Убийство Бога

      За Чанёлем много кто следил. И отец, и брат, и ублюдки, с которыми отец когда-то имел дело. Ещё с давних пор он задавался вопросом: почему они не оставят его семью в покое? Почему в их дом заявлялись люди, которых никто не приглашал? Почему лицо мамы всегда было полно горечи?       Но, став старше, Чанёль всё же докопался до правды, и тогда случилось это, сжимающее его сердце в тисках.       Всё началось с Сынволя, влюблённого Ким Дженни. И, как это часто случается в жизни людей, его любовь была невзаимна. Его отвергли, посмеявшись над искренними чувствами. На что способно разбитое сердце? На многое. Девчонка, которая баловалась лёгкими наркотиками с друзьями, ничего не подозревая, приняла «прощальный подарок» от парня, что был совсем не в её вкусе.       Когда ребёнок оказался по локти в крови, родители поняли, что перешли черту. Отец, в конечном счёте, осознал, что натворил. Бумерангом его зло, на котором он пытался выстроить собственное счастье, вернулось его детям. Ломая чужие жизни, он ломал свою.       «Ты ведь тоже жалел о содеянном, Сынволь? Ответь мне: тебе ведь тоже было страшно и больно, когда понял, насколько плохо ты поступил? Ты ведь тоже себя ненавидел».       Отец тихо покончил с наркоторговлей, но мать, что выносила дитя в собственном теле, не могла простить себе сотворённое сыном. Собрав всю информацию втайне, она хотела вызволить на волю правду о том, что отец спрятал в шкаф десятки смертей от своих же рук и его соучастников. И где она оказалась?       Чанёль желал закончить её дело во что бы то ни стало. И отец, и брат, и ублюдки, что по сей день травили людей, это знали. Следили. Пожалуй, отец пытался уберечь его от смерти, которую Чанёль на себя навлекал. Они точили ножи, будучи в любой момент напасть, но его это не пугало. Единственная, за которую его сердце болело, находилась слишком далеко. И именно поэтому он боролся за её свободу.       И даже сейчас, когда Юнги уже ушёл, Чанёль, стоя среди гостей, что непрестанно осыпали его комплиментами и добрыми словами, знал, что где-то рядом были они, ждали повода и момента, чтобы раз и навсегда покончить с единственной опасностью, которая могла разрушить в одно мгновение их жизни.       Чанёль прекрасно знал, кто и где хранил флешку со всеми доказательствами. Возможно, молодой детектив догадывался, почему её не уничтожили, почему не спрятали бомбу замедленного действия получше, но... он не хотел об этом думать.       И всё же было кое-что, что ограничивало его действия, поэтому всё, что ему оставалось, это надеяться, что Юнги сможет завершить это дело вместо него.       «Прощайте, мама, отец, хён. Мы все ответим за нами содеянное».

* * *

      — Ты точно не хочешь покушать сейчас? — донёсся голос Момо с кухни.       На часах стрелки стремительно близились к полуночи. И всё же жена Мин Юнги была идеалом его мечт: её не волновал, какой шёл час, если дело касалось еды. Да и диеты точно не были в её стиле. Юнги безумно нравилось наблюдать, как она аппетитно кушала и порой даже переедала. Пускай это вредно, но зато она была счастлива. И он тоже.       Но сейчас было не время.       Юнги сидел перед ноутбуком в своём домашнем мини-офисе, скрючившись за столом, будто замороженная креветка, и пилил взглядом монитор.       Какой же мог быть пароль?       — Юнги-я!       Вот же настойчивая.       — Сказал же, что позже поем! — крикнул ей мужчина.       И в ответ — тишина. Не обиделась ли?       Послышался топот, а вслед за ним оглушительный хлопок дверью в спальную комнату — обиделась. Юнги был готов поставить все свои деньги на то, что сейчас он думала: «Я ему и то, и другое, а он — всё потом, да потом. Совсем уже помешался на своей работе».       — Чёрт, надо поскорее заканчивать... — пробубнил себе под нос мужчина. Голова гудела, раздувалась, будто мозги разрастались от безустанных дум, норовясь разорвать черепушку на части под этим давлением изнутри. Но Юнги не мог перестать размышлять.       Кому же могла принадлежать эта флешка? Уж точно не самому Чанёлю. Тот бы дал какую-нибудь подсказку, а значит, она была не его, и скорее всего, он и сам не знал код, ведь в обратном случае Пак бы давно самостоятельно осуществил задуманное. Должно быть, эта вещь сейчас принадлежала человеку, которого Юнги уже встречал. Чанёль наверняка «познакомил» Юнги с ним или с ней, чтобы детектив смог на какой-никакой основе строить свои предположения. Но кто это мог быть? Госпожа Пак? Нет. Точно нет. Чанёль наверняка был с ней очень близок, он бы смог и сам подобрать код.       Пак Сынволь? Нет, нет...       Почему Юнги казалось, что он шёл совершенно не в ту сторону?       Оставался лишь последний человек из списка предполагаемых владельцев вещи...

Взгляд господина Пака — холодный и не упускающий ничего из виду — как назло всплыл в памяти и теперь не собирался покидать мысли детектива. Мужчина будто знал, что Чанёль собирался провернуть, но всё равно был спокоен, словно так всё и должно было случиться.

      Это был он.       В таком случае, Юнги было от чего отталкиваться: до чего бы Чанёль никогда не догадался? Все очевидные варианты сочетания цифр вроде дат можно сразу же отбросить, ведь Пак бы их точно просмотрел в первую очередь... Или нет.       Вероятно, это был такой код, на который Чанёль бы даже не стал тратить своё время; это было что-то, что Пак счёл бы за глупость и сразу отбросил этот вариант, что и стало его ошибкой. Но что? Судя по всему, Чанёль был не очень близок с отцом, как с матерью, и, быть может, как всякий ребёнок, — а он сидел где-то в глубине души — думал, что отец его не любил.       Должно быть, код — это дата рождения Пак Чанёля.       Пальцы быстро застучали по клавиатуре ноутбука.       [ 1 2 1 0 8 7 ]       «Пароль верный».       Глаза Юнги округлились от увиденного: документы, видеозаписи, фото, обличающие правду на каждого, кто был замешан в преступлениях, в том числе и господина Пака и его старшего сына. Неужели Чанёль готов зайти настолько далеко - предать собственную семью? Неужели он действительно этого желал?       Его наверняка не покидало чувство вины, что на протяжении нескольких лет боролось с чувством справедливости. Это чистое сумасшествие, которое, как никому другому, было известно Мину. Сможет ли Чанёль принять то, что он сотворит? Это несомненно оставит след в его душе, а боль, которую он причинит себе же сам, никогда не замолкнет в его сердце.       «Но так будет правильно» являлось именно тем, что двигало молодым человеком.       Но что насчёт Ким Намджуна? Теперь Юнги знал его прошлое. Погибшая сестра, мать, не сумевшая пережить горе, поломанная психика ребёнка.       Почему Ким Намджун стал убивать? А самое главное — где найти доказательства?       Дверь в комнату медленно приоткрылась. Через небольшую щель просунулась уже сонная Момо. Шёл второй час ночи.       — Милая, ты чего не спишь? — Юнги закрыл ноутбук, поднимаясь со стула, выключил настольную лампу и, заметив недовольный взгляд Момо, тут же понял: что-то было не так.       — Мин Юнги, — её голос опустился и слегка похрипывал, возможно, от того, что она только проснулась, а возможно, и от того, что сейчас она была невероятна зла. — Ответь мне на один вопрос: кто тебе звонит по ночам на мобильный? — она достала из-за своей спины ладонь, в которой держала его телефон, и подняла на уровне его глаз, демонстрируя несколько пропущенных входящих звонков от неизвестного абонента.       Мужчина остолбенел от непередаваемых чувств: во-первых, нет! Он никогда не изменял Момо, как она вообще могла о таком подумать? Во-вторых, он и сам не знал, кто ему звонил. И ладно, был бы это его рабочий номер, так нет же — домашний, который знало не больше десяти человек, и все их номера у него были записаны. В-третьих, погодите, что? Момо ревнует?       — Я не знаю, чей это номер, правда, детка. Может, это спам? — Юнги нервничал. Он ещё никогда не был в подобного рода ситуации и совершенно не знал, как себя вести. Он ведь действительно не знал.       — Семь пропущенных, Мин Юнги. Не один. Семь, — сейчас это была не та Момо, которую Юнги знал. Его Момо всегда смотрела на него с любовью, даже когда ей было больно, грустно, даже когда она была зла.       Сейчас её взгляд было невозможно прочитать. В нём будто бы выстроилась огромная стена изо льда, толщиной в несколько метров. Через такую не пробиться и не узнать, что там было, по ту сторону.       Юнги нужно было взять себя в руки прямо сейчас и что-то сделать. Просто необходимо.       — Хорошо. Давай я перезвоню прямо при тебе?       Девушка вручила телефон и, облокотившись на стену, сложила руки на груди. Юнги приложил мобильный к уху, слушая мучительно длинные гудки, и, когда человек по ту сторону трубки принял звонок, сердце Мина забилось чаще.

* * *

      Чонгук вспомнил. Вспомнил всё, что говорил Тэхён. Обрывки фраз сложились, дополнились, и теперь Чонгук знал. А может, его мозг додумал, дописал, обманул сам себя. Но номер, который Тэхён сохранил в его телефоне, был. Значит, это всё же была правда. Тогда... почему он не отвечал? Неужели Тэхён соврал?

«Чонгук-а, я знаю: мне тебя не остановить. Но, если всё станет совсем плохо, и ты встанешь на неправильный путь, то, пожалуйста, обязательно позвони этому человеку. Ты можешь ему доверять. Он тебе поможет».

      Телефон валялся на полу — холодном, деревянном, кое-где прогнившем, испачканном какими-то коричневыми пятнами, и Чонгук догадывался, отчего они появились. Он старался не касаться их, не смотреть, не думать, но стены вокруг — снизу, по бокам, сверху — сдавливали в себе, будто постоянно уменьшающаяся коробка. Чонгук уменьшался вместе с ней, и лучше бы его сплющило в один раз, раскатало, словно кусок теста, чем он ощущал, как он, крохотная точечка, становился всё меньше и меньше, в итоге сливаясь с атомами в небытие. Он становился незримым, неощущаемым ничем. Конец.       Монстр победил.       Но о каком монстре шла речь? О том, что ходил прямо над ним: что-то таскал, топал, напевал песни вроде знаменитой «Crazy» от американского дуэта Гнарлс Баркли, которую Чонгук обожал всем своим сердцем, но сейчас хотел стереть её из своей памяти навечно, как и самого себя.       ... А может, он говорил о том монстре, что пробудился в нём самом? О том монстре, что взял в руки приятный на ощупь стул, красивый, явно ручного изделия, а уже в следующее мгновение стоял над телом, истекающим кровью. Из головы лилась ручьём тёмная алая жидкость, словно вода из продырявленной надувного бассейна, но он ещё был жив, давился словами, пытался встать, а Чонгук, держа всё тот же приятный на ощупь стул, красивый, явно ручного изделия, и окровавленный, только смотрел, как Чимин, или то был Лыни, мучился от боли. Жалел ли Чонгук?       Жалел ли ты, Чонгук?       Он не знал. Пустота давно стала его частью, а теперь безостановочно поглощала. В голове было тихо, и от этой тишины его трясло. Сколько прошло времени, пока Чонгук наблюдал за чужими страданиями?       Сколько прошло времени, пока Чонгук не понял, что тонул? Правда не полностью. Всё дальше под воду уходила лишь какая-то крохотная его часть, но важная, настолько важная, что Чонгук ощущал эту воду, заполняющую его лёгкие; она протекала между его внутренними органами, сливалась с кровью в жилах, заменяла её, вытекала изо рта, носа, ушей, глаз. Она переполняла его, тело раздувалось, разрывалось, и было так больно, больно, больно.       Сколько прошло времени с тех пор, как пришёл Намджун? Чонгук помнил лишь чужой смех за своей спиной и скрипящие слова:

«Теперь мой ход».

      Когда он очнулся, лицо болело, нос был сломан, кровь запеклась, прилипла к губам и подбородку, а сам он лежал в подвале, сводящем с ума. Здесь этот ублюдок держал жертв, ещё живых, где они дожидались своего последнего часа, и Чонгук оказался на их месте.       Отчаяние — ещё один демон. Чонгук его не мог увидеть, но ощущать — всем телом. Это было проклятие. Существо сидело в противоположном углу подвала за поломанным шкафчиком с перекошенной дверцей, куда свет от единственной тусклой лампочки не мог проникнуть; оно ждало, когда в сознании юноши наступит тьма; убаюкивало, шептало закрыть глазки, но Чонгук знал, что нельзя. Ни на миг он не отрывал своего взгляда с тёмного угла, он держал его под прицелом, но демона с отвисшей кожей, что тянулась к полу, с почти выкатившимися глазами из орбит, с тонкой грудной клеткой и почти прорвавшим кожу горбом-позвоночником, этим было не остановить. Чонгук не видел его, но ощущал его холод, пробирающийся инеем по коже; он расползался по всем конечностям, сковывал, брал в плен. И оставался лишь один выход...       Телефон противно зажужжал на полу, и Чонгук распахнул глаза. Тот, кто должен был помочь, перезванивал. Юноша быстро схватил мобильный в руки, будто утопающий спасательный круг, и поднял трубку.       — Алло? Кто это? — спросил неизвестный мужской голос.       Теперь Чонгук ощутил, как дрожал. Тишины не было никогда. Ему будто бы впихнули в уши пробки, но сейчас... Сейчас Чонгук наконец-то услышал, как он кричал. Горло болело, связки отказывали, из носа, глаз текла жидкость; он сжимался, но стены были так далеко, словно и не пытались сдавить в себе; буквы, что в голове должны были сложиться в слова и выйти изо рта разборчивой речью, превращались в месиво — рваный крик, разрывающий напополам. Этот вой напоминал холодный, наточенный, знающий своё дело и опробовавший себя на других нож; он разрезал восхитительно быстро и точно его кожу ото лба, между глазами, по кадыку вниз, чётко между двумя половинами грудной клети, огибая пупок, и к паху. Больно, но не от того, что его кожа расходилась, — от осознания, бьющего молотком по затылку, что сейчас с него снимут кожу резкими и короткими рывками; их будет столько, что в бесконечности найдётся потолок.       Да, Чонгук нашёл в себе ещё одного демона, приютил в своей голове, подарил самого себя, отдался на растерзание так легко и так просто, но и вовсе этого не помнил. Его памятью завладели, сердце пронзили тысячью иглами, из внутренностей связали бант. Имя этого демона — Безумие, но оно предпочло называть себя Гуки.       Телефон выпал из рук окаменевших, уже не принадлежащих юноше. Мальчишка упал, головой ударившись об пол, на котором цвели коричневые пятна въевшейся крови в дерево, она впитывалась в его лицо, обжигала, но это было то, в чём Чонгук нуждался в этот момент больше всего: пусть оно его выжжет, пусть демон, сидящий в углу, его сожрёт, пусть это кончится.       Люк со скрипом открылся, по лестнице кто-то спустился неторопливыми шагами, но парень их даже не заметил, лишь замычал, когда за волосы схватилась ладонь и подняла его лицо вверх. Чонгук раскрыл глаза, но слёзы, наплывающие волнами на берег, не позволяли чётко разглядеть человека перед ним — только размытый силуэт, но даже так Чон знал, кто это был.       — Гуки, вставай. У меня есть для тебя сюрприз. Я так долго старался, чтобы тебе понравилось, — довольно пропел Намджун в нетерпении. Он жаждал увидеть реакцию своего Гуки.       Мужчина схватил мальчишку покрепче за кудрявые желтоватые волосы и рывком поднял с колен, таща за собой по лестнице. Тот бился коленями, руками об ступеньки, еле поспевая за размашистыми шагами мужчинами, выл, словно щенок, но всё равно старался успеть.       «Сдался? Ну что ж, и так сойдёт».       Мужчина бросил тело, будто мешок с картошкой, на стул и уселся напротив за накрытый стол. На нём стояли три блюда: одно близ Намджуна, другое у Чонгука, третье — между ними. Они были накрыты металлическими баранчиками, и Чонгук мог только гадать, что за ними скрывалось.       — Приступай, — скомандовал Ким, открывая своё блюдо.       На его тарелке лежал овощи, соус, стейк, и Чонгук уже видел подобное мясо. Его зубы застучались друг об друга, руки непослушно лежали на коленях, не хотели подниматься, касаться металлической крышки, но, натолкнувшись на тяжёлый взгляд, Гук всё же это сделал. Мужчина лишь усмехнулся, будто бы говоря: вот видишь, не так уж и сложно.       «Не так уж и сложно подчиняться мне».       — Что это? — прошелестел юноша, безотрывно глядя на в точности одинаковое, как и у мужчины, мясо. Его то и дело подёргивало, как и больных синдромом Туретта, и он никак не мог это контролировать. Парень ощущал себя подобно на американских горках: его носило по всей комнате, он бился об мебель, потолок, пол, то тут, то там после оставляя кусочки собственного тела.       Он ломался от каждого удара.       — Конечно же говядина. Ешь. Сейчас же.       Чонгук сглотнул накопившийся ком в горле, пропихивая его поглубже в себя. Там ему и было место. Он взял дрожащими руками столовые приборы, склонившись над тарелкой, - они потрескивали, ударяясь друг об друга, от мелких вибраций, идущих от дрожащих рук; отрезал крошечный кусочек, нехотя запихивая его в рот, и, на секунду опешив, прикрыл глаза — было вкусно. Теперь он почувствовал, как скрутился его желудок от голода, переваривая всё это время самого себя, как тошнота бродила по телу истощённым псом, рыщущим в поисках съестного.       Чонгук уминал говядину, словно нечто божественное, параллельно запихивая в себя отварной рис, не слишком переваренный и не недоваренный, одним словом, идеальный, свежие овощи, булочку с кунжутом; он старался сосредоточиться на еде, забыть о действительности, окружавшей его, найти покой.       — Ну как, нравится? Вижу же, что очень, — мужчина сидел перед ним, оперевшись подбородком на выставленную руку, и загадочно улыбался. На его щеках проступили необычайно красивые ямочки, Чонгук мог бы любоваться ими вечность... Если бы не ненавидел всем сердцем. — Тогда давай перейдём к главной части моего подарка.       Юноша боязливо наблюдал за чужими действиями: мужчина неторопливо встал из-за стола и торжественно поднял баранчика посередине.       Чонгук замер, не смея оторвать взгляда с тарелки. Ужас сводил его тело судорогами. Мясо, только что съеденное, просилось обратно. Ладони закрыли рот, словно это могло сдержать рвоту, что была явно сильнее чонгуковых возможностей. Парень попятился назад, опрокидывая себя вместе со стулом, но время будто бы назло стало замедляться, не позволяя убежать от правды. Голова кружилась, и в смутном видении реальности, в сливающихся между собой предметах, он видел это. Оно было нереально, невозможно; выдумка, страшный сон. Чонгук не верил в увиденное, Чонгук давно не верил самому себе, так что теперь отрицать всё, что он ощущал, было гораздо легче. Парень полз по полу, еле находя силы передвигать ногами и руками, но его не отпускали. Его хотели пришить к этому месту наживую иглою и нитками, приклеить к стенам, сделать частью Ада на яву.       — Куда же ты бежишь, малыш Гуки? Неужели не рад видеть своего друга? Я ведь так старался, чтобы как можно аккуратнее снять кожу с его уродливого лица... Неужели она тебе не нравится? — Намджун не мог сдержать своего смеха. В его возможностях было сейчас лишь предположения и представления, что в эти мгновения творилось с парнишкой после осознания, кого он съел. — Ну погоди же, Гуки, постой, — он склонился над ним, перевернув на спину, и взялся ладонями за его лицо. Оно было искажено с коктейле эмоций неподражаемо великолепно. Ни на одной девушке ужас не смотрелся так отвратительно красиво; ни один вопль не был таким же душераздирающим; никто не мог его превзойти.       В конце концов, никто не был так же сломлен, как он.       — Послушай меня, Гуки, — просипел Намджун, упиваясь его болью, текущими слюнями изо рта по подбородку, шее, промокшими ресницами, красными глазами... Мальчишка схватился за его руки, сжимая со всей силой, но для Намджуна это ничего не значило. Значение имел лишь этот самый момент, который мужчина запомнит навечно и будет жить им до конца своих дней. — Нет ничего прекрасней, чем вкус молодой девушки, но тебя... Тебя бы я съел, как самый дорогой делика...       Оглушающий грохот выломавшейся двери и вслед за ним выстрел в потолок прозвенели для Чонгука словно в школе звонок на перемену. Должно быть, это было спасение.       — Руки вверх! Ты арестован. — Мин Юнги направил дуло пистолета на Кима, но руки его совсем незаметно, но всё-таки тряслись. Это не могло ускользнуть от глаз Джуна. — Сдавайся, сюда уже едет подкрепление.       Ким поднялся, отходя от Чонгука, и тот отполз к стене с камином. Неподалёку стояла кочерга.       — Детектив Мин, какая встреча! Надо же. А я уж думал, когда ты начнёшь действовать, — Намджун хмыкнул, неспешно подходя к «другу». Таки добрался до него. Как же забавно было Киму наблюдать потуги Мина, что всеми силами пытался разобраться во всём происходящем и притворялся, будто ничего не знал. Похлеще, чем стэндап. Но Джуну стоило признаться: не ожидал он, что детектив зайдёт настолько далеко.       Хотя он был готов поставить на то, что слова о подкреплении были не более, чем блефом.       — Я всегда действовал, — Юнги был серьёзен как никогда, но Джуну всё это нравилось с каждой секундой лишь сильнее.       Мужчина засмеялся, откидывая голову назад, и наконец остановился в шаге от Юнги.       — Сейчас я покажу, что значит действовать, — тихо проговорил Намджун, в следующее мгновение выбивая оружие из рук Юнги, и повалил того на пол. Джуну это не стоило никаких усилий: он выше, сильнее в несколько раз, и лучше подготовлен в физическом плане. Может, Юнги и был умнее, но чужие судьбы часто решаются не умом.       Ким приложил несколько раз мужчину затылком об пол и оставил, поднимаясь над ним глыбой. Детектив зажмурил глаза, терпя боль, расползающуюся по всей голове паутинкой, и перевернулся на бок. Намджун переступил через него, беря пистолет в свои руки, и прикрыл распахнутую входную дверь.       — Зачем ты убиваешь девушек? — прокряхтел Юнги, медленно поднимаясь на четвереньки.       Намджун обернулся, удивлённо вскинув брови.       — Ты что же, так и не понял? — Ким уселся на диван, запрокинув нога на ногу, за которым сидел, притаившись, Гук, и склонил голову.       Юнги хмуро оглядел мужчину: сейчас перед ним был убийца — хладнокровный и поехавший. И он был рядом всегда.       Намджун только улыбнулся и развёл руки в стороны.       — На самом деле, ответа нет. Я уже и не помню, почему начал убивать. Но, поскольку тебе всё равно не выйти из этого дома живым, я расскажу тебе немного больше: я не просто убиваю. Я их всех пробую на вкус, после чего измельчаю всё ненужное и закапываю прямо под этим домом. И должен признаться тебе, я зависим, — голос мужчины был спокойным. Он наблюдал за детективом — безоружным и потому совершенно слабым — и не сдерживал своей улыбки. Как же всё интересно обернулось.       Рука юноши маняще тянулась к вещи, и Чонгук не смог противостоять самому себе. Он знал, что им руководил демон, но сейчас он позволял ему захватить контроль над телом и разумом. Он этого желал.       — Стоит, наверное, и рассказать о том, что все те люди, которых мы с тобой же вместе и сажали, не виновны. Это всегда был я, — продолжал он, безотрывно глядя в глаза Юнги, полные замешательства, страха, бесконечного чувства вины, пока в Чонгуке закипал необузданный гнев. — Всякий раз, когда они умирали у меня на руках, это приносило мне непередаваемые ощущения. Они все так сильно напоминали мне сучку Дженни, эту чёртову наркоманку, что я не мог сдержаться, чтобы не разбить им черепушку... Если бы эта мразь не накурилась тогда, если бы она не... Знаешь, может, всё было бы иначе, — усмехнулся мужчина, приложив пальцы к искажённым в полуулыбке губам. Сейчас он думал лишь о том, как он убьёт крысёныша Мина: быстро это довольно просто и скучно, а медленно, растягивая удовольствие, — самое то. Сначала он отрубит ему пальцы на руках и ногах, затем сломает конечности, изуродует лицо до неузнаваемости: отрежет нос, выдавит глазки, оторвёт губы и, наконец, свернёт шею. Какая прелесть.        Гук бесшумно снял кочергу с крючка на стене и поднялся на ноги. Он не дрожал, ни разу не сомневался. Знал, что сделает прямо здесь и сейчас.       — Не вини других в своих демонах, — прошептал он яростно, и скорее самому себе, хорошенько замахнувшись.       Юнги лишь успел крикнуть «Нет!» и рвануться к мальчишке, прежде чем начать оттаскивать озверевшего юношу от отключившегося мужчины. Чонгук дёргался, толкался, ревел диким зверем, отчаянно бросая все свои силы на попытку высвободиться из захвата полицейского.       — Чонгук, успокойся! Слышишь? Не делай из себя убийцу! Не будь, как он! — кричал ему Юнги, но Гук не слышал.       Он тонул в самом себе. Там было тихо, ни один звук не доходил до него. Прохладная вода окутывала, успокаивала. Он становился с ней единым. Не это ли было прекрасно? Он так давно не чувствовал этого убаюкивающего одиночества...       Послышался всплеск воды. Чонгук открыл глаза, замечая, как чьи-то руки стремительно тянулись к нему и, ухватившись, в один рывок вытащили на поверхность.       — Чонгук?..       Кочерга выпала с громким лязгом на пол, а мальчишка, что только что метался с нечеловеческим воплем, вдруг замер и затих.       — Хэй, Чонгук-а?.. — тихо позвал его детектив Мин, отпуская, но Чонгук так и не отзывался.       «Что же я натворил?» — юноша опустил свой взгляд на ладони, осознавая весь ужас собою сотворённого.       Он так и просидел, не поднимая взора с рук, коими чуть дважды не убил, пока не приехала полиция, скорая помощь, родители. Все заглядывали ему в лицо, о чём-то спрашивали, трогали, но вода, заполонившая его внутри, так и стояла в ушах.       Он слышал лишь собственный голос в голове, твердящий одно...

Убей Гуки.