Prepositions

·•════·⊱≼♞≽⊰·════•·

      В комнате было тихо, когда Себастьян в восемь часов принес завтрак своему господину. Не было слышно ни малейшего шороха с большой темной кровати, и демон внимательно посмотрел на крошечную кучку под одеялами.       Мальчик все еще спал. Его пушистые ресницы касались утреннего румянца на щеках, а нежный подбородок был глубоко спрятан между белоснежных складок.       Абсолютно мягкая во сне капризная мелочь.       Дворецкий остановился у кровати, прислушиваясь. Дыхание господина было глубоким. Размеренным. Непритворным. И это было, размышлял демон, самое уязвимое состояние, в котором он видел ребенка в течение многих недель. С момента его болезни и лихорадки в цирке. Даже под воздействием опиума маленькие конечности не были столь свободными, столь беззащитными.       Нетронутые губы были чуть приоткрыты, слегка сухие.       Это был почти повод для сожаления. Если бы его господин мог быть таким же. Он выглядел настолько мирным.       Если бы можно было откинуть покрывала. Протянуть руку. Но граф спал чутко. Всегда. Даже легкое прикосновение могло бы потревожить его.       Себастьян подошел ближе.       Он не прикоснулся, лишь оперся рукой на изголовье, и, низко склонившись, почувствовал аромат. Запах лаванды, сохранившийся в волосах его господина. Теплую кожу и дыхание ребенка, наполненное сном.       Однако всегда есть иллюзия. Мальчик был погружен в сон, засунув тонкую ручку под подушку. Его рукав закатился, открывая взору острый обнаженный локоть, нежный, как у кошки. Но маленькие пальчики сжимали пистолет.       Себастьян отвернулся. — Пора просыпаться, юный господин, — демон раздвинул шторы. И повернулся, чтобы понаблюдать.       Водянистый весенний свет падал на кровать, на заостренное бледное лицо. Пушистые ресницы дрогнули, а тонкие брови нахмурились. Вздох. Мальчишка проснулся. Он открыл свои необыкновенные ясные глаза.       Дворецкий почувствовал это даже более отчетливо, нежели увидел — как напряглось юное тело под одеялом. Настороженное напряжение на прелестном личике, на тонкой шейке.       И граф Фантомхайв сел. — Ваш чай сегодня утром — смесь жасмина «Фучжоу», милорд.       Ответа не последовало.       Это должно было быть одно из таких утр, не правда ли?       Себастьян приподнял крышечки с фарфоровых блюдец. Спокойно, плавно. — Я надеюсь, что ваш сон больше не был потревожен в течение ночи, молодой господин? — Нет.       Граф плакал до четверти четвертого. Под его глазами пролегли глубокие пурпурные тени. Маленькое личико напоминало старинный фарфор: хрупкий, твердый. Пальцы демона судорожно сжали ручку чайника. Господин был совершенно другим существом, чем тот тающий ребенок, которого он вчера держал на коленях. — Ваша бессонница становится чем-то вроде обузы, мой лорд. Для делового ума это не годится. — Все нормально, — мальчишка аккуратно разглаживал покрывало на коленях и не оглядывался. — Быть может, нам следует купить для вас немного опия, господин.       И теперь граф сидел прямо в своей постели. — Опий. — Да, — сказал Себастьян. Он вонзил нож в кусок масла цвета слоновой кости на фарфоровом блюдце. — У вас бессонница. И я полагаю, что это обычный рецепт для подобных случаев. — Немного недосыпания никому еще не повредило, — столь дерзкая, усталая мелочь, бледная на фоне подушек. И так решительно настроена прикрывать свои слабости. — Это не наилучший выход для вашего здоровья, милорд. — Хм, — грубо ответил маленький лорд. — А тебе какое дело? — но он бросил тревожный взгляд. Ему не нравилось, когда слуга проявлял беспокойство.       Себастьян намазывал масло, наблюдая, как сливочные края плавятся на фоне хрустящего тоста. — Ваше выживание — мой главный приоритет, господин, — в какой-то степени. До исключительно важного момента. Это не было ложью. — Я не хочу опий. — Это может оказаться весьма эффективным, милорд. В конце концов, мы уже выяснили влияние производных опиатов на вашу нервную систему, господин.       Пауза. — Я не хочу опий.       На сей раз холодно, и вспышка ярости его господина приятно отдавалась в позвоночнике Себастьяна. Он погрузил ложку в липкий мед. — Уверен, что мы могли бы найти подходящую дозировку, мой лорд.       Четырнадцать капель настойки опия для десятилетнего ребенка. Тридцать для взрослого. Возможно, хватит и двадцати. Достаточно, чтобы граф оставался неподвижным и тихим всю ночь, достаточно, чтобы успокоить тревожные вспышки его разума. Прекрасная мысль. — Я не хочу опий.       Восхитительная мысль. Дворецкий искоса взглянул на своего господина. Резкость холодного голоса будет приглушена тяжелым опиумом. Эта настороженность затуманится. Крошечное тельце, обмякшее и разгоряченное, не станет сопротивляться на смятых простынях. Едва всхлипывая, если Себастьян приподнимет влажную ночную рубашку и скользнет руками по трепещущей узкой груди, худеньким бедрам. По розовому бугорку маленького члена. С трудом приоткрыв тяжелые веки, он увидит, как демон проведет ногтями по шелковистой коже. Легкий укус зубов, сомкнувшихся на нежном соске. Толчок языка между припухшими влажными губами.       Как все просто. Изучить плавные изгибы шеи, бедер и вес отяжелевшей головы. Вкус его пота. Осквернить сахарный рот, испачкать спутанные волосы горячим пятном пролитой жидкости. Успокаивающе раздвинуть стройные ножки и ощутить медленное наслаждение от того, как граф раскрывается. Пробуя его. Мальчик будет податливым, уступчивым. Мягким под нажимом пальца и растягиванием глубоко внутри него. Два пальца. Ночь за ночью, в тишине и сладости его сонной плоти. — Так ли это, господин? — Опий горький.       Двадцать две капли. Как же тогда просто сломать нежное тело более грубым прикосновением, более жестким обращением и заставить его открыться. Три пальца. Ночь за ночью. — Не составит труда скрыть вкус в вашем теплом молоке с медом, милорд.       И если бы ребенок был погружен достаточно глубоко, достаточно тяжело, учащенно дышал под весом демона, он не вздрогнул бы, когда наступила ночь и Себастьян вставил свой член глубоко в смягченный поцелуй его дырочки.       Двадцать пять капель. Ребенок будет молчать часами.       Как же прекрасно.       Разумеется, это было бы не то же самое — маленькое личико, пустое и закрытое — не так приятно, как наблюдать за широко раскрытыми ясными глазами. Наблюдать за потребностью, ужасом, дрожью от его проникновения. Однако это было бы другое удовольствие, менее острое, но все-таки такое же восхитительное — поиграть с телом господина.       Если Себастьян будет осторожен, мальчишка, быть может, даже поверит, что это для его же блага. Милорд не любит прикосновений. Разве не будет ли более милостиво взять его таким, полусонным, с освобожденным сознанием? Если господин ослаб от похоти, но испытывает отвращение от собственных желаний? Вероятнее всего. Да.       Это была достаточная причина, чтобы никогда этого не делать. — Себастьян, — резко.       И демон посмотрел на тарелку с тостами и золотистую капельку меда, которая только начала растекаться. — Моя газета, — сказал граф, и, склонив голову, дворецкий протянул ее. Теплые пальчики коснулись его, и кровь забурлила внутри.       Себастьян нахмурился.       Это.       Это становилось отвлекающим фактором.       Но ребенок хотел позавтракать. Ему нужен был дворецкий, быстрый и вежливый, и он его получит. — Преподобный мистер Рэтбоун передал вам личное приглашение, милорд, посетить сегодняшнюю утреннюю воскресную службу. Окно алтаря было отреставрировано, и они будут польщены вашим присутствием. — Нет, — сказал мальчик, развернув газету с резким хлопком. — Рождество. Пасха. Браки и смерти. Преподобный знает, что большего от меня ожидать нет смысла.       Граф был весьма заботливым господином своего поместья — дороги были ухожены. Крыша церкви была в хорошем состоянии. Однако в поведении юного аристократа явно не хватало набожности.       Однажды ребенок отрекся от Бога. Он не верил в его существование.       Демону это показалось довольно забавным, хотя он молча с этим не согласился. Конечно же, Бог существует. Должен быть, иначе какой смысл грешить? Можно отрицать все, что заблагорассудится, но нельзя пожелать, чтобы солнце исчезло.       Отрицание точно ни к чему не приведет.       Однако дворецкий позволил бы мальчишке поверить, что Бога нет, если бы так захотел господин. — Себастьян.       Дворецкий повернулся. Это было не его имя, так же как Сиэль Фантомхайв не было именем господина, но оно всегда с любопытством слетало с медовых уст. Оно всегда что-то значило. — Да, мой маленький лорд, — он поклонился. — Приказывайте, — и на мгновение Себастьян увидел это, эту неуверенность. Широко раскрытые глаза. — Мой чай. — Надеюсь, вам не слишком жарко, господин. Я принесу... — Нет, — сказал мальчик. — Он отвратителен. Я хочу «Ассам». — Понятно, — граф почти наверняка лгал; в прошлый раз он вполне наслаждался чаем. И демон был уверен, что заварил этот чайничек полностью идеально. — Я принесу вам «Ассам», милорд.       И он так и сделал. Это была его работа.       Спустившись по тихой лестнице, Себастьян вновь нагрел медный чайник, не обращая внимания на радостное улюлюканье Барда над второй тарелкой бекона. И вернувшись в спальню со свежим чайником и чашкой, демон молча налил своему господину.       В промежутке мальчишка доел свой тост и, судя по его липкому подбородку, облизал стеклянное блюдце с медом. Дворецкий не упомянул об этом.       Граф отхлебнул «Ассам» и нахмурился. — Слишком крепкий, — сказал он. — Ты совершенно безнадежен. Принеси немного молока.       И Себастьян ушел.       Это должен был быть один из таких дней.       Демон одел своего господина вполне прилично, после того как ребенок неторопливо позавтракал; он не сводил глаз с того места, где им следовало быть, — со сборки шерстяного фильдеперсового гольфа. С медленного вдевания перламутровой пуговицы в петельку ручной работы. С прямого подола жилета цвета индиго и аккуратного уголка накрахмаленного белоснежного воротничка.       Он не смотрел ни на плоть, ни на нежный румянец, ни на сладкую кожу, не вдыхал легкий вздох своего господина при прикосновении пальцев в перчатках к тонкой шейке. Этим утром мальчик хотел эффективности.       Его слуга предоставил ему такую возможность.

·•════·⊱≼♚≽⊰·════•·

      Учитывая обстоятельства, Себастьян воспринял это довольно неплохо.       Сиэль размышлял над своей книгой в библиотеке.       Дворецкий, естественно, сегодня был более молчалив, чем обычно, но и времени на разговоры у слуги было не так уж много, между тем как он приказал вымыть все окна в коридорах и отправил его вместе с Мэйлин следить за тем, как натирают воском пол в бальном зале.       Это было не больше, чем того заслуживал Себастьян. Дворецкий был слишком самоуверен в своих способностях и должен был ожидать, что господин будет время от времени испытывать его на прочность.       Сиэль вздохнул почти удовлетворенно и вернулся к своей книге. Даже не к книге, а к журналу. «Стрэнд», и он перечитывал «Этюд в багровых тонах». По сути, исследования, но было приятно подумать о чем-то другом. Было воскресенье. Оно должно быть похоже на одно из них.       В десять он позвонил, чтобы ему принесли чай, и наблюдал, как Себастьян разливает его. Дворецкий принес ему «Эрл Грей». Сиэль внимательно следил за бледным лицом, за вежливой тонкой улыбкой на губах. Пальцы в белых перчатках двигались по чайничку, блюдцу и ложке, некое подобие церемонии, и он услышал легкий всплеск кусочка сахара.       Граф вздохнул. Разумеется он был достаточно взрослым, чтобы самому класть сахар.       И он принюхался к чашке чая, которую слуга поставил рядом с ним, и вновь вздохнул. — Нет, — сказал он. — Совсем не годится. «Кимун».       Глаза дворецкого слегка сузились, тонкие темные брови сошлись на переносице. Сиэль наблюдал за ним, ища жар в ясных топазовых глазах. Но Себастьян ничего не сказал, лишь поклонился.       И мальчишка откинулся на спинку кресла, когда демон спустился вниз для заварки нового чая. Он мог бы заниматься этим весь день. Да и на самом деле не было никаких причин отказываться — с него было достаточно наглости дьявола.       Прошлой ночью. Вопрос в том, достаточно ли мне платят, чтобы заботиться об этом в половине третьего ночи. Себастьян осмелился предположить, что этого будет недостаточно? Этой платы? Его души? Этого было достаточно. Этого было более чем достаточно, чтобы вытереть пыль с каминных полок и пятна от выпечки.       Не то чтобы Сиэль в данный момент получал от этого выгоду. Торта сегодня, естественно, не было. Только легкое бисквитное печенье, которое дают инвалидам и младенцам с прорезывающимися зубами — сухое, почти не подслащенное. Едва ли вообще достойное зваться бисквитом, и граф нахмурился при виде его, когда дворецкий вернулся. — Надеюсь, ты не ждешь, что я буду есть эту гадость? — Мы восстановим ваше обычное потребление сладостей, как только ваша простуда пройдет, юный господин, — бодро ответил Себастьян.       Сиэль нахмурился еще больше. — У меня нет простуды, — и он туда же. — Вы непрерывно шмыгали носом в течение последних двух часов, милорд. — Не говори глупостей, — однако нет, он это делал. И дворецкий повернулся к нему, наклонился и уже взял его за подбородок, вытирая нос льняным носовым платком, как будто он был ребенком. И граф отстранился, моргнув. — У меня нет простуды, — резко сказал он. — В комнате недостаточно тепло, вот и все. — Там, где вы сидите, шестьдесят шесть целых четыре десятых градуса по Фаренгейту, господин, — Себастьян вернулся к краю стола. — Возможно, вам просто нужно пододвинуть свой стул поближе к огню.       Сиэль снова открыл свой журнал. — Возможно, мне следует надеть длинные брюки. — Возможно, нам стоит поговорить об этом с мисс Хопкинс, когда она прибудет с вашим пасхальным гардеробом, милорд.       Граф поднял глаза. Дворецкий складывал чайный поднос, ложку с блюдцем и кувшин для молока. Совершенно спокойно, и в его низком голосе не было ни капли сарказма. — Верно, — сказал мальчик. — Возможно, нам стоит это сделать.       Слуга вновь молча поклонился, и Сиэль смотрел, как он уходит с чайными принадлежностями. Темная, как тень на стене, черная ливрея демона и неторопливая тишина его шагов. Себастьян носил свою униформу как кожу. Слишком легко. Он слишком легко носил эту роль.       И граф отхлебнул из горячего ободка своей фарфоровой чашечки. «Кимун» был хорош. Ну конечно же.       Это совершенно не работало. Дворецкий никак не реагировал. Неужели ему надоело играть или его терпение оказалось более глубоким и непоколебимым, чем Сиэль мог себе представить?       И тогда мальчишка задумался, когда же он в последний раз делал что-то по собственному желанию, а не в расчете на реакцию дворецкого? Не на этой неделе. Или на прошлой.       Граф вновь отхлебнул. Ему не нравился этот вкус, совсем не нравился.

·•════·⊱≼♞≽⊰·════•·

      Перед обедом снова прозвенел звонок. Себастьян ждал этого. Он вытер руки в перчатках о льняное кухонное полотенце, снял фартук, и Бард заглянул на кухню, облокотившись о дверной проем. — Мэйлин закончила со стиркой, если хочешь, можешь отправить ее наверх. — Нет, — сказал дворецкий. — Я пойду.       Бард посмотрел на наполовину нарезанную куриную печень на столешнице. — Но ты как раз на середине... — Это не имеет значения, — перебил Себастьян. — Он зовет меня.       На этот раз было разбито окно.       Демон не до конца понимал, как его господину это удалось: стекла находились высоко в коридоре, и стул нельзя было пододвинуть достаточно близко, чтобы дотянуться до него. Если только мальчишка не отошел далеко назад и не бросил что-нибудь... И ах, вот оно, внизу, на мокрой садовой клумбе, небольшое мраморное пресс-папье. Прицел, который ему понадобился для этого, был весьма впечатляющим. Надо признать, у графа был меткий глаз, хотя у него не было ни малейшей координации в ногах.       Себастьян наблюдал, как надменная маленькая фигурка удаляется по коридору, вздернув острый подбородок, как будто он был королем половины мира. А затем демон починил окно твердыми руками, и вспышка его раздражения осталась глубокой и неслышной.       Если бы этот паршивец хотел от него зрелища, ему пришлось бы постараться немного усерднее.       Обед затянулся дольше обычного после того, как граф решил, что корочка пирога с луком-пореем и сыром недожарена, и отправил его обратно на выпечку еще на пятнадцать минут.       И когда в половине шестого из библиотеки вновь раздался звонок, даже Бард, нахмурившись, оторвался от плиты. — Молодой господин сегодня не в духе, не так ли?       Себастьян отложил нож. — Похоже на то, — сказал он.       На сей раз это был вопрос. — Что у нас в меню на ужин сегодня вечером?       Дворецкий посмотрел на маленький недовольный рот графа. — Жареная куриная печень, милорд, в соусе из масла и бренди. — Хм, — мальчик сцепил пальцы на скрещенном колене. — Я хочу говядины. — Боюсь, мы не приготовили говядину, господин. — А на десерт будет торт?       Себастьян осторожно вздохнул. — Полагаю, мы уже обсудили вопрос о... — Если не будет торта, — сказал граф. — Тогда ты приготовишь мне говядину, — его единственный видимый глаз был острее, чем должен быть у любого ребенка.       Демон помедлил. Это была уступка, но мальчик не заслужил сладостей. — Очень хорошо, мой лорд, — сказал он. — Тогда будет говядина.       Однако он не был доволен этим.       Как и Бард, что-то бормочущий над кастрюлей, когда они отставили блюдо с печенью и вместо этого начали нарезать филе говядины. Но Себастьян не позволил этому отразиться ни на лице, ни в голосе, и он услышал, как Финни прошептал Мэйлин в коридоре: — Повезло, что мистер Себастьян не сердится...       И демон почти улыбнулся. Везение. Ничто не может быть скрыто вечно, и гнев рано или поздно проявит себя, медленно, быстро или неожиданно. На этот раз требовалось лишь терпение, и его господин научится этому.       Дворецкий тщательно готовил подливку, хотя уже был уверен, что граф даже не попробует ее. Настало время ужина, и Себастьян выпрямил спину, прежде чем войти в столовую.       Ребенок опрокинул свой стакан с молоком еще до того, как приступил к еде. А затем снова, уже намеренно, ударил тыльной стороной ладони, как раз в тот момент, когда демон закончил менять белоснежную льняную скатерть.       И граф уронил вилку, а следом салфетку, и дворецкий принес ему новые. В тишине, и мальчик молчал. Мэйлин с тревогой наблюдала за происходящим, стоя возле буфета. И он оказался прав: господин отодвинул тарелку и попросил хлеба с маслом вместо говядины, Себастьян кивнул служанке, и та поспешно удалилась за ним.       Мальчишка пристально наблюдал за Себастьяном, его маленькое личико теперь исказилось от гнева. Он чего-то ждал.       А демон не собирался ничего ему предоставлять.       К тому времени, как господин уже принял ванну — угрюмо, холодно оттолкнув мочалку от своей шеи, — нрав демона стал слабее, чем был в течение довольно долгого времени. Он одевал дрожащее маленькое тельце, не глядя на него, словно не чувствовал запаха крови, желания и ярости под бледной тонкой кожей, как будто это было не так близко, как жар у основания его собственной шеи, дрожь его члена.       Безусловно, он был зол.       Однако ребенок был злее, и Себастьян мог терпеть это так долго, как не смог бы его господин.       Он даже не хлопнул дверью, когда вышел из спальни графа и спустился вниз, чтобы начать уборку на кухне.

·•════·⊱≼♚≽⊰·════•·

      Он шел, и это были мили и мили, длинные коридоры дома его отца.       Сиэль всматривался в каждое зеркало и все равно нигде не мог его найти.       Там были только незнакомые ему лица, нарисованные глаза и смеющиеся рты, и у некоторых из них были клыки. У одного был цилиндр.       Он в ярости отвернулся от зеркала, но его ноги были крепко схвачены, и кто-то держал их толстыми цепкими пальцами у самых лодыжек. Сиэль в ужасе уставился на существо, распростертое перед ним на животе, вцепившееся в его ноги, умоляющее, истекающее слюной — наполовину забинтованное лицо и пустые стеклянные глаза. Ни человек, ни животное. Фарфоровая кожа с трещинами по линиям роста волос.       Прошу тебя? Высокий тонкий голос, похожий на заводную игрушку, сломанную куклу. Оно все еще внутри. Если бы ты только мог мне помочь. Пожалуйста, вырежи это из меня? Как же больно.       И он попытался убежать, вырваться, но цепкие пальцы, казалось, впились в его кожу. Пульсация под ним, как черви, как ползучая слизь, и мальчик видел ее на себе, в себе, густую и черную, и она крепко держала его, как извивающаяся тень. Как ядовитый дым.       Приросший к земле, как Клития, беспомощный, и когда он поднял глаза к полуночному потолку, что-то двигалось по своду, как далекая звезда — падающий след расплавленного золота, — и ему захотелось плакать.       Но он почувствовал это. Что-то невероятное. Облегчение. Хватка сзади за его ночную рубашку, отрывающая, с трудом сдерживающая натиск ползущего дыма. Сиэль чувствовал, как она прижимается к задней части его ног, теплая, мягкая и любящая — свирепая, дружелюбная собака, и она старалась, делала все возможное. Он оказался между ними, животным и тенью, и в горле появился странный и неожиданный привкус надежды.       Но этого не могло быть. Собака была мертва. Как и все остальные — разорвана на части. Этого не могло быть на самом деле. И если собака была мертва, то кто же его держал?       Ползучая тень крепко обхватила худенькие коленки. Растущая, черная. Все выше, к талии, ребрам, и он задыхался. Между ног. Мягкая под одеждой. Мягкая как пальцы.       Позади него зарычала собака. Не рычание. Не собака.       «Пожалуйста», — прошептал он, но уже знал, что в живых не осталось никого, кто мог бы его услышать.       Растущая слизь уже липла к его задыхающемуся горлу, и граф напрягся в попытке справиться с ней. А потом он увидел последнее зеркало в тусклом коридоре, и он отражался в нем, его бесценные глаза и прекрасное лицо. Сиэль. Но если Сиэль был там, то кто же был здесь, кто это? Стоял босиком в темноте.       Ребенок зажмурился, плача, молясь. А когда он вновь открыл глаза, то не увидел в зеркале ничего, кроме извивающейся тени и ее огромных пустых глаз, — один синий, другой неземной, яркий, отмеченный чем-то, что ему не принадлежало.       Осталось ли от него хоть что-нибудь, что было бы им самим? И кем он был? Не здесь. Неживой. Призрак призрака. Дом был пуст.       Чернота скользила, как трепетный бархат, между губами и языком. Где-то позади смеялась собака.

·•════·⊱≼♚≽⊰·════•·

      У него болела челюсть. Стиснув зубы, он прикусил язык.       И Сиэль с горечью сглотнул, заметив выпуклость. Всего лишь сон.       Но сон не должен оставлять ощущение, словно его только что вытащили из глубокой воды. Простыни под спиной были влажными. Голова странно гудела и кружилась, как будто он каким-то образом оказался на корабле, а снаружи завывал ветер.       Темный, висящий над головой балдахин казался слишком тяжелым. Он мог бы вытянуть руки по обе стороны и никогда не нащупать край кровати. Пуховый матрас был плотным, глубоким, и граф будто тонул в нем. Его руки дрожали.       И прежде чем Сиэль успел осознать, что делает, он перевернулся, вылез, потащил за собой одеяло и, спотыкаясь о шерстяной ковер, направился к яркому камину.       Мальчишка плюхнулся перед очагом, и здесь было теплее, но недостаточно тепло, никогда не было достаточно тепло, и он плотнее закутался в одеяло. Полностью. И покрывало укрыло его с головой, пока отблеск огня не превратился всего лишь в краешек света, похожий на вспышку пламени, просвечивающуюся сквозь ночное небо. Ему не хотелось смотреть на это. Однако он так же не хотел темноты. Узоры на ковре выглядели совершенно неправильными.       Сиэль закрыл глаза. Он проснулся. Ведь так и было, неправда ли? Он не спал. Этого не могло быть, его язык все еще жалил. Было недостаточно темно. Жарко. Болели ребра, и ему пришлось крепко сжать кулаки. Худенькие коленки были подтянуты к груди. Было слишком темно. Его затошнило.       И это было нормально, он мог это сделать, он делал это раньше. Считал в обратном порядке. Начиная от десяти.       Мать говорила ему об этом во время грозы. Но Сиэль не хотел думать об этом. О ней.       Девять.       Восемь.       Он считал так, когда в панике бежал по лестнице, и дыхание, казалось, вот-вот покинет его легкие.       Семь.       Шесть.       И всякий раз дымка гудела на краю поля зрения.       Пять.       Четыре.       Каждый раз он просыпался и ему приходилось вновь искать себя, затерянного где-то в темноте.       Три.       Два.       И он был здесь. Мог дышать.       Один.       И было тихо. Граф слышал только свое сердцебиение и приятное потрескивание угля в камине. И писк, похожий на мышиный, рядом с ним. Огонек в очаге погас.       Сиэль приподнял край одеяла.       И услышал еще один скрип отполированной лакированной кожи от изгиба оксфордских туфель, когда дворецкий присел на корточки. — Господин, — вздохнул Себастьян. — Что вы делаете?       Ребенок снова натянул покрывало. — Я не звал тебя, — сказал он, и его дыхание шумно звучало в жарком полумраке. — Вы должны вернуться в постель, милорд. Я не могу позволить своему господину спать на полу. — Я не спал здесь. — Что ж, — раздался голос Себастьяна прямо над ним. — Не имеет значения, спали вы или нет, господин. Если вы собираетесь бодрствовать, то предпочтительнее будет заниматься этим в своей постели. — Глупости, — сказал граф. Между краями одеяла виднелась движущаяся полоска света — дворецкий двигался. Совсем чуть-чуть. Они оба. — Нет смысла лежать в кровати, если я не могу уснуть. — Сейчас почти три часа ночи, милорд. Вам больше негде быть, — демон медленно потянул одеяло с головы, и Сиэль вцепился в него. А затем позволил ему вновь сползти на плечи. И сел, опустившись на колени. Ему было жарко и неудобно, он посмотрел на огонь. И Себастьян стоял на коленях рядом с ним, бесстрастный. Ожидающий. Чего, мальчик не знал, однако он не собирался возвращаться в свою кровать, что бы ни говорил дворецкий. Это было глупо. Граф знал об этом. Но если он вернется слишком быстро, сон может все еще быть где-то там, скользить между холодными простынями. Огонь был чистым, горячим и сухим.       И Сиэль чуть было не рассказал все это демону, который терпеливо ждал, но он знал, что лучше не пытаться. Постараться ничем не выдать себя. — Мой лорд, — тихо. — Я никуда не пойду. — Вы простудитесь насмерть, господин. — Здесь теплее. — Понятно, — Себастьян по-птичьи наклонил голову. Его бледное лицо выглядело весьма миловидным. Абсолютно спокойным. — Вам не удалось уснуть.       И хотя это была всего лишь эстетика дворецкого — осторожные манеры Себастьяна, избегающего прямого вопроса, — было что-то в том, как он произносил эти небольшие заявления. Неторопливо. Без удивления. Как будто он уже все знал и только ждал, когда Сиэль закончит. — Я спал, — граф старался, чтобы его голос не звучал так, как будто он дуется, поэтому ему пришлось прикусить край одеяла у самого подбородка. — И вы проснулись, милорд. — Ну это очевидно, — мальчишка выплюнул мокрый краюшек. Он решительно посмотрел на камин. — Вам приснился еще один сон, верно?       И Сиэль обнаружил, что его тянут за руки, вытаскивая из-под одеяла, и сажают на колени Себастьяну. Он напрягся. Вздрогнул. Дворецкий усаживал его верхом. Граф не мог поднять глаз. Он сжал влажные руки в кулаки на коленях. Его ноги казались неприкрытыми и необычными, раздвинутыми по обе стороны бедер демона, и Сиэлю вдруг стало невыносимо жарко. — У меня много снов, — резко сказал он, отвернувшись от огня, но его щеки все еще пылали. Здесь он чувствовал себя маленьким и глупым, на уровне глаз с серебряным значком своего слуги.       Разумеется, демон не собирался никого утешать. Не было нужды его успокаивать.       Но это было всего лишь прикосновением руки в перчатке ко лбу. К его щеке. И он вновь убрал руку. Дворецкий вздохнул. — По крайней мере, у вас нет лихорадки, милорд, — низкий голос Себастьяна был каким-то далеким, словно доносился из другой комнаты. — Хотя вы весьма разгорячены. Это действительно самая раздражающая привычка смертного тела — так явно нуждаться во сне и так непреклонно отказываться от него. — Я не отказываюсь, — сказал Сиэль. Он попытался сидеть очень тихо. Колени демона были теплыми и твердыми под ним. — Я бы уснул, если бы мог. — Вне всяких сомнений, — сказал Себастьян. — Некоторые вещи неподвластны смертным, юный господин. Если хотите, я принесу вам ромашкового чая? — Нет, — граф ненавидел вкус ромашки — он напоминал сушеное яблоко и пыль. И ему пока не хотелось возвращаться в постель. — Я бы предложил принести вам теплого молока с медом, но не могу представить, чтобы вы согласились, милорд, — в голосе дворецкого послышалась резкая нотка, которую Сиэль впервые услышал от него сегодня, и мальчишка напрягся. Если это произойдет сейчас, столь поздно. Гнев демона. — Нет, — сказал он. — Мне ничего не нужно, — но граф смотрел на ковер, отвернув голову от огня, от демона, стараясь не чувствовать жара тела Себастьяна у своих ног. Стараясь не задерживать дыхание, прислушиваясь к медленному дыханию застегнутой на все пуговицы груди своего слуги. — Понятно. Совсем ничего.       Сиэль не ответил. Он устал. Не мог придумать, что сказать, ничего, что прозвучало бы достаточно правдиво или достаточно умно. И если он заговорит слишком резко, дворецкий тоже будет резок, а графу нужен был всего лишь один момент. Еще мгновение, сидя здесь, в тепле, сложив ручки калачиком, прежде чем ему придется вернуться в постель. А ему придется. Этого было не избежать. Взойдет солнце, и ему вновь нужно будет вставать.       С каких пор его жизнь стала настолько неизбежной? — Полагаю, мне следует уложить вас обратно в постель, — едва слышно произнес демон. — И оставить в покое.       Себастьян держал его за колено. И медленно сдвинул и Сиэль подумал, что дворецкий собирается столкнуть его со своих колен. Он поднял взгляд. Протянул тонкую руку, чтобы устоять, и уперся плоской ладонью в холодные пуговицы, однако демон только передвинул его. Зажав острое колено между своими. Глубоко между сильных ног, и горло графа сжалось.       Он должен был сидеть спокойно. Притвориться, что не чувствует его под теплой шерстью черных брюк, толстого, как собственное запястье, неприлично твердого. Притвориться, что его кожа не пылала от близости и прикосновения кончиков волос Себастьяна ко лбу.       Он ощутил влажное дыхание, когда демон вздохнул. — Не шевелитесь, господин, — шепотом, и сильная рука легла ему на бедро.       Сиэль почувствовал тепло сквозь ночную рубашку, сквозь белоснежную перчатку. Ему следует лечь в постель. Он ненавидел все это. Ненавидел то, что демон знал, чего он хочет, а чего нет, и все равно давил на него.       Но другая рука Себастьяна нежно поглаживала его за ногу. Он приподнял подол рубашки, высоко вокруг бедер, и граф безвольно вздрогнул, когда его неприкрытый член опустился на бедро слуги.       И не было ни малейшей земной причины, по которой это должно было проникнуть в него, этот беспомощный прилив вниз по шее.       В конечном итоге они оба были одеты. На самом деле ничего не происходило. Кожа зверя даже не касалась его. Казалось невозможным, что он должен чувствовать себя столь обнаженным, столь уязвимым, прижатым к телу Себастьяна.       Демон держал крепко, двигаясь навстречу, и Сиэлю казалось, что его кожа пылает огнем. Слуга держал его за бедро и голень, собственное колено плотно прижималось к затвердевшей плоти дворецкого.       Это было слишком близко, и графу хотелось отстраниться. Он хотел умереть.       Мальчишка попытался встать на колени. — Не надо, — голос был низким, мягким, и Сиэль вздрогнул. Он ожидал, что Себастьян что-нибудь скажет, чтобы посмеяться над его трепетом и унижением. Однако демон молчал, лишь осторожно дышал, склонив голову и приоткрыв губы. И граф уловил блеск между полузакрытыми ресницами.       Дворецкий не собирался ничего говорить. Он хотел только этого, хотел его, и у Сиэля внезапно закружилась голова. Звук, вид всего этого громом пронеслись по его телу, и не только отвращение шевельнулось в животе.       Чувствовал ли то же самое демон? Когда извлек стон изо рта своего господина? Если он был разгорячен этим...       Мальчик крепко вцепился в пиджак Себастьяна, стараясь сдержать шум между зубами. Он уже затвердел и пытался поверить, что это из-за тепла, движения под ним, а не из-за сильной боли члена демона, прижатого и толкающегося в него.       Если бы он только мог решить, что лучше: голос твари, напряженный от ярости или несдержанный от желания. Если бы ему удалось получить и то, и другое.       Его член задел шерстяную складку на бедре Себастьяна, и он придвинулся ближе, вжимаясь еще плотнее, и ничего не смог с собой поделать. Не таким образом, так тепло и близко, и потребность демона, казалось, окутала и стала его собственной.       Рука в перчатке соскользнула с его бедра, просунулась под ночную рубашку и оказалась горячей на пояснице. По позвоночнику вверх и вниз, и Сиэль задрожал. Он не осмеливался повернуть лицо или поднять его, или открыть глаза.       Тонкие пальчики еще сильнее вцепились в накрахмаленный пиджак. Кровь казалась то слишком медленной, то слишком быстрой, ртутной. Кончики пальцев демона впивались глубоко, до боли, и мальчишка сжал колени. Себастьян издал звук, низкий и мягкий в груди, и граф не мог дышать.       Он выгнул спину. Наклонил бедра и приблизился, вжимаясь в тепло ноги слуги, в его бедро, словно оседлав, и он был слишком близко. Это было уже слишком. Сиэль прижался крепче. Обнял Себастьяна за шею, и демон низко наклонился к нему. Его щека была прохладной и близкой. — Тшшш, — едва слышный шепот. — Тихонько.       Граф уткнулся покрасневшим личиком в черный рукав. Он горел. Все горело. Это сотрясло его грудь, руки, и мальчик вскрикнул — дыхание демона ощущалось столь близко на шее. Влажно, и язык Себастьяна внезапно и горячо коснулся мочки его уха, и не осталось ни одной частички тела, которая бы не болела. Таяла, раскалывалась на мелкие кусочки. А когда он кончил, у него на бедре, на униформе слуги, стало мокро, и Сиэль чуть не упал вперед.       Ему не хотелось прижиматься к сильной груди.       Но он дрожал, а руки дворецкого крепко держали его тело, скользили к копчику, притягивая все ближе и ближе, и граф закрыл глаза. Он позволил себя обнять. Позволил покачивать, согретого телом демона, в то время как Себастьян устроил его там, где хотел, там, и прижался к стройной ножке. Медленное движение бедер слуги, его безжалостный плененный член, и горячее дыхание шевелилось в волосах Сиэля, глубокое и горячее, и наконец сорвалось в прерывистые вздохи. Жадные. И еще, еще. Граф позволил взять себя на руки, безвольно, как куклу.       Он почувствовал, как пальцы в перчатках судорожно сжали его бедра. Твердые на плоти. И Себастьян все так же удерживал его.       А затем демон вздохнул, содрогнулся, и они оба затихли.       Хватка на ногах Сиэля ослабла.       И шея мальчишки горела, и щеки. Он знал, что дворецкий закончил. Исчерпал себя, как и он сам, и граф почувствовал, что шерсть под ним влажная. Его колено задрожало. Себастьян никогда раньше ничего от него не хотел. Никогда не брал. Слишком близко к чему-то иному, к этой ночи, и в голове Сиэля, казалось, отдавалось болезненной пульсацией.       Дворецкий прочистил горло.       Ребенок не пошевелился.       Он держал глаза закрытыми, когда Себастьян медленно сдвинулся с места, обхватив его рукой и прижимая к себе, и поднялся на ноги. Граф почувствовал, как бешено колотится его собственное сердце, все еще слегка касаясь жилета слуги.       Ему хотелось что-то сказать.       Он не мог позволить демону вот так легко отнести его обратно в постель, как будто все это было настолько просто. Хотя все было предельно просто. Ох, совершенно верно, только его тело против этого ужасного жара, их тела вместе.       Но если граф ничего не скажет, Себастьян подумает, что он сам этого хотел. — Я никогда не звал, — сказал Сиэль, и это был всего лишь шепот. — Я не хотел тебя.       Лицо демона в тусклом свете камина казалось незнакомым и плоским. Словно нарисованное, старинная фреска, ни зверь, ни человек. — Нет, — ответил он. — Не думаю, что вы хотели.       И Себастьян наклонился и опустил его обратно на кровать.       Сиэль повернулся спиной к дворецкому, когда поправил льняную простынь и лег. Раздался тихий звук, и он почувствовал, как слуга вновь накрывает его одеялом. — Теперь вы будете спать, господин.       И было ли это предсказанием или угрозой, мальчик не мог угадать. — М-м-м, — плечо, прижатое к подушке, было напряжено. — В конечном итоге, завтра у вас будет напряженный день, — сказал Себастьян. — Понедельник, — так плавно и спокойно, как будто его униформа не была еще влажной от доказательства похоти Сиэля. Его собственного.       И граф прикусил губу. Он должен был что-то сказать: — Торт. Завтра ты приготовишь для меня торт.       Дворецкий приподнял канделябр позади него, и тени сдвинулись. — Быть может, я позволю вам немного сливового пирога к чаю, — голос был мягким. — Я убежден, что вы и правда заслужили его очень хорошо, милорд.       Часы пробили три, когда слуга закрыл дверь, и из коридора снаружи донесся золотой звон курантов.       Звук пронесся в голове Сиэля. Он знал, что чудовище играет с ним. Демон играл с ним, всегда играл. И в нем пульсировало странное чувство, в которое он почти поверил — облегчение. А дрожь в собственном теле, разумеется, была злостью на дерзость твари, но все же не такой ужасной, как его понимание: ему нужно было, чтобы зверь сохранял равновесие. Ему нужно было знать, что кто-то из них все еще играет по установленным правилам, пусть и жестоким.       Сиэль будет спать. Дворецкий сказал, что он будет спать, и он будет спать. Сейчас или позже. В какой-то момент этого не избежать.       Когда его жизнь стала настолько неизбежной?       Впрочем, граф знал. Это произошло с тех пор, как он выбрал свой путь. Мальчишка слишком долго отводил от него взгляд и понял, что шипы плотно обвились вокруг его ног. Его плоти.       Однако если он не принял шипы, то должен был выбрать цветы.       Они были сладкими и мягкими и жалили сильнее любого ножа, но граф уже сделал свой выбор.