Дом, который построил Смерть

Он резко садится, упираясь руками в твердую почву. Светит солнце. Оно напитывает траву зеленью и приятно подсвечивает кожу. Он кое-как поднимается на ноги и делает несколько шагов вперед. К дому. Дом выглядит странно. Его первый этаж выглядит вполне обитаемым, а над ним во всю идет строительство. У крыльца возится какой-то парень: бледное лицо, ярко-рыжие волосы и карие глаза. Хотя он смотрит на своего гостя мельком, от взгляда этих глаз на душе становится хорошо. Так что гость, хотя его никто не звал, подходит ближе. — Эй, может, поможешь мне? Обладатель чудесных глаз сколачивает крыльцо. Гость подходит ближе и несколько секунд просто наблюдает, пытаясь понять, что от него требуется. Потом подтаскивает и передает доску, помогает приладить её на нужное место. Хотя парень перед ним совсем юн — его возраста, не старше — он кажется весьма опытным по части строительства. За его уверенными движениями приятно наблюдать. Так что гость помогает ему со следующей доской без каких-либо вопросов, хотя сам он к подобному труду совершенно не привычен. Вокруг хорошо. Солнце светит тепло, но не жарит, как бы долго ты под ним ни стоял. Легкий ветерок убирает с лица длинные светлые волосы. Где-то в отдалении поют птички. И даже доски здесь какие-то идеальные: гладкие, ровные, легкие и прочные. — Это что, всё ты построил? — спрашивает гость наконец. — Ну да. Я. Кто же ещё? Здесь больше никого нет. — Охренеть можно, — гость издает тихий присвист. Ему странно видеть парня, способного целиком выстроить целый этаж дома и приступить к надстройке следующего. На некоторое время это заставляет его замолчать. — И ты что, совсем один тут живешь? — Да. Один. Гость решает не спрашивать про семью. Почему-то возникает ощущение, что вопрос этот будет совершенно не к месту, а ответ вряд ли кого-нибудь обрадует. — Но если ты один, то зачем тогда второй этаж? Одного мало? — Этажи — это не я. Я вообще никому не делаю комнат. Я делаю только всё остальное. Крыльцо. Кухню. Двор. Комнаты... Они просто появляются. — Это как так? — А вот так, — говорит он очень веско. И тема тут же становится исчерпанной. — А как тебя зовут? — Смерть. Гость отшатывается. Так быстро и резко, что падает спиной вперед с недостроенного крыльца и снова оказывается лежащим на земле с закрытыми глазами. Только когда он открывает их, небо над ним не такое голубое, а солнце скорее палящее, чем согревающее. И сесть так же легко, как в первый раз, не получается. — Эй, парень, ты как? Порядок? — Нет, — отвечает он испуганно. — Тяжело дышать. И больно. Здесь. Ладонь ложится на грудь. Тренер хмурится, будто старается смять своё лицо, как носовой платок, спрятав на нём испуг. Он кричит кому-то, чтобы звонили в скорую. Рядом толпятся ребята. Своих и чужих цветов. Кто-то опускается на колени рядом. Кто-то пытается напоить его водой. — Я позвоню твоему отцу. — Не надо.

***

— А в остальном у нас всё по-старому. — Надолго я здесь? — Сфинксу даже жутко от того, как хорошо он всё помнит. Сколько шагов от лифта до каждой палаты. Где автомат со снеками. Где подтек краски на стене. Оборванный угол плаката. Диван с трещинками на обивке. Янус прав. У них всё по-старому. — Зависит от того, как будешь осваиваться, — этот тон самый скучный на свете. Заготовленный для десятков, если не сотен, таких, как Сфинкс. Этим и раздражает. — Это я уже слышал. Ты мне хотя бы примерно скажи. Неделя? Месяц? Два? — Месяц, не меньше, — останавливает его Янус. —Пока всё как следует настроим, приладим, обучим... Ты как? Огорчен? — Месяц — это не долго. — Да. Пролетит — ты и не заметишь. С этим Сфинкс бы поспорил. Нельзя лежать в больнице месяц и не заметить этого. Даже если до этого ты провел в стенах палаты несколько лет. Но сейчас он не спорит. Он знает, что по меркам здешних стен он счастливчик: его жизни ничего не угрожает, у него уже ничего не болит. Всё самое страшное уже произошло. Он, как выражался его же психолог, оттолкнулся от дна и поплыл вверх. В такой ситуации жаловаться — только зря нахлебаться воды. — Пришлось поговорить с Акулой, но... — Янус толкает дверь и заносит его сумку. Сфинкс входит следом. — А вот и твой новый/старый сосед. Слепой сидит на кровати. В одном ухе наушник, другим он ловит всё происходящее вокруг. При появлении других людей в палате он вытаскивает наушник и спускает вниз одну ногу. Босая ступня касается пола. — Привет, — просто говорит Сфинкс. — Привет, — отвечает Слепой. Словно поняв это каким-то особым образом, Янус выходит из палаты, деликатно закрыв за собой дверь. Сфинкс опускается на свою кровать. Слепой молча подходит к нему и протягивает руку. Касается кончиками пальцев щеки, поднимается от неё вверх, до тех пор, пока пальцы не оказываются в копне волос. — Я от них отвык. — Я тоже привыкал долго. — Они стали виться сильнее. — Мне сказали — побочный эффект. — Отращиваешь? — Хочу быть похожим на тебя. — Цвет? — Светлые, с рыжиной. Удовлетворившись, Слепой садится на свою кровать, снова с ногами, но на этот раз лицом к Сфинксу. — Я здесь не меньше, чем на месяц, — говорит тот, поймав внимание. — Придется осваиваться. Слепой кивает. И Сфинкс вздыхает с облегчением. Они говорили по телефону. Не реже трех раз в неделю, хотя разговоры всегда были короткими. Сфинкс не предупреждал заранее, что приедет. И, если быть до конца откровенным, боялся того, как Слепой его теперь примет. И примет ли вообще. Но в его короткой фразе было обещание. Обещание, что поможет освоиться, что позаботится. Как прежде. А кивок — подтверждение, что Сфинкс всё понял верно. Если бы на месте Слепого был кто-то ещё, то Сфинксу следовало бы объясниться. Сказать что-то про мир за стенами больницы, про то, как он устроен. Что, выйдя за ворота, хочется лишь поскорее забыть о том, что было здесь. Что не хочется возвращаться. Что хочется другую, новую жизнь. В которой есть новые события, новые места и новые люди, которые становятся новыми друзьями. Но Слепой был собой. И ему всё это объяснять не требовалось. Сфинкс не мог бы представить его себе у окна, ожидающим, когда же его навестит его выписавшийся друг, который совсем о нём позабыл. Он не мог представить себе Слепого в тоске и отчаянии по этому поводу, хотя тот, несомненно, по-своему скучал. И он не мог представить себе, что Слепой брезгливо скажет ему: что, опять тебе понадобилась нянька? Попросился снова ко мне? Нет, Слепой не стал бы осуждать. Он не стал бы говорить, что Сфинкс предал его. Слепой мог просто не принять его. Не обращать на него ни малейшего внимания, как на многих других. Слепой мог забыть его, забыть по-своему, вычеркнув из своего мира. Но он не забыл, не вычеркнул, не счёл его чужаком. Слепой готов был помочь ему снова освоиться здесь. — Кто-нибудь из старых? — спрашивает Сфинкс, немного подумав. — Из тех, кого я знаю, — только Смерть. — Бедный парень. — Ты этого не знаешь. Сфинкс фыркает. Если ему что и не нравится в Слепом, так это его слишком сильная вера во что-то там, за гранью. Другие назвали бы это Раем, Жизнью после смерти. Для Слепого это скорее другой мир. Иная реальность. Слепой верит в неё истово, глубоко, ни на секунду не ставя под сомнение, при том, что он совершенно не религиозен. Сфинкс не понимает этого, но старается не осуждать. Если так ему проще мириться со всем, что творится вокруг... — В один из наших последних разговоров Лось сказал мне, что в любой компании есть шесть типов людей, — вдруг объявляет Слепой. Сфинкс подбирается ближе к краю кровати. — Лидер. — Ты, несомненно. — Второй лидер, который за главного, если первый не доступен. — Это могу быть я. — Красавчик. Умник. Незаменимый. И девушка. — Предлагаешь найти остальных? — Сфинкс улыбается уголками губ. Слепой есть Слепой. Он никогда не скажет, что им нужно больше приятелей, или что ему в одиночестве скучно, а наедине с ним Сфинкс сойдет с ума. Он всегда заворачивает всё в какую-то особую обертку, свойственную ему одному. — Предлагаю. Но сперва сыграй со мной в шахматы. Я хочу знать, принёс ли ты оттуда что-то новое.

***

— Ты что, сбегаешь? Он оборачивается, насколько позволяет воротник на шее и спинка коляски. У стены стоит девушка. Рыжие волосы, черные глаза, белое личико с заостренными чертами. Девушка ему улыбается. — И вовсе я не сбегаю, так, погулять вышел. — А выглядит как будто сбегаешь. — Куда мне сбегать, в такой амуниции? — Помочь? Она подходит ближе и берется за ручки коляски, словно готовится покатить её по коридору. — Если тебе не трудно. — Не трудно. Если ты пообещаешь, что не попытаешься по дороге помереть. — Обещаю. Я помирать не стану. Буду жить долго-долго. — И счастливо? — И как получится. — Какое в этом тогда удовольствие? — А просто жить — уже не удовольствие? — Ну, чтобы его оценить, видимо, надо превратиться в котлету! Девушка права. Он похож на котлету, из которой врачи долго и упорно пытались обратно собрать человека. Его ноги, его левая рука, его грудь, его шея — скованны. Бинтами, металлом и чужими усилиями. — Я Рыжая, кстати, — говорит девушка и толкает его через коридор. — Что за имя такое — Рыжая? — Это не имя. Мы здесь имена не любим. Имена, истории болезней, диагнозы, результаты анализов. Кому это всё интересно? Тут родителей нет, можешь быть, кем хочешь. — Тогда я буду Табаки. Шакал Табаки, — объявляет он неожиданно весело. — Ну как знаешь, Табаки. Только учти. Если от тебя что-то отрежут, то кличку нужно будет поменять, такие правила, — они минуют диванчик и автомат со снеками. — А девушки разве не на другом этаже живут? — спрашивает Табаки, когда по правую руку оказываются лифты. — На другом. Только меня оттуда выперли. Надоела я им до дрожи, — Рыжая будто бы гордится этим. — И что, тебя в отдельную палату переложили? — Нет, в двухместную, как все. Я с соседом живу, — она ждет, когда он удивится. Табаки удивляется, но ни о чём не спрашивает. — Он в коме. Так что могу хоть голой ходить, ему всё равно. — Так вот почему ты по коридору гуляешь. Собеседника себе выискиваешь, — Табаки опять улыбается. — Это ты зря. Лучше Смерти собеседника не найти. Он всегда слушает, никогда не спорит и всё понимает, — Рыжая смеется. — А про тебя говорили, что ты ни за что не выживешь. А потом смотрю — привезли всё-таки из реанимации. — А может я и не выжил? Кто это вообще знает? — А может и не выжил. Р1-то в отпуске, это у него с покойниками разговор короткий, — Рыжая останавливает коляску у другого дивана, разворачивает её и садится напротив. Теперь они могут хорошо рассмотреть друг друга. — Чего тебе в палате не сидится? — Скучно. И коляску осваивать надо. Врачи сказали, я в ней надолго, — он не выглядит ни капли огорченным по этому поводу. — Хочу научиться гонять по ней по коридору. И наезжать на ноги тем, кто мне не нравится. — Мне придется тебе понравится. — Не переживай на этот счёт. — Шакал Табаки, где ты так? — Мой верный конь меня немного подвел, — признается он, пытаясь тряхнуть головой. — Мотоцикл. Отцовский. — У! Отец тебя убьёт! — Да он только рад был, что я его взял. — Мне бы такого батю. — Маловато ты пока знаешь. Она вздергивает вверх кончик своего носа. — Раз маловато знаю, так я пойду. Выбирайся отсюда сам, — и она действительно поднимается и быстро быстро удаляется куда-то за спиной Табаки. Тот улыбается немного, а потом одной рукой принимается разворачивать свою коляску. Преодолевать ему не впервой. *** Сфинкс и Слепой идут по коридору. Они перебирают двери. Сфинкс заглядывает за каждое стекло, Слепой заглядывает в свою память. — Одноместная, — говорит Сфинкс уважительно. — ВИП-персона. Ему наверняка не помешают друзья. — Может, и не помешают. Вот только он у нас под охраной, — Слепой улыбается кисло. И тянет Сфинкса за пустой рукав футболки. Охрана в палате действительно имеется. Мужчина с глазами сторожевого дракона, с мятой книгой в руках, с ранней сединой. Уставший. Раздраженный. Ждущий момента, чтобы взорваться. На юношу на кровати он старается не смотреть. — Курить хочется, — говорит тот будто бы в пустоту. — Курить? — мужчина будто только этого и ждал. Он захлопывает книгу. — Тебе лишь бы курить! Тебя ничему жизнь не учит? — Я могу умереть завтра, какая разница? — А можешь не умереть. Хватит, не усугубляй! Докурился уже! — А, то есть это моё курение виновато? — В том, что тебе стало хуже? Да, очень может быть! — Ну конечно, проще же обвинить моё курение, а не то, что вы с мамой... — Эрик! Не смей говорить в таком тоне о своей матери! Повисает тишина. Резкая, как лопнувшая струна. Эрик сжимает белыми-белыми пальцами своё одеяло. Его отец стоит, смотрит на него пару секунд, а потом, не выдержав, отворачивается. Теперь он смотрит не в палату, а в коридор. Замечает две фигуры, плывущие мимо. И ещё одну, вынырнувшую откуда-то с лестниц. Надвинутый капюшон, из-под которого торчит белая-белая челка. — А он ещё что здесь делает, — мужчина говорит это совсем тихо, шелестит губами. А потом выходит из палаты. — Я же говорил: охрана, — усмехается Слепой тоже шёпотом, когда чужой сторож ловит парня в капюшоне на излете. Видеть этого Бледный не может, зато отлично слышит и слова, и тон. Сфинкс ускоряет шаг. Для первого дня ему многовато чужих драм. Они проходят дальше. Теперь перед ними почти пустой коридор, только из его конца выбирается парень в гипсе, на коляске. Выбирается весьма неуверенно. — Помощь нужна? — интересуется Сфинкс сходу. — Нет-нет, у меня тут преодоление, — Табаки машет здоровой рукой. И Сфинкс кивает ему уважительно. — Но нужен собеседник. А то я планирую добраться только к ужину, а ужины здесь поздние. — Это хорошо. Мы ищем себе компанию, — признается Слепой. — Я Слепой, это Сфинкс. А тебя недавно перевели из Могильника. — Из реанимации, — поясняет Сфинкс. — У тебя кличка есть? — Шакал Табаки к вашим услугам, — представляется тот. — Услуги мои весьма ограничены, но весь мой смысл исключительно в уму. — Ты сгодишься. — Это хорошо. А то я в палате совсем один, а отсутствие живого человеческого диалога для меня губительно, как отсутствие воды для цветка. — Одиночество это не надолго. Скоро к тебе кого-нибудь переведут, — уверенно заявляет Слепой. *** — Алло? — Хэй, привет старина. — Если ты не звонишь, чтобы позвать меня выпить, тогда иди к черту. А если чтобы позвать, то всё равно иди к чёрту, уже ночь. — Но ты же в городе? Приехать сможешь? Он трет лицо. Смотрит на часы, чтобы убедиться, что сейчас действительно поздно, неуместно поздно для звонков. — Шериф, я в отпуске. А это значит, что я не могу никуда приехать, прийти, прилететь или приползти. Я тебя просил: забудь этот номер до тринадцатого числа. В следующий раз, клянусь, я сам его удалю из твоей записной книжки. Шериф дает ему выговорится. Выдерживает паузу, чтобы убедиться, что всё уже сказано. Что его собеседник выдохся. А потом обрушивает. — Ральф, одного из тех сиамцев привезли. В темноте человек садится на кровати. Смотрит невидящим взглядом вперед, мимо светлых обоев, сквозь стены в ночную пустоту. В его голове мысли начинают крутится быстрее. — Дело дрянь, — добавляет Шериф. Ральф опускает ноги на пол, не попадая в тапочки. Он отрывает себя от кровати и встает, идет к шкафу. Мужчина собирается с мыслями. Он готовится задать абсолютно неуместный, неправильный вопрос. Вопрос, который не должен волновать его. И который тем не менее встает у него в горле, мешая дышать, пока он выкидывает на кровать вещи из шкафа. — Которого? — Что? — Которого из близнецов. *** — Можно мне уже домой? — Боюсь, что нет, — медсестра предельно вежлива, но парень всё равно посылает ей самый убийственный взгляд. — У меня уже ничего не болит. Я просто переутомился. Но мне гораздо лучше. — Мы всё равно не можем тебя отпустить. — За мной не приехали? В этом проблема? Я могу вызвать себе такси, всё в порядке. — Сейчас выйдет доктор. Он всё тебе объяснит. Подожди ещё немного. Он падает на диванчик, встряхивая медовыми волосами. Смотрит прожигающим взглядом на сестру, на стойку, на врачебный кабинет. Кидает убийственный взгляд на разряжающийся телефон. "Забери меня из гребаной больницы!" — сообщение отправляется помощнице отчима. Батарея телефона подмигивает ему красным. Ещё одно такое же он пишет матери. Экран гаснет. Он не успевает увидеть сообщение о том, как все заняты. Хочется швырнуть телефон об пол, но дверь кабинета открывается, и к нему подсаживается врач. — Мы связались с твоими родителями. — И они не могут за мной приехать. Да-да, я уже сказал вон той даме, что я вполне могу добраться один. Правда. — Дело не в этом, — врач качает головой. — Мы получили первые результаты анализов. Они не очень хорошие. Боюсь, тебе придется на время остаться в больнице. — Нет. Нет, слушайте, я обещаю, я попрошу мать свозить меня к врачу, сдать анализы, пить таблетки. Но сейчас я очень устал. И я хочу домой. Ладно? — Ты не совсем понимаешь серьёзность положения. Тебе придется остаться. Сейчас тебя проводят в палату. Твоя мать уже дала согласие. Она сказала, что как только у неё будет возможность, она привезет тебе вещи. Но не волнуйся, тебе дадут комплект одежды, и в палате есть всё самое необходимое... — А если я откажусь? Он поднимается на ноги. Доктор остается сидеть, но атмосфера сразу становится какой-то гнетущей. Напряженной. — Ты несовершеннолетний. За тебя отвечают твои родители, и они настаивают на том, что ты должен оставаться в больнице. Если ты попытаешься уйти, тебе сделают укол успокоительного. — Ладно. Просто дайте мне поехать домой. Я соберу свои вещи, со всеми поговорю и вернусь завтра, честно. Пожалуйста. — Это невозможно. — Вы мне не верите? — Дело не в этом. Тебе сейчас лучше не покидать больницу. — Да что со мной случится? — Пожалуйста, сядь. — Я хочу уйти. — Ты не можешь уйти. — Почему? Я упал в обморок, подумаешь! Даже если упаду ещё раз — велика беда? Есть люди, которые постоянно падают в обмороки! — Ты не упал в обморок, — врач качает головой. — У тебя была остановка сердца.