Убийство Бога

      Чонгук твёрдо решил, и эта навязчивая идея никак не хотела выходить из его головы. Она манила, привлекала… Чонгуку казалось, что так — только так, и никак иначе — всё могло решиться.       Дом родителей казался Раем после каждого возвращения из Ада, в который его утаскивали из раза в раз против воли. Чонгук ненавидел каждую секунду, проведённую с этим монстром, и особенно — прощание: короткий поцелуй в скулу и «Будь умницей, Гуки», после чего юноша выскакивал из машины Кима будто ошпаренный и нёсся домой (чтобы в душе оттирать со своего тела мочалкой прикосновения ублюдка до покраснений и боли, чтобы вой, который сдерживать больше не было сил, заглушала вода). Намджун никогда его не удерживал, ведь был уверен, что Чонгук ни за что не пойдёт против него, что Чонгук никогда не решится подвергнуть риску семью, которую до этого времени считал, что ненавидел.       Но теперь Чонгук знал, что же на самом деле есть ненависть.       Чонгук не устоял. Отчего-то ладони мелко тряслись, когда он выкрадывал нож со стола прямо из-под носа прислуги в родительском доме, но всё это его заводило. Ему нравилось. Это ощущение, когда Чонгук взял холодный металл в руки, выплавленный в орудие, предназначавшееся для разделки, напоминало то самое, что настигало перед оргазмом.       Ему хотелось поскорее закончить.       Чонгук бежал по улицам, даже не имея понятия, где ему найти Намджуна. Весь мир крутился перед глазами, кружил в диком танце, желая сбить с ног, но они упорно вели куда-то, где до сих пор оставалась его старая любовь.       Капельки пота медленно стекали со лба, колени подкашивались, стоило Чонгуку не так ступить на землю; туманный взгляд скользил по знакомым улицам, ища один-единственный дом… Та самая фигура, чьё имя было вычеркнуто из сердца, сидела, как и всегда, на крыльце. Он курил. В то же мгновение Чонгуку послышалось собственное имя до боли родным голосом, и, может, реальность его обманывала, но сразу после этого он встал и побежал навстречу, притягивая к себе.       — Чонгук! Боже, что с тобой случилось? Тебе плохо? — он схватился за острые юношеские плечи, и Чон, будто кукла, поддался. — Эй, посмотри на меня…       Но Гук не мог. Нож, что лежал за плечами в рюкзаке, стал тяжёлым, словно валун, тянущий вниз. Тело, что только что само рвалось к нему, теперь и вовсе не отзывалось. Голова повисла, найдя точку опоры на его плече, руки отнимались медленно, неторопливо, и стоял на ногах Чонгук, лишь благодаря тому, кто его держал.       Почему, почему, почему же именно сейчас пришла она? Слабость. Она, будто его собственное отражение в кривом зеркале, с чонгуковой поплывшей хитрой улыбкой, тянула такие же в точности руки, а Гук не мог и пошевелиться: к нему шёл он сам же. И когда между ними двумя не осталось и сантиметра пространства, он ощутил, как что-то прошло сквозь него и осталось там, внутри. Слабость надела чонгуково тело, словно скафандр, натянула на себя, отняла. Расстроился? Ни капли. Он давно не принадлежал себе. Так, какая к чёрту разница, кто его имел, если это всё равно не кончалось?       Что-то горячее заботливо коснулось щеки, собою вытирая холодное и влажное (может, это был пот или слёзы), и аккуратно приподняло его лицо. Перед глазами Чонгука появилось лицо Ким Тэхёна, такое опечаленно-тревожное: брови надломились, всё лицо исказилось, а зрачки бегали, изучая лицо, которое чонгуковым теперь не являлось.       Почему он был таким? Его что-то волновало. Но что же? Чонгук не мог догадаться.       А Тэхён не мог и представить, что происходило в жизни и голове друга. Пустой больной взгляд, смотрящий будто мимо Кима, явно был направлен на него; слёзы, будто чужие, обрамляющие бледное лицо, не переставали течь. Что с ним сделали? Кто мог сотворить нечто ужасное, что смогло так сильно поломать его Чонгука?       — Как же я могу быть таким слабым? — шёпот сорвался с губ сухих, потрескавшихся, словно совсем неживых, но он был зол. Агрессивен. Душа уже пылала, пока тело не могло привыкнуть к этому жару.       И Тэхёна это слишком сильно пугало.       — Конечно же, нет, Чонгук-а. Что ты такое говоришь? — голос Тэхёна заметно дрогнул на имени друга. Это был не Чонгук.       Чонгук, которого он знал, никогда не говорил вслух о своих слабостях. Чонгук никогда не был тихим. Он был громким, взрывным, дерзким. Тэхён не мог поверить, что на своих руках он держал того, с кем познакомился ещё несколько лет назад.       — Мне нужно идти, — прохрипел юноша, пытаясь напрячь мышцы, чтобы встать, но ничего не получалось. Тэхён лишь сильнее прижимал его к себе.       Может, это был сон? Тот самый, в котором нужно убегать от чего-то или кого-то, но не можешь. Кричишь самому себе, но стоишь на месте.       А пробовал ли кто-то смотреть вниз? Может, в этом сне у Чонгука не было ничего ниже пояса, но Чонгук и не пробовал.       И если бы сейчас он опустил голову вниз, то и подавно не увидел собственное тело.       А бежал он не от чего иного, как от себя самого.       — И куда же ты пойдёшь в таком состоянии?       Чонгук вздёрнул подбородок, являя Киму широкий изгиб губ, за которым открывался ряд зубов. Это была не улыбка — что-то ужасающе ненормальное, поражающее, словно болезнь, то, что называют душой, и, в конце концов, убивающее.       Тэхёна пробила дрожь. Он не мог отвести взгляда с этого незнакомого нечто, крепко засевшего в его друге; казалось, отведи он взгляд, оно набросится и на него, выжрет изнутри и останется в его шкуре навсегда. Нет, не поэтому.       Он просто не мог бросить Чонгука и сейчас.       Чон хотел было вырваться из цепких рук Кима: сделал рывок, но ноги невольно подогнулись, и в один момент юноша оказался на прохладной земле. Тэхён тут же оказался перед ним, без умолку спрашивая про боль.       Больно ли ему? Ни капли.       — Послушай, Чонгук-а. Я хочу тебе кое-что рассказать… Однажды, когда всё стало совсем плохо в моей жизни, и я пошёл неправильным путём, я встретил одного человека. Он помог мне избежать ареста несмотря на то, что очень хотел поступить по совести, и заставил меня переосмыслить всё. Мы с тех пор больше не виделись, но я до сих пор считаю его своим героем, — на лице Тэхёна расплылась улыбка. В ней таилась грусть, но Тэхён улыбался искренне, надеясь, что Чонгуку это поможет.       …Если бы Чонгук только слушал. Если бы Чонгуку было дело до того, что говорил Тэхён.       Если бы Чонгук только мог заткнуть голос в своей голове, твердящий убить; если бы мог перестать его слушать; если бы мог ему не повиноваться…              И пусть он совсем не желал убивать, он должен был, чтобы защитить всех, кого любил.             Тэхёна, маму, отца, брата.       Он должен был заставить пламя ярости разгореться внутри, чтобы сжечь того, кого не должен был повстречать. Он должен был спалить всё дотла, даже если бы пришлось пожертвовать собой.       Тэхён снял с Чонгука рюкзак, шаря по карманам в поисках его мобильного, и, открыв большой отдел, лишь молча вытащил телефон и нож. Парня заколотило изнутри, но он уверенно и быстро набрал на телефоне Чонгука чужой номер, сохранил и сложил обратно. Чонгук пристально смотрел на нож в руках друга, который, по всей видимости, не собирали возвращать, и Тэхён, заметив это, спрятал его за спину.       Взор чонгуковых глаз метнулся выше: губы Кима снова двигались. Он что-то говорил волнительно и быстро. Юноша прищурился, пытаясь прислушаться к голосу хёна, но его будто и вовсе оглушило: в ушах стоял то ли звон, то ли чей-то крик. И лишь обрывки фраз прорывались через этот шум.       «… Чонгук-а…»       «… не остановить…»       «… плохо…»       «… позвони…»       «… поможет…»       Тэхён смотрел на Чонгука с какой-то верой и обеспокоенностью — они будто бы засели в его радужках, плавали в них, растворялись, словно сахар в кружке с какао, и Чонгуку это не нравилось. Хотелось закричать «Не смотри!», но он не мог. Язык предательски отказывался поворачиваться.       Однако юноша всё же нашёл в себе силы подняться: ухватился за кофту, и без того растянутую, на Тэхёне, ненадолго задерживаясь взглядом на родном лице, и ушёл (скорее, отодрал самого себя от друга, подобно жвачке из волос). Тепло от хёна, осевшее на нём, согревало. Шестерёнки в голове вставали на место и неспеша начинали двигаться. Туман, окутавший сознание, постепенно рассеивался. Глядя сквозь него, Гук запоздало осознавал, что делал: вот, он сел в такси, за окнами пролетал город, и спустя время остановился здесь, где стоял совершенно обыкновенный дом. Но таким он казался лишь снаружи.       В ладони ощущался металл — холодный, наточенный, хоть он и остался далеко за пределами Ада; мозг уверенно рисовал картинки, которые раньше назывались кошмаром; собственный внутренний голос звал вперёд. Чонгук поддался ему, делая первый шаг, но замер, услышав позади себя незнакомый мужской голос.       — Хе-ей, ты кто такой? — зашепелявил он.       Чонгук медленно развернулся, натыкаясь взглядом на молодого человека, чуть ниже его ростом, но явно старше. Тот улыбался дружелюбно, но будто чересчур. Его скулы напряглись, а глаза казались закрытыми.       — Ах, дай угадаю! Хм… Ты у нас… Чон Чонгук собственной персоной! Быть не может! Я наконец-то увидел тебя вблизи! — громко воскликнул незнакомец, хлопнув в ладоши. — Хотя менее уродливым ты от этого не стал, — уже тише добавил он, вдруг став серьёзным. Он надменно фыркнул, глядя на Чонгука исподлобья, и только сейчас Чон смог разглядеть его тёмные круги под глазами и расчёсанные чуть ли не в кровь руки. Кровь на них запеклась давно, но кое-где корочка была будто нарочно отодрана.       Он плавно обогнул застывшего на месте парня и открыл дверь, снова натягивая на своё лицо улыбку:       — Чайку?       Кажется, теперь Чонгук догадывался, кто перед ним стоял: Ким Чимин, младший брат Ким Намджуна.       Зов не утихал. Чонгук не хотел ему противостоять.       Чимин чуть ли не вприпрыжку понёсся на кухню, которую Чонгук ненавидел всем своим сердцем, но последовал за ним. Сел за ненавистный ему стол, на котором умерла она и, возможно, ещё многие до неё. Чонгук задыхался, глядя на веселящегося Чимина: тот носился по кухне, словно неугомонная псина, гремел посудой и шкафчиками, что-то щебетал, словно птица, отчего Чонгук не мог понять и слова. Но это было неважно совершенно: Чонгука выкручивало наизнанку от неконтролируемо растущей злости. Она выламывала ему кости, пробиралась от желудка, цепляясь своими руками за его органы, и проталкивалась выше, к выходу через рот.       — Знаешь! — вдруг неожиданно выкрикнул Чимин, отчего вода в кружке, которую он только что налил из вскипевшего чайника, выплеснулась на стол, на пол и ему же на руку, но он не моргнул и глазом, словно ожог не доставил ему и малейшей боли. — Я никогда никого не звал пить чай домой! Намджун-хён не разрешал приводить гостей, да и сам редко здесь бывает. Но сейчас! Сейчас так хорошо! — тараторил он на одном дыхании, по-детски вытаращив на парня свои красные и уставшие глаза, так напоминавшие недоспелую вишню — кислую и ни на что не годную. — Не хочешь остаться? Всё равно твоя жизнь душная: дом-школа, дом-школа, дом… Так и сдохнуть можно! От скуки. Только спрячь своё лицо. Оно мне совсем-совсем не нравится. Напоминаешь ту девчонку… Она ещё и на вкус была дерьмом… — он скривился, даже не заметив, как Чонгука передёрнуло. — Ох, точно, чуть не забыл! Мне есть что тебе показать! Я собираю коллекцию пуговиц! Хотя оно мне уже надоело, и я хотел бы начать собирать коллекцию ногтей! Нарощенных. Думаю, это было бы забавно! — хихикнул Чимин в кулак и небрежно поставил кружку перед Чонгуком, перед этим закинув в неё пакетик. — Твой чай без сахара, потому что сахара нет! А ещё я думаю, было бы забавно убить Лыни. Ты так не думаешь? Я бы хотел его утопить, но всё никак не получается. Представляешь, Намджун-хён… этот конченный ублюдок не разрешает мне этого сделать! Говорит, если я убью себя, то это доставит ему много проблем, а проблемы ему не нужны… — закончив, он тяжело вздохнул и уставился в окно. В чёртово окно, за которым был лишь серый забор и такое же унылое небо. Напоминало вольер, выстроенный вокруг своей жертвы закрытым изначально. Выхода не было никогда.       Голос в голове Чонгука замолчал, но он уже не был нужен. Гуки и сам знал, что ему нужно делать. Руки так и просились сомкнуться на шее полоумного братишки Кима; перед глазами сменялись картинки одна за другой: вот, он вновь видел эту девчушку на столе, за которым сейчас сидел, а на её шее — руки монстра; теперь он видел перед собой лишь задыхающегося Чимина от своих ладоней; а теперь Чонгук сам становился тем монстром, который душил себя же.       — Так… Ты хочешь убить себя?.. — спросил Гук, еле сдерживая то, что прорывалось через его внутренности наружу. Он давился то ли воздухом, то ли вырывающейся мерзостью в глотке… Сколько ещё тварей в нём обитало?       — Что? Нет! Я хочу убить Лыни, — возмутился Чимин, бросив на Чонгука недовольный взгляд, и как ни в чём не бывало развернулся обратно к окну, разглядывая ничего подобно картине на выставке.       — И кто же этот Лыни? — глаза Чонгука зацепились за выпиленный из дерева стул. Увесистый и невероятно красивый.       — Лыни — это Чимин. Только другой Чимин. Понимаешь? — он поджал свои искусанные кое-где до мяса пухлые губы и обнял себя обеими руками, уже даже не оборачиваясь к своему гостю.       — Понимаю, — соврал Чонгук без капли стыда. — Поэтому хочу тебе помочь.       — Правда? Как? — тихо спросил тот, прикрыв глаза. Ему было спокойно впервые за долгое время. И это было чертовски приятно.       — Правда. Только обещай не двигаться, — руки, до этого дрожащие от злости, теперь уверенно схватились за стул.

* * *

      Юнги вновь был в тупике. Перед ним стояла стена, и он не знал, как её обойти. Всё искал и искал новые пути в лабиринте догадок, чувствуя, как с каждым новым шагом отдалялся от ответа, пока однажды не пришло письмо на электронную почту. Письмо с приглашением на тридцать пятый день рождения Пак Чанёля. Юнги не мог отказать себе в прекрасной возможности выкрасть хоть крупинку информации из своего коллеги, ведь тот избегал детектива всеми возможными способами и уловками. Хотя, скорее всего, именно по этому поводу Чанёль и прислал это приглашение.       Юнги чувствовал себя глупой рыбёшкой, что так и жаждала заглотить очередную наживку, даже не имея представления, куда она его могла занести. Бесспорно, Пак Чанёль был умелым рыбаком. И то, что отчего-то Юнги очень сильно тревожился, стоя в зале огромного особняка среди людей, неизвестных ему, но выглядящих дорого и на голову выше самого детектива, тоже было бесспорно. За то время, пока он стоял в одиночестве, ожидая, как и все, главных людей на этом мероприятии, он успел выпить три бокала шампанского и украсть со стола закуски. Голод — чёртова собака, хрен удержишь.       Но спустя недолгие двадцать минут наконец раздался спасительный звон, привлекающий всеобщее внимание, в том числе и детектива, который уплетал за обе щёки нарезанные фрукты, и зазвучал незнакомый Юнги мужской голос:       — Приветствую всех на нашем празднике и благодарю за то, что обрадовали своим приходом, — на лестнице, ведущей на второй этаж, стояли трое мужчин, и одного из них Юнги сразу узнал. Это был Чанёль, стоящий за спиной пожилого мужчины — по всей видимости, отца и хозяина дома — и по правую руку от другого мужчины, похожего, словно капля воды, на Пака — наверное, брата. — Сегодня замечательный день — день появления на свет двух моих сыновей, Сынволя и Чанёля, с разницей чуть больше десяти лет, — выглядели они, Юнги должен признаться, невероятно, просто и со вкусом: аккуратно уложенные тёмные волосы, классические чёрные костюмы, подчёркнутые белыми рубашками и галстуками.       «Сразу видно, действительно семья», — мог бы подумать Юнги, если бы не был знаком с госпожой Пак. Что-то здесь было неладно. Господин Пак — бизнесмен, владелец сети ресторанов, а также ночных клубов по всей Южной Корее, успешный человек, сделавший себя сам, отец. Хороший ли? Возможно. Муж. Хороший ли? Юнги уже не мог сказать с уверенностью, что да.       Приветственная речь довольно быстро кончилась для Юнги, что уже начал витать в своих мыслях, и, к его большому счастью, Пак Чанёль направлялся прямо к нему. Именинник ловко ускользал от гостей, что так и норовили поймать в свои сети молодого человека, и Юнги не мог не ухмыльнуться, глядя на этого хитреца.       — Здравствуй, Юнги-хён! — Чанёль раскинул руки в стороны, тут же заключая детектива в «дружеские» объятия, и мужчина на секунду опешил. — Безумно рад тебя здесь видеть. Не хочешь прогуляться? Мы так давно не виделись, — Чанёль засмеялся бесшумно, чуть склонив смущённо лицо, и до Юнги наконец дошло.       — Да разве я могу отказывать имениннику? — мужчина хмыкнул наигранно возмущённо, и Чанёль прыснул в кулак: Юнги и впрямь был смешной. — Эй! Да ты пользуешься моим положением! Чёрт с тобой, засранец. Пойдём уже, — Юнги похлопал детектива Пака по плечу, краем глаза замечая хозяина дома вместе с гостями у лестницы, безотрывно глядящего на них двоих.       Чанёль пошёл вперёд, и Юнги послушно последовал за ним. Они вышли на улицу, во двор, где не было никого, и Чанёль поторопился вглубь сада, расположенного позади особняка.       Когда они остановились между деревьев и кустов, в которых Юнги не разбирался от слова совсем, маска Чанёля распалась на куски и осыпалась к ногам вместе с первым пеплом закуренной сигареты между пальцев молодого детектива. Юнги не нравилось забавляться табаком, хоть на алкоголь и был падок, но всё же остался стоять рядом с коллегой плечом к плечу, вдыхая противный дым.       — Ну, и что это было? — Юнги взглянул на Чанёля, разглядывающего старое дерево, что разрослось не на шутку, и ощущал дежавю.       — Ты ведь уже догадался, — бросил Чанёль в ответ, неспеша затягиваясь дымом.       — И много у твоей семьи скелетов в шкафу?       — Достаточно.       — И ты хочешь их раскрыть, но не можешь.       — Верно.       — Но как это связано с Намджуном?       Небо всё темнело и темнело. Вечер был поистине прекрасен, и Чанёль хотел бы замечать эту красоту, но вечно ноющая боль в душе, в существование которой он не верил, закрывала ему глаза.       — Мой отец родился в нищете. Но посмотри, кем он является сейчас. Ты ведь не думаешь, что он ангел? Вспомни, как он поступил с человеком, который решил ему перечить, — с горечью выдохнул он в небо, на котором уже начинали появляться тусклые звёздочки. Они напоминали госпожу Пак: горели, хоть уже и слабо; она верила в спасение, хоть уже и устала от этой жизни.       И конечно же, Юнги понимал, о ком говорил говорил Пак. Он не мог её забыть, старушку, греющую надежду в дряблой груди. Пазл к пазлу, одна за другой частички складывались в полноценную картину. Несложно было догадаться, как господин Пак сколотил себе состояние. Наркобарон, всевидящий и держащий Чанёля на коротком поводке.       — Но то, о чём я молчу, уже давно в прошлом. Отец решил, что пора кончать с этим, когда произошло то, что сломало Ким Намджуна. Но виноват был не только отец.       — Пак Сынволь, — прошелестел словно эхо в ответ Мин, прокручивая в голове воспоминания с женщиной, всей душой верящей в Юнги. Разве он мог её подвести?       — Отец растил брата не так, как меня. Он хотел сделать его человеком, который мог бы добиться любой цели, но в итоге Сынволь стал мстительным и чёрствым, — мужчина бросил бычок на плитку и тут же притоптал носком лакированной туфли. — А ведь Ким Дженни могло бы тоже сейчас быть сорок шесть лет, — уже гораздо тише добавил он, разворачиваясь всем корпусом к детективу. Ему было интересно, понимал ли Юнги.       И да, теперь Юнги всё понимал. Наконец-то он чётко видел картину.       Сынволь мстил: решился на что-то недозволительное, после чего господин Пак и решил закрыть свой бизнес вне закона.       Убийство.       Возможно, Сынволя отвергли, разбили сердце, издевались… Семнадцатилетний подросток не стал бездействовать.       — То прошлое, на котором отец построил свой бизнес, не отпускает нас до сих пор. Были те, кто был против решения отца. Они до сих пор влияют на людей, с которыми мы работаем. Поэтому отец не ангел. Но он и не монстр. Просто человек с тяжёлой судьбой, как и мы все, — выражение лица Чанёля, до этого напряжённое, тревожное, ненавидящее, перекошенное болью и гневом, теперь смягчилось. Он слишком долго размышлял обо всём, и как бы сильно ему не причиняла боль действительность, он сохранял рассудок. Если бы у Пака не было слабого места, он бы давно вскрыл затянувшийся шрам — правду обо всём. Вырвал бы чеку и дал рвануть. Но на его слабое место давили, показывали место, затыкали рот тряпками. Унизительно, но способы отца были эффективны. Чанёль признавал и ненавидел одновременно: возможно, так он защищал жену, но это было невероятно жестоко по отношению к ней. Тем не менее, его самодельная граната никуда не делась, и теперь Чанёль понимал, как ему нужно было действовать: подорвать самого себя вместе с врагом. — Знаешь, я сегодня бросаю курить… Жаль эту пачку сигарет. Они хороши. Возьмёшь? — он протянул полупустую пачку Юнги, на что второй без раздумий принял подарок, хоть именинником был вовсе не он.       Юнги заглянул в пачку и засунул во внутренний карман своего поношенного пиджака. Внутри лежала флешка.       Чанёль тоже мечтал отомстить тем, кто до сих пор не отпускал его семью.       Он бросил на Юнги взгляд, мысленно прося поторопиться, и детектив его понимал.