Самый громкий крик — молчание.

Pov — Ацуши. Ночёвки в доме Накахары были, наверное, слишком частыми, аж становилось до безумия неловко. Уже глубокая ночь, мы с Дазай-саном в «своей» комнате для гостей, он лег ко мне, так как кровати две, не может уснуть, видите ли, вот лгун.— А-цу-ши.— я слышу его шепот над ухом, так близко, мурашки побежали по телу.— Что такое, Дазай-сан? — Я очень люблю смотреть на твою чудную спинку, она такая нежная и вся в родинках, но все же, пожалуйста, повернись ко мне!— я, наверное немного дрожа, поворачиваюсь к нему от лунного света в окне, теперь он падает на Осаму-сана, и я вижу каждый «недостаток», бинты, что не меняли, кажется, со времён самураев. Дазай-сан не был идеален, как говорят другие, только из-за грязных волос, прыщах на лице и мозолях на пальцах из-за большой активности. И что с того? Он так мне нравится, что я об этом не думаю, сам помогаю ему с гигиеной, что так раздражает, обработаю каждый прыщ, особенно под бинтами, что образовались из-за этих самих бинтов, сколько раз я говорил – кожа должна дышать! Все бесполезно.— О чем задумался, солнце? — Да так, думаю, вам нужно поменять бинты, кожу обработать. — Я взял все с собой! Поможешь? — Вы что, ждали пока я предложу? Какой вы ленивый, Дазай-сан!.— довольный, он садиться спиной к свету, а я разбираю сумку с всем необходимым. Я берусь за край бинта и начинаю медленно стягивать их с тела, с каждым движением спина больше и больше обнажается и появляется вид на мелкие шрамы, раздражения и прыщи, Дазай-сан тянется рукой, но я ее перехватываю.— Не трогайте грязными руками, иначе все будет зря. — Чешется... — А вы чего ожидали?.— я беру ватку с раствором и медленно провожу по раздражению, Дазай-сан слегка сжимает простыню, что-то бормоча. В сегодняшней ночи было что-то особенное, не только вид на лес из комнаты, тёплое тело Дазай-сана нагревалось сильнее, реакция препаратов или он забыл где мы находимся? Я почти закончил обмотку, остался только последний штрих и Осаму уже сидел полностью в чистых, свежих бинтах, пахнущий медикаментами, что немного вскружило голову.— Спасибо, сам бы я не справился. — Правда? Я думал, вы справлялись, но просто хотели проводить со мной больше времени...— Дазай-сан как-то бережно коснулся моей щеки, другой рукой обнимая, притягивая ближе к себе, теперь он шептал на ухо.— Так и есть, глупый.— он потянулся за поцелуем, падая со мной на кровать. Видимо, ночь была совершенно обычная, и я люблю ее так же, как и все остальные. Утром, завтракая за столом, я сонно перебирал до ужаса вкусные блины с шоколадом, пока Дазай-сан съедал уже вторую тарелку. Рю-кун выглядел вполне бодрым и выпрямив спину, смотрел точно в тарелку, иногда глядя на Чую.— Я предлагаю сходить сегодня к речке в лес. Сразу после уроков, м? — Хочешь испачкать школьную форму? Нет уж, сначала нужно будет переодеться. — Да ладно тебе, Чу! Не будь занудой! Аку, скажи ему.— Рю-кун не хотел участвовать в споре, поэтому продолжил есть, а меня совсем не волновало в чем идти, свою одежду я стираю сам, да так, что мама и не замечает, что на ней были пятна. Но она умудрялась замечать самые мелкие царапины на коже, Кажется, что ее волновал только я, я и я. А одежда – лишь ткань, что рвется и пачкается, пока мое тело и психика могут пострадать. Она спокойно отпускала меня на поиски опасных приключений в детстве, а как я возвращался, обрабатывала раны и наносила мазь на синяки, тихо спрашивая: Как погулял? Нашел то, что искал? И я ведь находил: орешки, камни, насекомых и, конечно, лягушек, которых мама «незаметно» отпускала. Она отнеслась ко мне хорошо, когда я совсем потерял свое детское восприятие мира через розовые очки.

***

Pov – Дазай. Когда слышал тихие, аккуратные шаги за спиной, резко оборачивался, уже зная кто это.— Дазай-сан! Не пугайте так! — Тебе стоит догонять меня, а не идти так медленно.— я обнимаю его, а он словно растворяется у меня в руках, как зефирка в горячем какао, от Накаджимы даже пахло чем-то до безумия сладким, и я был уверен, что это не гель для душа или духи. Объятья посреди темной, заснеженной улицы под фонарем, – так прекрасны, что я готов был стоять так вечно, если бы не замёрз до смерти, дрожа как только родившийся оленёнок. Рука Ацуши без перчатки была теплой, он как будто и не подпускал к себе холод, казалось, прямо за ним дорожка из растаявшего снега и цветочков. Я слишком часто думал о людях, что меня окружают. Чуя – мой лучший друг, который когда-то засыпал мне в ботинки песок, злобно смеясь. Рюноскэ – слишком спокойный для мира, в котором мы живём. Ацуши...тут и говорить нечего, все видно, так ведь? Безумно люблю, аж земля под ногами трескается. И каждый раз мысль заканчивается одинаково: чем я их заслужил? Сегодня холоднее чем обычно. Зима затянулась, а весна совсем сошла с ума. Мы шли в тишине, вслушиваясь в хруст снега под ногами, и я успел чихнуть пару раз, приближение простуды, надо было взять шарф. Чуя названивает, так как шли мы долго, а погода ещё больше замедляла, дороги не были расчищены, кому до них вообще дело.— Да? — Где вы ходите? — Через 10 минут будем! Что, так соскучился? — Мы видимся чуть ли не каждую неделю, меня уже тошнит от твоего вида. Быстрее там.— я знал, что он шел навстречу. Хруст снега слышался в трубке, сбитое дыхание и Рюноскэ, спокойно идущий сзади. Я уже видел их, от того побежал прямо в лапы другу, отчаянно прыгая, в надежде стать пойманным. Мы упали в сугроб, Ацуши взволнованно ойкнул.— Я в порядке, малыш! Так звёзды лучше видно, давайте к нам.— Чуя недовольно ткнул меня локтем, явно против моего приглашения. — И правда, так лучше.— снег падал на лицо, тут же тая от тепла щек и дыхания, что я ещё не восстановил после падения. Накаджима ловил снежинки языком, по-детски смеясь, его голубая шапка с помпоном сползла с головы, оголяя белоснежный лоб в родинках.— Хочу лежать так вечно. Как вам?— я услышал глубокий вдох Акутагавы, который, видимо, хотел что-то сказать. Он многословен не был, так что просто забыть об этом я не мог, легко касаясь его рукой.— Ты что-то хотел сказать? Давай! Мы выслушаем.— Накахара обернулся к нему, так искренне улыбаясь, что я на секунду ослеп.— Мне тяжело говорить длинные речи, но не поблагодарить вас будет преступлением. Я так долго был один, в своем мирке из насилия и унижений, что даже не думал о таком...спасибо за расширение моего мира, я так благодарен.— он выдохнул, словно все, что так долго держал в себе наконец вышло, обретая свободу. Я бы мог сказать тоже самое, но они уже знают об этом. Они знают, что моя к ним любовь тяжела, я и сам не справляюсь.— Люблю тебя, ангелок.— они поцеловались. Ладно, это я от них вижу редко...— Давайте не сейчас? Такой момент! — Вот именно, Осаму, а ты его испортил. Исправляй теперь. — Мне что, тебя поцеловать, чтобы исправить все? Лежали мы долго, выдыхая теплый пар летящий к небу. Только пару фонарей чуть дальше от нас освещали улицу, а я уже не чувствовал пятую точку. Но чувствовал все остальное, все-все, счастье, печаль, злость, ненависть, большуууууую любовь и желание убивать! Шучу. Заботиться, ну, и убивать иногда. Может, чуть-чуть? Я очень боялся потерять эти эмоции за один миг, как это было в в детстве, но они тут, со мной! Все те, кого я так люблю, лежат рядом тепло улыбаясь друг другу, согревая в эту холодную ночь, и Ацуши-кун, держащий мою руку, особенно сильно восполняет уровень любви во мне.

***

Pov – Чуя. Снег под курткой растаял, оставляя лишь холодные и мокрые пятна на одежде, но я не имел права думать об этом в такой особенный момент, когда Дазай наконец молчит, ещё и так долго, возможно, размышляет о чём-то обыденном, но важном для него. Рюноскэ ловил взглядом каждую снежинку, а я наблюдал, как медленно они таят на его холодной коже. Насколько важен мне был Акутагава – не передать, но я знал, что при одном моем взгляде на него, он уже все понимал, мысленно отвечая. — У тебя ресницы в снегу, Снежная Королева. — У вас тоже. — Но тебе идёт, может, купим тебе белую тушь? Нравится косметика?.— он быстро моргнул пару раз, и все сразу стало понятно. Завтра мы обязательно сходим за тушью. Я медленно убираю снежинки с его ресниц, пока он так по-детски жмуриться, даже немного улыбаясь. То, что он начал проявлять больше эмоций – счастье для меня, ведь вместе с ними он открывается мне, доверяет, проявляет инициативу.— Люблю вас, Накахара-сан.— даже снег стал идти медленнее, а звуки леса вовсе утихли, оставляя меня в полнейшей тишине, словно я провалился в открытый космос и плыву по нему, отталкиваясь от звёзд. Дазай поёрзал и сел на сугроб, вглядываясь в меня.— Я..я тебя тоже, солнце. — Все в порядке? — Да, но я безумно замёрз, пойдёмте в дом, там как раз камин горит.— я стряхнул с себя снег, шагая к дому. Слишком простой и важный день, слишком холодный для весны, слишком обычный для откровений, слишком хороший. Осаму и Накаджима сели на ковер у камина, и мы последовали тому же примеру, я захватил большой плед серого цвета, на нем были медового оттенка звёзды разных размеров, укрыл им всех и сел рядом, так же укрываясь. Огонь успокаивал мое быстро бьющееся сердце и грел замёрзшие от лютого холода руки, пока Дазай расчёсывал пальцами пушистый ковер, который с самой первой нашей ночёвки ему приглянулся, когда мы были детьми. — Сыграем в правду или действие? — Мы что, в тупом фанфике с банальным сюжетом? (Да?)— Осаму, проявив весь свой актерский талант, «обиделся», как ребенок глядя на меня, быстро-быстро моргая слишком длинными ресницами.— Это давно уже не работает, Дазай. — Да ладно! Совсем недавно работало... — Когда? Семь лет назад? — Ух, ну я и старик. Ацуши-кун, зачем тебе такой?.— теперь этот придурок вешается на Ацу, изображая страдания. Мы разошлись по комнатам, решив завтра съездить в город взяв у своих мам немного денег. Шучу. «Мамой» был я, поэтому, плачу я. Ну, и пла́чу тоже. Я закрыл окно в комнате, выключил основной свет, а на тумбочке у кровати осталась гореть узорчатая лампа красного цвета, ножка которой изображала дракона, что напоминало мне о Рюноскэ, который спал прямо под боком, хотя мы только легли.— Очень...красивая лампа. — Так ты не спал? — Нет.— я в последний раз взглянул на лампу и улёгся поудобнее, лицом к Рюноскэ. Прижав ближе прохладное тело, по коже прошлись мурашки.— Нравится лампа? С драконом. Прямо как ты. — Это только иероглиф в моем имени, ничего такого. — Но ты правда схож с ним. — Чем же, Накахара-сан?

***

Pov – Рю. Я слушаю как бьётся его сердце, как спокойно он дышит. Накахара-сан задумчиво смотрит на потолок, вероятно, думая о моем вопросе.— Драконы красивые. — Возможно. — Сомневаешься в своей красоте, а?.— Чуя-сан указательным пальцем касается кончиком моего носа, а потом, как будто не осознанно, проводит по всему носу.— Чудесный носик. — Что чудесного в носе с горбинкой?... — То, что он твой. Я был совсем один с вагоном дурацких мыслей и ужасных комплексов, боясь заглянуть в зеркало, просто разбивал его голыми руками, а позже использовал самые крупные осколки для заглушения всей боли, и мне казалось, что это помогает. Мне много чего казалось. Что все происходящее вокруг меня дерьмо – нормально, что мое худое тело вполне здоровое, хоть я и чувствую себя отвратительно. Что видеть сакуру из окна больницы –... нормально? Что по-настоящему "нормального" происходило в моей жизни, пока в ней не появился Чуя-сан? Что нормального во мне? В моем теле, лице, волосах, каждом пальце, ладонях, скулах, синяках, шрамах... — Рю? Все в порядке? — А? Я в объятьях обеспокоенного парня, которого очень люблю, хотя это слово долгое время вызывало неприятные чувства, и эхом пьяный голос мамы, произносящий это, слышался в голове, ударяясь о края разума. Я больше его не слышу, только сердцебиение и дыхание, но уже не такое спокойное, как в прошлый раз.— Просто задумался. — Знаю я твое «просто». Расскажешь мне потом. — Обязательно, Накахара-сан, а теперь спите. Спокойной ночи. — Эй! Не засыпай сейчас! Вы достали последний осколок. Вы – мое спасение.