Свой/чужой

Большинство людей не могут справиться со свободой. Они все время пытаются связать себя отношениями и только говорят о свободе.

В сознании темнота и — щёлк! — кто-то включил свет. Сакура беспомощно хватает ртом воздух и чем больше пытается вдохнуть, тем глубже погружается в бездну тревог. Наконец, она успокаивается, прислушиваясь к звукам леса, и приподнимается на локтях. Голая кожа лоснится от жары, к потным ногам прилипают травинки. Сакура переводит дыхание и оглядывается по сторонам в поисках спасения. Тактичное покашливание заставляет ее резко обернуться. — Тебе лучше одеться, — прежде, чем она успевает разглядеть мужчину, он не слишком-то вежливо, даже расторопно, бросает в нее мешок с одеждой. Сакура узнает Итачи по голосу. Узнает и ненавидит за то, что они встретились вновь, встретились в мире, где вместе им не быть не при каких условиях. Она быстро облачается в мешковатое платье болотного цвета и подходит к Итачи, сидящему на валуне и меланхолично смотрящему вдаль реки, над которой сгустился плотный, пугающий туман. Толкает его в плечо, и он почему-то не сопротивляется, позволяя себе нелепо распластаться на сырой земле. Он смотрит на Сакуру снизу вверх, но от взгляда, который улавливает каждое движение, мурашки бегут по загривку. Это он контролирует ситуацию, а не она. И пусть она не обманется тем, что он позволяет ей чувствовать, что она что-то может. Это лишь иллюзия власти, но не сама власть. В клане Учиха муж тешил ее не только во сне, но и наяву. Не стоит ожидать уступок. Поблажек. Кредитов доверия. От этого Итачи. Ведь он не ее. Он вообще ничей. Принадлежит разве что ветру да смерти — столькие охотятся за его головой, а ему это будто бы нравится. — Ты уж не обессудь, — оправдывается Сакура не сразу, под его пристальным, выжидательным взглядом; она разглаживает складки на юбке и отряхивает невидимую пыль с рукавов, только бы не сталкиваться с его сосредоточенными, вдумчивыми глазами лишний раз. — Давно хотела сделать это. За Саске. За его испорченную жизнь. Вставай, залечу твои раны. Она просила передать мне что-нибудь? — Ты хорошо ее знаешь, — Итачи встал неспешно, как бы демонстрируя, что никуда не торопится и ничего не опасается. Святая беззаботность, с которой он не ассоциируется. — Не ее, а себя, — поправила Сакура со знанием дела. — Где мы? — сама не зная почему, она понизила тон до шёпота. Лес, в котором они очутились, выглядел зловеще. — Страна Воды, — пояснил Итачи скучающе и, задрав рукав до локтя, протянул руку. — Как предсказуемо, — Сакура хмыкнула, просканировала руку пациента чакрой и залечила пару кровоточащих ран. От него разило воронами, битвами и враждебностью. Он был истинным отступником, яд уже брызнул в его вены, смешался с кровью. Его уже не спасти. Сакура и не собиралась. Хотя видеть его было больно, ведь лицо преступника, негодяя и дезиртира принадлежало человеку, которого она любила, подарила ребенка и за которого готова была умереть. Но ее страдания и чаяния не имеют веса или смысла. Не в этом мире точно. Она сочла важным сообщить: — Утром я отбываю в Коноху. Итачи посмотрел на нее безо всякого выражения. Затем кивнул, словно заранее знал, что она скажет. — Я провожу. Не страшно, что увидят со мной — казнят раньше времени? — Это мой дом, — непоколебимая уверенность в ответе, присущая истинному патриоту. — Если умирать, то там. — Зачем же сразу умирать? — Надейся на лучшее, готовься к худшему. Он так говорил. — Ты многому у него научилась. — Жаль не у тебя. — Я думал, меня ты хочешь убить. Уж слишком много смиренной печали в его тоне. Сакура подозрительно щурится. Не спешит верить всему, что слышит. — Одно другому не мешает, — она пожала плечами. Направилась, куда глаза глядят. Бросила через плечо: — Ты идёшь или нет? Губы Итачи исказила такая непривычная усмешка. Горькая, но не злая. Скорее походило на сдерживаемый смех. — Деревня в другой стороне. Если, конечно, ты хотела выйти из леса в жилое поселение и не провалиться в воду. — Да, — Сакура нервно повела плечом и развернулась. — Я это знала. Просто проверяла тебя на… знания географии.

***

— Скажи мне, она была беременна? Внезапный вопрос ударяет под дых. Итачи закашлялся, вытер жирный от масла рот салфеткой и озадаченно уставился на собеседницу. В небольшой комнатушке с двумя кроватями и круглым столом, втиснутым между ними, знакомые незнакомцы ужинали куриными крылышками, купленными в идзакае внизу, и запивали вином. Тусклый свет лампочки подрагивал, грозя в скором времени погаснуть. — Да. С чего ты вдруг… — Я, кажется, начала понимать, как устроен наш мир. Их мир. Все переплетено. Все не просто так. Было две Сарады. Осталось одна. Одной Сакуре тоже следует… о Ками-сама, ты жесток и мудр в одно и то же время. История гласит, что выживает сильнейший, понимаешь?! — Сакура, послушай: ты можешь заблуждаться. — После всего, через что я прошла, не могу. Это будет непростительно. — Не делай поспешных выводов. — Это основа основ. Об этом говорят многие, но они не понимают, что это не просто слова, за этим стоит что-то большее!.. — Тебе дурно? — Не сейчас. Это потом. Долго объяснять. Забудь и ложись спать. Уверяю, в ближайшие годы тебе смерть не грозит. Если ты сам не не пожелаешь ее приблизить, конечно. Причина твоего жутко-кровавого кашля — не перенапряжение, а психология или, вернее будет сказать, психиатрия. Ты сам себя накрутил, сбил циркуляцию чакры. Редко кто способен самого себя свести с ума. Ты запрограммирован на самоуничтожение. Это обратная сторона жажды держать все под контролем. Жажды… власти по сути, — вышло чуть более запальчиво и горько, чем она хотела. Когда Итачи был мужем Сакуры, она видела его в самых разных ситуациях. Никто, кроме самых близких, не догадывался о борьбе, которую он вел ежедневно сам с собой. Лучше прочих он понимал, какой короткий шаг отделяет разумного правителя от диктатора. Сакура была одной из сдерживающих его тьму людей. Как он теперь без ее голоса, ее рук? Справится ли та Сакура? Пусть она — то же самое, да не совсем. Жила на протяжении пяти лет она в совершенно иных условиях и не была приспособлена к градациям характера своего… не мужа даже, а жениха. Для той Сакуры тот Итачи навсегда остался женихом, и только для чужой Сакуры травмированного мира он был мужем. Как скоро Сарада заметит, что с ее мамой что-то не так? А, быть может, она и вовсе не заметит подмены… Что это в ней говорит: ревность? До чего она жалкая… — Я могу объяснить тебе это только приблизительно философски. Если бы ты хотел вникнуть в биологические процессы, то та Сакура, твоя Сакура, справилась бы с этим намного лучше, чем я. Придется удовлетвориться таким объяснением. Но ведь это лучше, чем ничего? — Нет никакой моей Сакуры. Нет и быть не может, — голос у него стал тягучий, как слизь. Каким бы сухарем он не притворялся, Сакура угадывала в его потухших глазах сожаление. Сожаление об упущенной возможности сближения. — А ты? — А что я? Мне и года хватит, чтобы стать той, кем я должна была стать. Собой. Итачи никак это не прокомментировал. Ее слова были слишком странными для человека, который никогда не имел опыта общения со своей иномирной копией. Каким бы он был человеком при других условиях? Если бы не пришлось вырезать свой клан и становиться отступником? Есть ли у него вообще шанс на искупление, или это наркоз для совести? Руки по колоть в крови вымыть не затруднительно, а вовсе невозможно… и глупо притворяться, что это не так, кормя себя фантазиями о покаянии.

***

Клубы тумана над водой наводили тоску. Сакура поёжилась и плотнее закуталась в плащ. Ее сильно удручало отсутствие в одежде карманов. Они с Итачи стояли на пристани в ожидании шлюпки, которая бы переправила их в Страну Ключей. Сакура утверждала, что у нее там дело. Итачи воспринял ее слова скептически, но препятствовать не стал. Он считал своим долгом доставить ее до места, которое она могла бы назвать своим домом — то есть в Коноху. — Иногда я чувствую пустоту, словно я фальшивка, — признала Сакура. Голос ее прошелестел подобно ветру. Она не заботилась о смысле, которое вкладывала в слова. Пока они ждут все равно заняться больше нечем. Разговор — не больше, чем развлечение, попытка задать прохладному утру более радостный тон. — Я наполню тебя, если хочешь. — Ты не можешь, — покачала головой девушка, сжимая кулаки. — Никто не может. И, к тому же, без обид, но тебе не стать хорошим отцом с твоим-то образом жизни. Итачи инстинктивно приосанился. Ее Итачи делал так, когда чувствовал себя оскорбленным. Похоже, он действительно не имел в виду ничего пошлого — она сама надумала. — Боюсь, мы подразумеваем разное под «наполненностью». — Ах да, — Сакура наигранно зевнула, прикрыв рот ладонью. — Учиха Итачи не занимается сексом. Он слишком возвышенное, одухотворённое существо для мирской суеты и похоти. Итачи вздохнул. Как молчаливый и скрытный человек он предпочитал не растрачивать слова понапрасну, но с Сакурой по-другому не получалось. Он не хотел ее обидеть. И какой был мотив? Пресловутый долг, вина? — Все чувствуют пустоту, Сакура, если тебе от этого легче. И все справляются с ней по-разному. — И почему же, по-твоему, все это чувствуют? — Потому что все рано или поздно умрут, — он пожал плечами, точно это было очевидно. — Вот как? Чувство пустоты — тоска по жизни, которую мы потеряем, когда умрем? — Я так для себя это объясняю. — Как ты справляешься с этим чувством? Итачи подумал, прежде чем ответить. Вопрос, который задала Сакура, предпочитает некоторую осознанность. Итачи не копал так глубоко внутрь себя. Вернее, не так — он не пытался облегчить свою участь и лишь глубже вырывал яму самокопаний, в которую в конечном счете ему предстоит прыгнуть. — Никак. Позволяю ему окутать мое тело и пожить в нем какое-то время. — Что ж, это не худший совет. По крайней мере, ты не сбегаешь от себя, когда позволяешь себе чувствовать то, что чувствуешь, даже если это невыносимо больно. — В твоём голосе слышится презрение, — осторожно заметил Итачи. Он открывал в Сакуре этого мира нечто, чего не было в иномирянке. Какое-то сопротивление законам, диктуемым мирозданием. — Презрение к людям, которые не справляются. — Не то чтобы презрение. Скорее легкое… отвращение. И как не испытывать это, если они настолько слабы, что не могут совладать с собой? — Похоже, годы, проведённые бок о бок с кланом Учиха, сделали тебя снобкой. Ты ведь сказала, что пустота — это «невыносимая боль». Следовательно, не все способны ее выдержать. Без слабых нет сильных. — Ты что, меня поучать собрался? Как-то припозднился — лет на пять. Тогда, возможно, я бы тебя выслушала, но не сейчас. — Прости, если ненароком обидел. — Ты, должно быть, издеваешься?! Обида давно прошла. Осталась только боль. Мне даже смотреть на тебя невыносимо. Но я смотрю. Пока кто-то… Резвится, смеётся, играет с Сарадой и с моим мужем в постели, — Сакура выпалила все как на духу и пожалела об этом. «Нет, я не должна так о ней думать. Вряд ли она счастлива. Если я схожу с ума от горя, то и она тоже, ведь мы — единое целое. И все же я не могу желать ей счастья, просто не могу! Даже если так будет хорошо, правильно… Желание ее страданий — проявление моей слабости, моего страха страдать в одиночестве. Что сказал бы Итачи, если бы увидел меня такой? Совсем раскисла. Идиотка!» Итачи деликатно не встревал в ее внутренний монолог. Зато она, желая отвлечься, пристала к нему с вопросом: — Ты чувствуешь вину? Хоть что-то? — Возможно. — Ты прикалываешься, что ли? Возможно! Что это за ответ такой? — Большего ты не получишь, — его взгляд упругий, как сдавленная пружина, обдал ее замогильным холодком, но от этого ее гнев распалился сильнее. Она бы струсила, увидев убийственный взгляд Учиха Итачи впервые. Благо, у нее уже был тесный опыт общения с этим человеком, чтобы иметь некоторую стрессоустойчивость. — Большего ты не заслуживаешь. Не это ли ты хочешь сказать? — Итачи просто отвернулся, проигнорировав ее. Это даже развеселило, сняло напряжение. — Дай угадаю: с ней не нужно обороняться? — Обороняться нужно с кем угодно и когда угодно. — Бедняга ты, должно быть, совсем не умеешь расслабляться. — Научи. — Я не ослышалась? — Да. Как расслабляешься ты? Сакура улыбнулась своим воспоминаниям. — Я дерусь. — Если мы подеремся здесь, то от пристани останутся одни щепки. — Ты ведь можешь создать гендзюцу, — подала идею Сакура, — устроим несколько десятков спаррингов там? Итачи не спешил отказывать. — Ты уверена, что хочешь этого? — Я не из тех, кто отступает на полпути. Итачи никогда не использовал гендзюцу для таких смехотворных целей. Но все бывает впервые, верно?

***

Сакура пожалела о своей инициативе еще во время гендзюцу. Когда она, уперев ладони в колени, пыталась отдышаться, Итачи насмешливо спросил: — Перерыв десять минут? — Пять, — сказала Сакура и закашлялась. Итачи снисходительно приподнял бровь. — Все-таки десять. — Я сказала пять. — Как угодно. И к чему она упорствовала? Что пыталась доказать? Притворялась сильнее, чем есть? Просто нелепо. Вспоминая это, когда они уже плыли в шлюпке, Сакура периодически хихикала, пока вовсе не разразилась истерическим смехом. — Что смешного? — не выдержал Итачи. Приятно было выводить его, такого цельного и угрюмого, из внутреннего равновесия. — Ничего. — Настолько ничего, что ты не перестаёшь хохотать уже полчаса? — Ну, прости. — Не прощу, если не расскажешь, в чем дело. — А вы, господин Учиха, не так беспристрастны, как вам того хочется, — хмыкнула Сакура. — Нет какой-то особой причины. Просто я думала о своей жизни, и она оказалась такой глупой и смешной, что просто… ха-ха-ха… Старик молча греб и не вслушивался в их чудной разговор. От помощи наотрез отказался. Это его «хлеб». Никто не вправе забирать чужой хлеб.

***

Хорошо, что муж посвящал Сакуру во внешнюю политику Конохи и клана Учиха в частности. В стране Ключей жил некто успешный предприниматель Торино, который мог бы быть ей полезен. Если она не ошибается, то его дом должен располагаться на отшибе. Обойдя дом из коричневого кирпича и заглядывая во все окна, Сакура так и не обнаружила признаков жизни. Конечно, в этом мире все было по-другому, но надежда на лучший исход умирала последней. Сакура замялась на пороге. Итачи поторопил ее: — Если в дверь не стучать, ее никто не откроет. — Сказал Учиха Итачи. Ты слишком вежлив для нукенина. — Воспитание обязывает. — Это кто ж тебя так воспитывал? Те же, кого ты убил? Интересно клан Учиха проявляет свою… воспитанность. — Если ты хотела посоревноваться в остроумии, то лучше бы под ноги смотрела. Сакура запнулась о порог. Если бы Итачи не придержал бы ее за локоть, она бы разбила себе губу. Опасные, влекущие глаза-угольки вспыхнули потусторонним светом. Грудь раздирал кашель, и Итачи сплюнул кровью. Сакура не могла и не хотела облегчить его муку.

***

Сакура нашла аргументы и, если быть честнее, компроматы, чтобы уговорить Торино стать ее покровителем. Провожая Итачи до шлюпки, Сакура насвистывала мелодию, которую она напевала Сараде, укладывая спать. — Ты передумала отправляться в Коноху? — Верно. — Как же твои друзья? — Переживут. — Тебя не пугает, что ты никого здесь не знаешь? — Напротив, меня это интригует. Скажу, что у меня амнезия. Мы даже можем разыграть сценку. Представь: злобный член Акацуки захотел избавиться от бедного лекаря, столкнув ее с обрыва. Я выжила, но ударилась головой о камень. И свидетели. О, обязательно нужны свидетели — хоть подкупные! В наш век без них никуда. — Любишь ролевые игры? — А ты — нет? — Я люблю тишину. — Намек ясен. Спасибо, Итачи. За нее. Меня. За нас. Итачи посмотрел на заходящее за водную гладь солнце и не почувствовал ничего.