Дом, который построил Смерть

— Могу я задать нескромный вопрос? — Нет. Я не родился таким.

***

Детская больница жила режимом. Она дышала правилами и лекарствами. Вся целиком, кроме одного только этажа, где кипели события, где дрожали стекла, где существовала своя, особая система, и куда попадали только самые особенные из особенных. Этот этаж жил событиями. Например, когда отчего-то не весел был Чёрный Ральф. Чёрный Ральф был не из весельчаков, правда. Но в тот день он был как-то по-особенному хмур и задумчив. Поэтому он спрятался от любопытных взглядов в комнате для персонала. Он сидел на диванчике, мял в руках бумагу и губы его беззвучно шевелились. Если бы кто-то подобрался совсем близко, он смог бы расслышать отдельные слова. Про операцию, непредвиденные осложнения, про сосуды и мышцы. Но близко к Ральфу в таком состоянии мог подобраться только Лось. — Ну что? — спросил Лось, когда всё-таки подобрался. Он работал тут давно. Так давно, что волосы у него стали белые, лицо покрылось морщинами, а голос каким-то совершенным спокойствием. Но годы шли, а Лось всё ещё был лучшим. — Надо пойти и рассказать бабушке сиамцев о том, как прошла их операция. — И как прошла операция? — Хреново. — Тц! Они посмотрели друг на друга недовольно. Лось был недоволен тем, что Ральф позволяет себе такие выражения. А Чёрный Ральф был недоволен тем, что Лось представления не имеет о том, как прошла операция. Потому что Лося на этой операции не было. Недовольство Ральфа оказалось сильнее. — Пойдем, я хочу посмотреть, — сказал Лось. И они пошли в палату. Двухместная палата обрела вторую кровать, но её пациенты всё ещё пытались уживаться в одной, потому что они были сиамцами, росли сиамцами, а такое за одну процедуру не проходило. По традиции, после такой операции кличку полагалось менять, но ещё не прошло достаточно времени, и в отделении их называли сиамцами. Сиамец Макс и Сиамец Рекс. Про себя Ральф называл их совятами. Они делали гнездо из одеял и сидели там, прижимаясь друг к другу. А когда он входил — смотрели на него двумя парами жёлтых-жёлтых глаз, под которыми их крючковатые носы напоминали маленькие клювы. Когда кто-то проходил мимо них, они, дабы не разворачивать своё склеенное, неповоротливое тело, сильно-сильно сворачивали свои шеи, поворачивая головы на какой-то совершенно невозможный градус. Два маленьких мальчика представляли собой медицинскую сенсацию. Оперировать медицинскую сенсацию приехал светило из столицы, и Лось отчего-то не стал спорить. А Ральф отчего-то решил, что это потому, что Лось был слишком занят своим любимчиком. И черная туча непонимания повисла между ними. — Доброе утро, мальчики. — Доброе утро! Совята смотрели на мир очень по-разному. Глаза Макса были широко распахнуты, он смотрел доверчиво и как будто с надеждой. У Рекса глаза будто бы были уже, чем у брата, а лицо немного взрослее. Особенно в последнее время. — Давайте, перевязка. Рекс выполз из своего гнезда и встал перед Лосем, который завозился с бинтами деловито, рассказывая при этом о том, что у больницы недавно завелась ещё одна кошка, и иногда она залезает на крышу пристройки столовой, и тогда её можно увидеть из дальнего окна. И Рексу, конечно же, нужно будет туда сходить, потому что ему обязательно нужно больше ходить. Ральф тем временем возился с Максом, и Макс шебуршился и спрашивал, когда для него сделают новую ногу, которую пообещали ему перед операцией. Хотя время визитов давно наступило, в палате сиамцы были одни. У них было много книжек, куча детских сокровищ, уложенная в почти настоящий сундук, но Ральфу крайне редко удавалось застать в больнице их бабушку, единственную родственницу. Сегодня, впрочем, она обещала прийти. Сиамцы ничего не поняли. Для них процедура была рутинная. Только Макс шёпотом пожаловался Ральфу, что у брата болит нога, которая некогда принадлежала им обоим. И когда она была общей, то она не болела. Максу это, конечно, не нравилось. Жить сиамцами они умели, а вот жить с болью только предстояло учиться. Сиамцы ничего не поняли. Но Ральф заметил, как Лось, сняв старый бинт, сбился с тона. Как торопливо, едва не путая слова, он продолжил свой рассказ о том, какие у кошки пятна. И как долго-долго осматривал ногу Рекса, пока тот, запрокинув лицо, пытался загнать слезы обратно в глаза. Потом взрослые вышли из палаты, а совята снова залезли в своё гнездо. Взрослые огляделись. Пожилой женщины, слишком ухоженной и холодной, чтобы воспитывать двух мальчишек, нигде видно не было. Так что они пошли к тому самому окну, из которого иногда можно было увидеть пятнистую кошку. И остановились возле него. — Что скажешь? — Ты прав. Костыли, трость в лучшем случае. — И хронические боли. — И хронические боли. — Посадит себе печень обезболивающими... — Хватит, — Лось поднял ладонь вверх. — Хватит. Не нагнетай. Оба помолчали немного, и теперь каждый нагнетал внутри себя. — Я сам ей скажу, — наконец прервал молчание Лось. — Иди, покури. — Ей сказать — полбеды. Им ты тоже скажешь? — Нет. Им скажешь ты, — совершенно спокойно объявил Лось. Он видел, что Ральфу хочется отказаться. Хочется заявить, что пусть это идет и говорит тот светило, который превратил ногу сиамца-совенка в штопанный ком боли. Но вслух Ральф ничего не говорит. — И не имеет никакого значения, справедливо это или нет, и чья это зона ответственности. Имеет значение только одно. Из чьих уст им будет не так больно это услышать.

***

Или когда привезли мальчика. Белое-белое лицо и пожар волос на подушке. Он лежал, совершенно безмятежный, пока его везли на каталке в палату. И когда его перекладывали, подключали к аппаратам, устраивали поудобнее. И когда женщина с заплаканным лицом сидела возле него, поглаживая его по руке. И когда за ней пришёл мужчина в теплом свитере и забрал её с собой. Мальчишки поспорили, какого цвета у спящего глаза. Голубые, как небо? Зеленый, как трава? Но он никогда не открывал глаз. И все ждали. Волосы у него были рыжие-рыжие, а веснушек не было совсем. Он не проснулся, когда настала весна. Не проснулся, когда женщина приходила каждый день и читала ему книжки. Когда она гладила его руку, рассказывала про свои дни, включала ему музыку. Не проснулся, когда она стала заходить реже. Когда с её пальца исчезло кольцо. Когда от неё стало иначе пахнуть. Когда её волосы стали короче. Когда её глаза стали совсем отрешенными. И даже когда она не пришла вовсе. Мальчик не проснулся. Мальчик не проснулся, когда кто-то прозвал его Смертью. Когда к нему стали приходить другие дети, садиться возле его кровати и тихо, жалобно просить его сделать так, чтобы проснулись они. Чтобы он не дал им заблудиться, чтобы помог найти дорогу домой. Мальчик не проснулся, когда к нему в палату подселили девочку. Тонкую, с копной рыжих волос, почти таких, как у него самого. Её волосы оказывались повсюду вокруг, и даже на его подушке. Они попадали ему на лицо, когда она склонялась пониже, но он не просыпался. И когда она поливала слезами его руку. И когда она эту руку гладила. И даже тогда, когда она, в полной темноте, поцеловала его в губы, словно понадеявшись, что рецепт из старой сказки сработает. Мальчик не проснулся. И все потихоньку перестали ждать, что это случится.

***

Или в тот день, когда по этажу везли каталку. Везла её целая процессия — врачи и медсестры. А на каталке лежал мальчик с красным от слез лицом. Это было самое рядовое событие для этажа. Никто не торопился, никто не кричал, не пищали загадочно аппараты. Операция была плановая. Та, которую занесли в календарь, к которой долго готовились. Что делало эту процессию необычной? Между взрослыми, стараясь не споткнуться и не попасть никому под ноги, шёл ещё один мальчик. Маленький и щуплый, с волосами, неловко завязанными в хвост. В футболке прямо поверх больничной пижамы. Одной рукой странный мальчик держался за каталку, которая помогала ему идти. Второй — за того, кто на этой каталке лежал. И лицо мальчика тоже было обращено туда, на каталку, только белесые глаза никуда не смотрели, потому что смотреть не могли. Они преодолели коридор и оказались у огромной двери, немного похожей на пасть чудовища. За эту дверь посторонним входить было нельзя. — Всё, — сказал хирург по прозвищу Лось. — Отпускай. Но мальчик, лежащий на каталке, не отпустил. — Кузнечик, отпускай! Но его рука не разжалась. Она сжимала тонкую белую ладонь в своей, словно один из них падал, а второй должен был его удержать. Лось вздохнул. Медсестра Агата потянулась разжать детские пальцы, но Кузнечик тут же предупреждающе всхлипнул. Лось посмотрел на стоящего возле него мальчишку и мысленно попросил: помоги мне. Бледный тут же наклонился и прижался лицом к тыльной стороне чужой ладони. Лбом, носом, губами. И — будто это было волшебное заклинание — пальцы Кузнечика разжались, и опустевшая рука обвисла, словно утратив всю свою силу. Бледный отступил в сторону, и каталка уехала за дверь. Тогда мальчик отошёл по стене в сторону, сел на пол и подтянул к себе ноги. И поскольку было видно, что он собирается ждать, Чёрный Ральф принес ему плед. Мальчик завернулся в плед и положил на него одну руку. А вторую, на которой остались следы ногтей и синяки, спрятал под него, прижимая к телу. И синяки эти не сходили долго-долго.