушки и принялся плеваться какими-то кровавыми ошметками. Кажется, он сломал себе пару зубов. Себастьян защищающе поднял руки, а затем схватил Хокана за плечо и выволок его в коридор, захлопнув дверь и оставив паренька на попечительство двух грубых санитаров.       Хокан же продолжал сиять так, будто изобрел лекарство от всех болезней, но, завидев кого-то за спиной у Себастьяна, перестал улыбаться. Себастьян обернулся. Неподалеку, оперевшись о серую стену плечом, стоял Магнус Шульц и нервно щупал искусственные пальцы. Заметив парочку, он подошел поближе и спросил:       — Почему он так орет? Ты сказал, что все будет нормально, ты просто проверишь…       — Все нормально, — пожал плечами Хокан. — Эти… чудики иногда кричат. Ты же знаешь, они не совсем в себе.       — Но… он ведь…       — Магнус, ты же вообще не в этой области работаешь, откуда тебе знать, кто и почему кричит. Это психбольница, тут нормальных по пальцам можно посчитать. Ты что-то хотел?       — Я хотел спросить про те камни, что я исследовал… Так что там в них было?       — Это были не совсем камни, — Хокан мельком взглянул на пустой шприц в руке. — То есть… Магнус, ты веришь в Долину духов?       — Нет, — отрезал тот.       Себастьян слегка усмехнулся про себя: Магнус так упорно отрицал происходящее вокруг него, что заслуживал какой-нибудь премии за это. Особенно хорошо это было видно, если спрашивать Магнуса о брате.       — Ну, тогда объяснить будет сложно.       — Я считаю, что всему есть какое-то рациональное объяснение, Хокан. Не могут быть камни связаны с вашей этой Долиной. Есть камни, которые слегка светятся в темноте, но не так ярко, как эти…       — Другого объяснения у меня для тебя нет, прости.       — Я бы поиследовал эти камни еще немного, но вы их у меня отобрали.       — Не нужно ничего исследовать, мы уже все нашли в них, что хотели.       — Да? Тогда покажите мне, что.       — Магнус, прости, но это не разговор на пять минут. Кроме того, мы тут с моим отцом проводим новое исследование, сейчас немного не до этого.       — Ладно. Тогда… поговорим об этом вечером.       — Да, хорошо.       Когда Магнус наконец скрылся за поворотом, Хокан облегченно вздохнул и сказал:       — Ты что, решил себе из него второго сына сделать? Я помню, мы аж лично за ним поехали.       — Мы делали это, чтобы Кайю его не убил, — ответил Себастьян, на что Хокан вдруг выдал:       — Ну, убил бы и убил, невелика потеря.       — Когда ты стал таким жестоким?       — Я имею в виду, маму убил один дух, этого убил бы второй. В чем разница? Он теперь путается под ногами и всем мешает.       — Оставь Магнуса в покое, я думаю, он достаточно натерпелся.       — Лицемер, — прошипел Уотан, скрываясь за поворотом коридора.

***

      Видеть Кайю растерянным было… непривычно. Себастьян примчался в клинику одновременно с кем-то вызванной городской стражей и смог застать его сидящим в пустой комнате на кушетке, рядом с Хлоей. Кайю закрывал руками лицо, будто от стыда, а Хлоя смотрела пустым взглядом перед собой, боязливо прижимаясь к плечу мужа и сложив руки на заметно округлившемся животе.       А вокруг них царил настоящий хаос. Комнатка для консультаций выглядела так, будто в ней кто-то подрался, причем явно насмерть, учитывая перевернутые тумбочки и сдернутые со стен картины. Даже лампочка под потолком лопнула.       Пока стражники спрашивали Кайю о том, что здесь случилось, Себастьян слегка дрожащей рукой натянул очки: в комнате прибавилось народу и стало ясно, куда так пристально смотрит Хлоя. Прямо перед кушеткой на полу лежала Минни, над ней склонился Уотан, занеся блестящую ярким синим руку ей на затылок, медленно и четко повторял:       — Кайю не угрожает Хлое, Кайю не угрожает Хлое, Кайю не угрожает Хлое…       Во второй руке Уотан сжимал Хронометр, но держал его так, чтобы и без того почему-то обездвиженная Минни не могла его схватить. И только тут до Себастьяна дошло, что Хронометр раньше был у Хокана. Прежде, чем он успел что-то сообразить, Себастьян воскликнул:       — Что вы наделали?       Уотан лишь на секунду повернул к нему голову, но затем продолжил «гипнотизировать» Минни. Кайю, занятый разговором со стражниками, тоже глянул только мельком. Кто-то из коллег схватил Себастьяна за запястье и вывел в коридор, одновременно шепча на ухо:       — Хокан и Камилла исчезли. Они проводили эту консультацию, а потом мы услышали крики и… и вот.       С одной стороны Себастьян давно подозревал, что что-то такое должно случиться. Слишком далеко Хокан ушел в своих амбициях. Слишком сильно дразнил духов. Слишком надеялся на Хронометр и его силу, но, видимо, Минни решила не сдаваться без боя. Или их убил Кайю, завидев, что Хокан пытается отобрать Оникс. Глупо с его стороны было надеяться, что Кайю не станет мешать.       С другой стороны Себастьян остался один. Раньше ему казалось, что за все время изучения Долины он насмотрелся достаточно всякого, чтобы безразличие к земной жизни охватило разум. Но чувства всегда были, и даже жестокого и озлобленного на все Хокана он где-то в глубине души любил. Тем более, что так или иначе, а сын пошел по его стопам.       А когда Себастьян увидел маленького Алека — собственного внука — то ко всему прочему добавилось чувство вины. Это было странно, ведь дети и их горе раньше не трогали его. В конце концов он видел сотни мертвых детей на Маковом поле. Может быть, тогда, стоя в их окружении и держась за руку Эдиты, Себастьян не раздумывал об этом слишком глубоко. Может быть, он вообще не вникал в то, что происходило вокруг…       Себастьян даже побывал на допросе Кайю и смог послушать его версию событий о том, что он никого не убивал и все так и было. Ведь и правда: тел не было, даже крови не было, ничего не было. Что уж тут придумаешь… Конечно, Себастьян мог бы вскочить и рассказать всем вокруг о Голубой траве, с помощью которой тела и исчезли, да только кто бы ему поверил. Вряд ли Кайю стал бы демонстрировать этот «подарок» от Юлисы. Да и о том, кто такой Ральф Шульц, знал весьма ограниченный круг людей, которые явно не хотели прямой конфронтации с ним. По крайней мере сейчас уж точно: ироничные слова Кайю о Смерти с небес они восприняли вполне себе серьезно и до поры до времени оставили его в покое.       Возможно, именно поэтому допрос ни к чему не привел, дело было закрыто, а Хокан с Камиллой объявлены пропавшими без вести. Какой бы властью не обладали люди, а духов они все же боялись. Безысходность человеческого положения свалилась на плечи Себастьяна в виде нового осознания, намного страшнее того безымянного паренька с откусанным пальцем. Не то чтобы он раньше об этом не знал — просто не задумывался так глубоко, как стоило бы. Будто бы спала какая-то вуаль.       Себастьян всегда знал, что Деструктивные духи появились из-за людей, он много раз произносил эту фразу, но только после смерти Хокана до него дошло, что эта «вина» за появление духов лежит сразу на всех людях, от нее нельзя избавиться, ведь духи уже есть.       Перед отъездом из Ляйдена, случившимся через несколько лет также из-за Кайю, Себастьян все же решился спросить у него о Смерти с небес. Именно тогда, из рассказа Кайю появилась легенда о проклятом народе — первых людях, что сумели выдумать саму Смерть.       Как ни странно, эту историю Кайю рассказал добровольно. До отъезда оставалось около получаса, они вдвоем с Себастьяном стояли на пороге дома и говорили, а снег все валил и валил. Кайю курил и усмехался, но было понятно, что он просто зол. Напоследок он сказал:       — Знаю, это все так нечестно… Так что лучше людям об этом не знать и не думать. Нет больше вашей вины, есть только ее эхо, но… — он развел руками — Видите, как далеко оно разнеслось, ведь мы все еще здесь. Прекратят ли люди воевать в попытке искупить вину далеких предков? Думаю, нет. Осознают ли они, что сами кормят безысходность этого мира? Тоже нет. Да, мы, Деструктивные духи, злые и отвратительные, но какими еще мы должны быть?

***

      Себастьян Варди слишком глубоко погрузился в собственные мысли и не сразу понял, что машина вдруг остановилась. Послышался окрик водителя:       — Эй! Ты кто такая? Прочь с дороги!       Вокруг Себастьяна началось странное движение: люди, до этого боящиеся даже пошевелиться, вдруг оживились. В почти полной тьме кузова Себастьян ничего не видел, но по звукам понял, что несколько пленников стали бить чем-то по дверцам. Снаружи послышалась автоматная очередь, затем еще одна, после чего снова заговорил водитель, видимо, обращаясь к кому-то, сидящему рядом:       — Фил, это, кажись, не человек. Я не мог с такого расстояния промазать.       В этот момент дверцы наконец распахнулись, заливая кузов ярким светом, что даже Себастьяну пришлось зажмуриться.       — Что там происходит? Эй! А ну стоять!       Люди выпрыгивали наружу молча, будто загипнотизированные, но сам Себастьян ничего не чувствовал и все так же продолжал сидеть на полу. Лишь когда последний силуэт вылез из кузова, он решил выглянуть за ним, с трудом поднявшись на дрожащие ноги.       — Ублюдки, вы что творите? Фил, блять, стреляй в них, у меня что-то заклинило!       Послышалась новая автоматная очередь, кто-то все же закричал явно от боли. Себастьян остановился у самого края, не решаясь ступить на землю, как вдруг его запястье схватила маленькая холодная рука.       — Вы обронили, господин Варди, — сказал спокойный голос.       В пальцы ткнулись очки, и Себастьян, кое-как совладав с дрожью, надел их. Мир сразу приобрел четкость, а также трещину посередине: одно из стекол все же не пережило такого грубого обращения. Недалеко раздался вопль и новая автоматная очередь.       Эдита стояла рядом с машиной, по ее предплечьям змеями вились красные стрелки, а на голове красовался пышный маковый венок.       — Вы пропустите все самое интересное, — усмехнулась она.       Себастьян ступил на землю. Красные линии заполонили пространство над головами людей так плотно, что напоминали паутину. Звуки выстрелов потонули в криках, одного из солдат с заклинившим автоматом уже повалили на землю, второй продолжал стрелять, орошая землю кровью.       Эдита раздраженно цыкнула и отошла к дереву, Себастьян встал рядом с ней, не зная, что еще делать. Красная паутина постепенно редела: все больше людей падало замертво. Эдита махнула рукой, за спиной автоматчика на миг блеснул красным сотканный из красных нитей серп, полоснув куда-то под колено, и тот упал на землю, выпустив оружие. Выстрелы затихли окончательно, осталась только жутковатая, но почти молчаливая возня бывших пленников. Какой-то рослый мужчина в итоге задушил солдата.       Из всех людей, которых везли в грузовике, осталось только трое: мужчина с окровавленной головой и две еле стоящие на ногах женщины. Лишь на секунду остановившись, они затеяли драку вновь — только уже друг с другом, подгоняемые стрелками, снующими от одной головы к другой. Они не разговаривали, не кричали и даже, казалось, не смотрели друг на друг на друга, лишь неуклюже размахивали кулаками в тупой ярости. Одной женщине в итоге разбили голову о капот грузовика, после чего мужчина подобрал автомат и застрелил поочередно вторую женщину, а затем и себя, приставив дуло ровно к сердцу.       Воцарилась полная тищина. Эдита накрутила локон черных волос на палец, огляделась, а затем махнула рукой:       — Пойдемте, господи Варди. Поверьте, такая смерть для них гораздо лучше, чем то, что ждало бы их по прибытии.       — Верю.       Дальше некоторое время они шли молча. Красные лепестки бесшумно опадали с головы Эдиты и, не долетая до земли, растворялись в воздухе. Себастьян мог бы спросить, куда они идут, но и сам понимал, что Эдита никого не спасает просто чтобы немного продлить ему жизнь. Наверняка конец уже близко.       Эдита невесомо лавировала меж деревьями чуть впереди и даже не оборачивалась. Она знала, что Себастьян никуда не побежит. Да и куда тут бежать, он ведь понятия не имеет, в какой части леса она остановила грузовик. И сил уже нет.       — Вытащила меч?       — А? — Эдита повернулась. — Нет-нет, не вытащила. Он мне пока не нужен, я его даже не подниму. Я пыталась, конечно.       — Ну, зачем-то же он там торчит.       — Артефакты трудно уничтожить, так что… может, Триединый решил об этом не думать. Я ходила к госпоже Моране, она сказала, что я буду не такая, как мой брат.       — В каком смысле?       Эдита совсем развернулась к Себастьяну лицом и пошла задом наперед.       — Не «боевого типа», — она показала пальцами кавычки. — Так она сказала. Это значит, что, возможно, меч не для меня.       — Вот как.       — Странно быть «скорбящим духом» без чувства скорби, — Эдита снова смотрела вперед. — С другой стороны… кем бы мы были, не защищай нас Зов крови от этого всего?       Себастьян лишь склонил голову. Из-за деревьев показался высокий силуэт. Эдита побежала вперед быстрее, будто обрадовалась, и махнула ему рукой.       — А вы стали совсем плохи, господин Варди, — голос Ральфа Шульца был уставшим. — Но ничего. Вам недолго осталось страдать.       — Я знаю, — он усмехнулся уголками губ. — Знаете, господин Шульц, какой я увидел Смерть, когда впервые пришел к ней?       — Какой?       — Моя смерть выглядела как тот самый дух, которого я так и не вписал в свои книги.       — Уотан? Это он с вами такое сделал?       — Он обозлился на меня, хотя я выполнил то, что он хотел. Я не рассказал о нем никому.       — С Безумием нельзя договориться, — голос Ральфа Шульца стал насмешливым. — Его нельзя вразумить, нельзя заставить слушать, нельзя остановить, нельзя уничтожить. Я никогда не размышлял над этим, пока мы были вместе, ведь у нас была Вечность, и нам не нужно было ничего другого. Я стал думать об этом лишь когда увидел остекленевший взгляд Хлои.       — Вы пытаетесь заставить меня пожалеть вас?       — Нет. Мне плевать на жалость. Особенно от вас. Ганс — это единственное, что важно сейчас.       — Ганс ненавидит вас.       — Я знаю. И будет ненавидеть больше. Это нормально. Он не понимает, и… думаю, такие вещи он и не должен понимать.       На этот раз в голосе Ральфа Шульца не было того огорчения, которое он ясно выказывал, когда они говорили последний раз еще в Ляйдене. Неужели он смирился? Неужели его «мятежный дух» угас?       Себастьян подошел поближе. Ральф Шульц стоял, привалившись к дереву, и курил. Он выглядел… постаревшим. Это было заметно даже так, не особенно вглядываясь.       — Сколько вам лет, господин Шульц?       — Ральфу? Не так много, как вы думаете.       — Вы выглядите паршиво, — выдохнул Варди. К чему было не договаривать сейчас хоть что-то?       — Я знаю. Я ходячий труп. Именно поэтому я здесь, — он обвел взглядом деревья вокруг. — Среди таких же трупов.       — Вы заслужили это.       — Мне плевать. Я здесь ради Ганса.       — Не думаю, что ему это понравится. Он разве здесь?       — Здесь.       — О-о-о… а это место очень ему поможет, господин Шульц, не сомневайтесь в этом, — сарказм сквозил в голосе.       — Я не могу оставить его в Ляйдене одного. Эти ваши алхимики повсюду, только и думают, когда я сдохну, чтобы забрать Ганса себе. Но ничего. Я постараюсь избавить Ганса от проклятья Оникса раньше, чем Ральф умрет. Я наслал на Бъёрков это проклятье, и только я ответственен за все, что случилось потом.       — А если вы не успеете? Сколько вам осталось?       — Я уже прожил больше, чем предписали врачи. Я постараюсь тянуть столько времени, сколько смогу. Если я не успею…       Ральф Шульц замолчал, не закончив фразу. Варди тоже молчал. Пауза затягивалась, сигарета тлела в пальцах Ральфа Шульца — он о чем-то напряженно думал. Где-то далеко слышались выстрелы. Лагерь заполнялся людьми, а Варди смотрел на человека, который собрался убить всех этих людей ради одного. А он того даже не стоит.       — Оказалось, что Зов крови нельзя победить, да, господин Шульц?       — Что?       — Посмотрите на это место, — он кивнул на виднеющееся из-за деревьев здание вдалеке. — Только такой как вы могли сотворить это. Только безжалостный Кайю мог стать управляющим этого царства смерти. Вы верный слуга Долины, и всегда были им, сколько бы вы ни старались, вы всего лишь раб Смерти. Любовь не сделала вас лучше. Зов крови все равно сильнее… он извратит любовь, измучает и искалечит ее, превратит в одержимость, но все равно не даст ей победить.       — Может, и так, — Ральф Шульц потушил сигарету о подошву. — Я — раб Смерти. Люди — тоже рабы смерти, но немного в другом смысле. Я — порождение Долины, и всегда был им. Я не смог отказаться от своей природы, я всегда выбирал свою настоящую родину, а не мир людей, Уотан доказал мне это, я признаю его победителем в этом споре. Я — плохой человек. Я сделал много ужасных вещей, и сейчас, после нашего разговора, пойду делать еще более страшные вещи, которым нет и не будет прощения. Я — главный злодей этого представления, длиною во всю жизнь Ральфа Шульца. А Ганс… Ганс лишь будет моим справедливым и честным сыном, над которым я издевался несколько лет. Магнус будет моим братом, которого втянули в грязные дела по моей вине. Хлоя будет жертвенным агнцем, погибшим из-за меня. А все остальные… будут невинными жертвами, которых Ральф Шульц убьет во имя своей отвратительной и никому не известной цели. Так я решил, и так оно будет. Если я не успею — это будет лучшим из возможных раскладов, господин Варди.       В его голосе не слышалось и нотки иронии. Кайю говорил абсолютно серьезно, и это несколько сбивало с толку. Раньше все было для Себастьяна как на ладони: Кайю был готов бороться за любовь Хлои, а затем Ганса, но теперь, после этих его слов, все перепуталось. Кайю больше не борется?       — Вам больше не нужна любовь? — спросил Варди негромко. — Я всегда думал, что это ваша единственная мотивация.       — Любовь? Вы ведь сами сказали, что она не может победить Зов крови. Я полностью согласен с вами. Пусть Ганс ненавидит и презирает меня, я заслужил лишь это. Пусть Магнус окончательно разочаруется в собственном брате, ведь его даже не существует. Пусть Долина никогда не примет меня обратно, потому что я предал ее идеалы.       — Но… — попытался заставить его продолжить Варди.       — Нет никаких «но». Я все сказал. Пусть они все запомнят меня как Ральфа Шульца — человека, который разрушил все вокруг себя, просто потому что ему так хотелось. Да. Так оно и есть.       Все эти слова не были похожи на покаяние или на что-то подобное. Ральф Шульц подошел ближе и достал из кармана пистолет. Варди вздохнул и заставил себя перестать пялиться на оружие, а потому перевел взгляд выше. Глаза Ральфа Шульца были совершенно пусты и будто покрыты дымкой, а чрезмерно суженые зрачки не говорили ни о чем хорошем. Кожа лица неприятно натянулась, обтягивая череп, белесые волосы, казалось, поредели с их последней встречи. Даже в человеческом обличье он утратил все людские черты.              Себастьяну Варди вдруг стало страшно и мирно дремлющая до этого мысль заколотилась в сознании: «Я сейчас умру!» Возможно, до самого этого момента он не осознавал всего в полной мере. Даже когда в их поселок вторглись «фениксы». Даже когда он передавал Алеку свой дневник и дрожащим голосом объяснял, куда бежать. Даже когда его схватили и затолкали в грузовик. Даже когда мерзкий запах гари набивался в нос при приближении к лагерю.       Только сейчас Себастьян Варди понял: Кайю не остановится. И ничто его не остановит. Почему раньше он не думал об этом так? Ральф Шульц будто прочитал его мысли:       — Все вы, люди, в итоге боитесь смерти, даже если отрицаете это, — он отошел на пару шагов и взвел пистолет. — Я выстрелю вам в голову. Не бойтесь, это не больно, вы ничего не успеете осознать. Вы мне еще понадобитесь, господин Варди.       — Можно еще один вопрос?       — Давайте.       — Вы уверены, что больше нет ничего, после «но»?       — Уверен, — Ральф Шульц поднял руку с пистолетом. — Ведь я всего лишь никто.       Звука выстрела Себастьян Варди не услышал. Пуля угодила ему прямо в лоб, а тело, на миг придавленное к стоящему позади дереву, неуклюже упало на бок. Ральф Шульц глубоко вздохнул, рука с пистолетом повисла вдоль тела.