Объятия для инвалидов

Сердце подбитой птицей рухнуло куда-то вниз. Звучат самые важные, самые долгожданные слова, после которых замеревшее сердце взмывает в какие-то невероятные физические высоты. Она была его личным радием, самым опасным элементом в этой ебучей жизни. Способным убить, если подпустить так близко. И Сарджент был готов умереть ради этих объятий; ради этой искусанной губы; ради этих слов. Только ради них и стоило жить. Взволнованные глаза посоловели, широкая улыбка говорит сама за себя, настойчивые руки тянут девушку за собой, нагло укладывая на асфальт. Произнести эти слова стоило только ради того, чтобы собственными глазами лицезреть реакцию Сарджента. Наблюдать за тем, как счастливая, широкая улыбка расползается по родному личику, а глаза наполняются любовью и восхищением. И весь этот лживый образ хулигана, неспособного любить, мгновенно расходится по швам. — Я тебя больше, — шепчет шутливо и счастливо, накрывая собой, подминая, забирая у всего мира. Целует тут же, не давая ответить. Иначе, по-другому. Жарко и жадно, языком обжигая искусанную губу. Онемение тела как-то само по себе исчезает. Ради этого момента — сладостного, сказочного, такого, в какие обычно не верят — стоило перетерпеть все несправедливые мучения Судьбы. — Хочу тебя... — хотел добавить "согреть", но пропал в Её губах, отчётливо ощущая, как умноженная на бесконечные чувства страсть рвётся наружу, выплёскиваясь в более развязный поцелуй. Ладонь сама сползла с талии на ягодицы, сжимая с истинно супружеской грубостью, язык угрём бесцеремонно проталкивался на встречу её. Сибил прогнулась в спине, словно от электрического разряда. Непроизвольно так и подаваясь навстречу, в попытках быть ближе. Стальными прутами натянулись нервы внизу живота, а в штанах стало нестерпимо тесно. Боль обкусанной до изнеможения нижней губы контрастом перемешивается со вкусом любимых губ. Металлический привкус от крови передаётся в поцелуе, и это, наверное, должно было пугать, но им — двум сошедшим с ума — плевать. Дрожь по коже. Мурашки, и в этот раз точно не от холода. — Всё хорошо?.. — шепчет в холодную шею. Тревожится, но не может остановиться, кусает, посасывает нежную кожу, ставя метку за меткой, наплевав, что завтра скажут родители. — Хорошо... Очень хорошо. Тихим, срывающимся шёпотом в ответ. Кажется, сердце выпрыгнет прямо сейчас. Или остановится от перенапряжения. Ладонь касается покусанных губ, толкается двумя пальцами прямо в рот, и воспалённое сознание Сарджента рыком выдаёт приказ: — Смочи. Комок снизу живота туго и некомфортно сжался. Блондинка послушно пропускает два пальца в рот, не стесняясь, обсасывая и играясь языком. Какое тут, нахрен, стеснение спустя столько лет их обоюдного желания и невозможности прикоснуться к любимому телу? Горячими поцелуями рисует дорожку до ключиц, поднимает руку с бёдер, чтобы стянуть ниже футболку. Треск ткани. Обнажённая ложбинка и кружевной лиф. Мало. Её ему всегда будет мало. Пока одна рука змеёй ползёт вниз, а зубы болезненно кусают грудь подле ложбинки, вторая своевольно спускает лиф, оголяя возбуждённые соски. Голодным зверем Кай набрасывается на левый, целуя, пробуя на вкус, хлестая языком, будто плетью, грубо сжимая меж пальцами правый. Колено, упирающееся в промежность, отодвигается, уступая место влажной ладони. Какая-то совершенно лишняя и неуместно торжественная мысль вспыхивает в полыхающем сознании, когда он чувствует пальцами влагу на тонкой ткани трусиков. Следом за ней ещё одна: "Девственница ли она?". Нет, неважно. Асболютно неважно. Это всего лишь повод больше ненавидеть себя за то, что так долго ждал. Всего лишь повод набить кому-нибудь морду. Сейчас она его. Навсегда его. — Сиби... — на груди появился ещё один укус, а пальцы лодочкой нырнули под резинку трусиков, накрывая эпицентр женского желания. Теряется в ощущениях. Давно уже. Нижнее бельё давно промокло, а соски — затвердели, набухая. Она думала — упрямо и настойчиво, — что не может быть лучше этого момента. Пока пронырливые пальцы не коснулись самого чувствительного места. Тогда начались пытки. Самые, чёрт возьми, настоящие. Прерывистый вздох, сопровождаемый мимолётным зажмуриванием глаз. Беспощадные зубы кусают, на этот раз, сосок, аккуратно и за самый его кончик, на который парень тут же надавил языком. На прощание. Рука выпустила грудь, подтянула футболку за край к верху, легла на острые рёбра, и животик подвергся тем же поцелуям, жадно исследующим идеальное тело. Отогревающим назло ночному холоду. — Хочу попробовать тебя на вку... — полностью озвучить пошлую мысль не хватило только одной буквы, поиск чувствительных мест на любимом теле был гораздо важнее. Кайл прислушивался к каждому звуку, пытаясь понять, где она уязвимее всего, всё ещё мысля категориями их маленькой войны. Почему пикироваться в красноречии можно, а соревноваться в том, кто кого больше любит, нет? Чёрта с два! Ладонь прекращает истязать самое чувствительное место на её теле, поднимается, помогает второй руке стягивать треклятые джинсы. И почему она не надела юбку? Ту, чирлидирскую. Фантазия сразу нарисовала сцену в раздевалке, он почти услышал, как вжимает её в эти шкафчики. Как тащит в душ. Секунды пролетают, словно в тумане. Она ведь даже не успела понять, когда парень успел стянуть джинсы, порвать трусики и спуститься ниже. Тело бурно отзывалось на каждое из "испытаний", создавая внутреннюю тряску, медленно и незаметно подготавливая к самому сокровенному. Мычание, плавно перетекающее в рык, когда парень накидывается на влажную плоть, грубым рывком подтаскивая Сиби поближе к себе, схватив за бёдра. Проводит носом меж нижних губ, нарочито медленно, истязая и смущая, вдыхает, улыбаясь. Средние пальцы обоих рук умудрились обнажить ему розовую плоть, чтобы Кайл впился в сочащийся соками клитор. Бил его языком ещё беспощаднее, чем грудь. Хотел свести её с ума. — Моя... — шепчет в самое лоно, обжигая влажные стенки языком, пока две руки грубо сжимают мягкую грудь девушки. Бьётся сердце. В следующее мгновение она забыла, как дышать. Буквально на секунду замирает, тяжело закатывая глаза и чувствуя волны наслаждения, прокатывающие по всему телу с головы до пяток. Не слышит ничего, кроме собственного пульса. Чувствует всё и сразу, становится жарко. Слишком. До того, что Сиби задыхается. Кладёт собственные руки поверх ладоней, сжимающих её грудь, но почти сразу же опускает их ниже, нежно, но настойчиво пальчиками путается в тёмных волосах. Кайл с хлюпающей жадностью пробовал на вкус её соки, упивался ими точь-в-точь так же, как наслаждением, откровенно пожирающе смотря за извивающимся в его руках телом. Смотря в лицо Сиби и давясь собственным возбуждением; стараясь, как никогда в жизни, довести любимую до пика. Не даёт ей рефлекторно отстраниться ни на секунду, крепко приковав к себе руками. Долго держаться у неё не получается: боится, что вот-вот выпадет в какую-нибудь прострацию, не силясь поверить в происходящее. Крепко цепляется в мягкие волосы, слегка задевая кожу головы ноготками, напрягается всем телом... — К-кай.. — вздрагивает, пропуская через себя волну экстаза. Тяжело дрожит, захлёбываясь в ощущениях. Застывает, пока тело как-то само по себе прогибается в спине, задирает голову выше. Проходят какие-то секунды, во время которых тяжело дышащий Сарджент утыкается носом в внутреннюю сторону бедра, кусает нежно, чувствуя себя на седьмом небе. И, как только девушка начинает чувствовать контроль над своим телом, слегка приподнимается, перемещает руки с его головы на шею — быстрыми, рваными движениями, — требовательно тянет на себя и, когда тот поддаётся, врывается в рот темноволосого влажным поцелуем. Чувствовать вкус собственной плоти на его губах — так странно. Пошло, пьяняще, возбуждающе. Никаких приличий, никаких "обстоятельств", только они и эти похабные мысли, до сего момента покоившиеся глубоко внутри, на подкорках сознания. Грубые движения, острая нехватка кислорода и укусы по всему телу. Животный секс, и ни доли стеснения. Они душили друг друга поцелуями — как же это, всё-таки, приятно! Его губы хотелось целовать постоянно. Кусать, цепляться зубами, обсасывать, заставлять задыхаться. Его губы — её главная сладость. С сегодняшнего вечера и навсегда. Мужская правая ладонь придавила её грудь, сжала, почти сразу отпустив, грубо шлёпнув, отражая пылкий нрав Кайла, ярость на весь мир, лёгкую склонность к садизму, проявляющуюся в укусах. Пульсация разносится по всему телу, а грубая ладонь оставила за собой тянущееся ощущение покалывания. Сиби старается, изо всех сил, смотреть в глаза, но неровное дыхание и периодически зажмуривающиеся глаза мало что позволяют. В таком состоянии он не умеет любить нежно. Только так, всепоглощающе, как животное. Извиняться будет потом. Говорить, что не знает, что на него нашло. А потом всё повторится вновь. Ладонь доползает до исцелованной, искусанной шеи, не сжимает её, но обнимает пальцами плотно, властно. Губы Кайла смещаются в сторону, к скуле, виску, в который он дышит, упираясь заметным бугром на штанах прямо во влажную промежность и показывая, как сильно её хочет. Рука опять зарывается в волосы Сиби. Не так, как до этого. Страстно, одержимо и властно. Сжимая светлые локоны, смешивая боль с запредельным удовольствием и принуждая обнажить шею его губам. Кайлу достаточно меток, достаточно её стонов, но внутреннему демону нужно гораздо больше. Бархатный, утробный голос рычит в ушко: — Чего ты хочешь? — целует, кусает, развязно требуя произнести вслух, — скажи мне. — Тебя, Кай... И как только хватило на целых два слова? Слабовато, почти неслышно, но хватило. В ответ на это парень тащит любимое тело за собой. Она сидит на нём, пока он впивается руками в её ягодицы, принуждая двигать ими и дарить ему удовольствие. Даже так, через ткань грёбанных штанов, которые придумал какой-то извращенец. Чуть крышу не снесло. Прогибается — какой по счёту раз за последние полчаса? — в спине, позывно реагируя на вмешательство родных рук. Двигается вместе с Кайлом, тяжело дыша, задыхаясь, руками покрепче обхватывая его шею. В то время, как выше упомянутый поднимается с асфальта вместе с её телом, чтобы усадить девушку на перила [морозные такие — от ночного воздуха, — по сравнению с жаром женского тела. Такие, от которых мигом побежали мурашки, обдавая волнами] прямо над пропастью. Плевать, они не замечают бездны. — Смотри на меня... — приказы, которых он не замечает. Сиби — сексуальная марионетка в его руках. Но он слишком испорченный этой несправедливой жизнью, слишком болен своей любимой, чтобы замечать за собой, как всё это неправильно. Всего на какую-то долю секунды светловолосая бросила случайный взгляд куда-то влево, вниз. Резко закружилась голова и даже чуть помутнело перед глазами, но виду та не подала. Полностью доверяла Каю и знала, что упасть он ей не даст. Пару раз поморгала, сфокусировала взгляд на брюнете. — Расстегни. Живенько потянулась к кромке джинсов. Торопливо расстегнула ремень и, краем глаза наблюдая за тем, как спадают штаны, вернулась в прежнее положение. Дыхание в данный момент не получилось бы восстановить даже с огромным желанием. — Сиби, у меня нет... — упирается в чужой лоб, как тогда, при их первом поцелуе. — Плевать... — с высоко вздымающейся грудью, чувствуя, как от ночной прохлады подмерзают соски, но не обращая на это никакого внимания. В этот момент, на краткий миг, возвращается благоразумие, которому стало страшно за девушку, коию парень до селе грубо держал за упругие бёдра. Руки смещаются на лопатки, крестом обнимая спину. Горячий член нетерпеливо трётся о влажную промежность. Всё ещё не верится, что она такая мокрая из-за него. Упирается прямо в центр, рывком пытаясь проникнуть внутрь, но ожидаемо соскальзывая. Снова. Рывок. Ударяется отяжелевшими яйцами о лоно. Руки заняты. Возможно ли умереть от перевозбуждения, никто не знает? — Вставь его в себя... — прерывистые звуки чудом формируются в чёткую последовательность модулируемых слогов. Аккуратно обхватила стоячий член, — вот это температура! — на пару секунд задержав у себя в ладонях [любуется] и быстро направив к промежности. "Дружочек" быстро проскользил внутрь, подарив самозабвенное чувство наполненности. Кажется, у Сиби горячка. Потому что такой агонии она не испытывала никогда. Видели бы родители... Ночью, посреди моста — прямо на долбанных перилах — одержимо сосущиеся сводные родственники, как в каком-то дешёвом порно, один в потрёпанной майке, странными серёжками в ушах и приспущенных штанах, а вторая в его толстовке и порванной футболке. Сама пихает в себя толстый член, чтобы в унисон с парнем продолжить петь их похабную песню. Она обязательно показала бы им [родителям] средний палец. — Блять, — скалится, рычит от удовольствия, двигая тазом назад, чтобы резким рывком сразу вогнать глубже, — прости... — открывает глаза, переводя дыхание и чувствуя, что сейчас, к чёрту, кончит. Кажется, именно в этот момент разум перестаёт адекватно воспринимать происходящее. Чувствовать, чёрт возьми, собственным телом абсолютное напряжение любимого человека, вызванное ей самой. Чувствовать, как тяжело ему держаться, чтобы не кончить раньше времени. — Ты такая... — у него бесконечно много слов для неё, но в данный момент дислексия мешает подобрать любое другое, кроме самого важного. — Люблю... — и обожает. И хочет. Хочет трахать её до самого утра. На этих перилах. На капоте машины. Да хоть посреди шоссе. В ответ не слышит ничего. Потому что девушка не в состоянии разговаривать. Нечленораздельно мычит, пока из уст сами по себе вырываются стоны. Грязные такие, похабные. Мысленно умоляет не останавливаться, двигаться быстрее, ещё, грубее, резче, насколько это возможно. Выразить всё желание в одном изображении. Неистово. Грубо. Ещё! Почему так неудобно?! Кайл поднимает Сиби с перил, которая моментально и накрепко хватается за шею, больно царапая ногтями, оставляя красные следы, под кожей которых сгущалась кровь, но сама того уже не замечая. Уверенно подпрыгивает, страхованная цепкими мужскими пальцами, впившимися в её ягодицы, берёт темп под свой контроль, но долго это не продлилось. Мгновение, и он возвращает её на землю. Заставляет вспомнить, каково это — стоять на подгибающихся ножках [таких стройных, что хотелось взвалить их себе на плечи и кусать в любимой офицерской позе]. Какой-то новый извращённый способ издевательства. Ещё более подходящая грязному месту поза. Она спиной к нему и лицом к обрыву, прижата к железной конструкции. Грудь свисает с перил и послушно дёргается от инерции члена, врывающегося в нутро Сиби. Гораздо увереннее. Почти касаясь матки. Кое-кто, кажется, лишился рассудка. С каким-то звериным остервенением вколачивается в хрупкое женское тело, хватая за волосы и с особой грубостью, желанием прижимая к себе. — Нравится?! — мысль, которую бы он никогда не озвучил вслух, если б не сошёл с ума. Звонкий шлепок по и без того раскрасневшейся заднице, рука в волосах. Опять тянет к себе. Прижимая, неудержимо трахая [да так, что грудь не успевает за их темпом], вынуждая прогибаться чуть ли не колесом, до хруста в позвонках. Сам не замечая, как большим пальцем уже с минуту давит на тугое колечко мышц. Блондинка, потерявшая разум в то же время и в том же месте, не чувствует боли. Физически это смешивается в несуразный танец, поэтому особой разницы нет. Какая уж тут наблюдательность, когда экзальтированный экстаз в транс ввёл. — Поцелуй, — так хочется ощутить её губы, так хочется языком обжечь эту ранку на нижней. Та послушно оборачивается, насколько позволяет ситуация, и целует, в ответ кусая мужские губы. Ладонь с волос смещается на горло, потом ниже, к груди; вторая уже отпустила ягодицы и теперь без всякого милосердия мучила эпицентр женского желания. Невозможно терпеть. В очередной раз клитор подвергается дикому воздействию чужих пальцев. — Сиби... — целоваться уже не может, глаза жмурит, опять скалится и морщится, — сдохну, если не кончу... — толчки становятся более глубокими, более настойчивыми, темп — сумасшедшим. Ещё немного... В глазах темнеет. В висках и груди тарабанит. Перед глазами — в кромешной темноте закрытых век — искры. Огоньки, разжигающие фейерию. В груди — целый пожар, по всему телу волнами перекатывается тянущееся наслаждение — то, к чему они адски стремились. Никогда ещё не было так хорошо. Никогда не было так сладко. И, кажется, девушка раз пять успела пробормотать Его имя. Кай. Кай, Кай... Сжать ладони в кулаки; с силой, Бог знает, откуда явившейся, вцепиться в железные балки, а после — обессиленно сложить сверху, опуская голову. Пытаясь восстановить дыхание, но отчаянно не получается. Между ног пульсирует. Горячим семенем залил, не в силах остановиться, не в силах вытащить. Будь, что будет. Судьба потом в очередной раз напомнит, как лихо может измениться жизнь от одной мелочи. Сейчас важно лишь наслаждение. Сейчас важно стонать и кричать, хрипеть и рычать единым ансамблем. Имена друг друга. Не понимать, что с ними произошло и почему так дьявольски хорошо. Грудь всё ещё вздымалась, не способная успокоиться. На спине и лбу выступила испарина. Дышали шумно. Иногда с выдохами, сотрясая ночной воздух истерическими смешками из-за переполняющих эмоций. Кайл оправил мокрые от пота волосы. Жарко. Не выдержал и майку снял, оголяя поджарый торс, широкий в груди и плечах. Посмотрел на свою красавицу, осевшую то ли от усталости, то ли от блаженства. Рядом сел, прижимаясь к спине торсом, утыкаясь лицом в затылок, раздвигая носом волосы и опуская веки. Руками обнял покрепче, дабы лишний раз убедиться, что она настоящая. — Согрел? Сколько времени прошло, прежде чем сознание начало восстанавливаться? Никто не считал. Улыбался её затылку, как дурак. — Согрел, — с лёгкой усмешкой. Спрашивает ещё. Хотелось, конечно, назло отрицать, восклицая о холоде. Но тут, кажется, пошло бы по второму заходу, так что она благоразумно воздержалась от едкого комментария. — Иди сюда, — голой спиной облокотился на железяки, притягивая к себе девушку, укладывая её личико на грудь. — Всё в порядке у тебя вообще? С ума меня свела... Ненормальная. Широко улыбнулась, счастливо, как давно уже, очень давно не улыбалась. Хотелось рассмеяться, но, кажется, либо горло, либо грудную клетку однозначно хватит удар, поэтому пришлось сдерживать порывы. — У меня-то? Всё зашибись! Никого я с ума не сводила, не понимаю, о чём ты говоришь. И вообще, ты нормальный, нет? Голой спиной на эти дебильные железки. Они ледяные! Не заметил? — хотелось предъявить: "а я вот заметила", но ведь это неправда. Настолько жарко было, что холод временно перестал существовать в принципе. А ещё сейчас хотелось, очень сильно, подняться и заставить встать этого придурка, лишь бы на морозе не сидел. Но вместо этого продолжала просто лежать головой на родной груди, терзая собственные губы. "Второй ненормальный" цокнул языком и физиономией изобразил "ну, началось", когда про холод услышал. Захотелось даже поспорить, чтобы ещё немного заботы от Сиби получить, но решил зря не провоцировать — с неё станется на него майку напялить, а ему всё ещё жарко. Откинул голову на перила, потёр ладонью грудь свою. Там аж болело. Зелёные, маслянистые глаза опустились к родному личику. Лежала она уже больше на его руке, чем на груди, и выглядела не лучше. В порванной футболке, с растрёпанной причёской и попорченным макияжем. Такая красивая, что взгляд не отвести. — Нет, харе, и так в кровь уже, — палец на губки лёг, не давая их кусать. Вообще-то, он прав... Но так манило, так манило укусить за палец, что сдержаться не получилось. Куснула больно, достаточно, чтобы над ухом "ай"кнули, а девушка, тихонько — только так силы позволяли — посмеявшись, заверила, мол, "всё-всё, извиняюсь!" и рукой поймала отдёрнутый пальчик. Легонько, почти невесомо прикоснулась губами и тут же медленно отпустила, возвращаясь в прежнее положение. Раненый умилился примиряющему поцелую, — как же легко у Сиби получалось заставлять его улыбаться! — ещё больше волос любимой загребая, нежно лаская и гладя светлую головушку, чтобы жмуриться от удовольствия начала, урчать, словно кошка. А как же, всё-таки, приятно говорить таким ласковым, шутливым тоном. Будто сломано что-то было, а сейчас они всё починили. Наладили. Положил ладонь на животик, увидел следы своих укусов; вспомнил, куда удосужился кончить, как малолетний идиот. Потянулся к сигаретам. — Сиби я... Не всегда такой. То есть, почти никогда. Извини короче! — дислексия от переизбытка ощущений ещё не оставила в покое. И сейчас это действительно было не на пользу, ибо Сарджент и правда боялся, что любимая его такого испугается. Он сам испугался того, что их первый раз был столь... безумным. Кларк нахмурилась, всматриваясь в точку перед собой, коей оказались перила с другой стороны моста. Твою девизию, он ведь действительно кончил немного не туда, куда надо было. В голове пролетели тысячи мыслей, но так же быстро она заткнула каждую из них. Смысл сейчас-то думать об этом? Уже случилось, уже произошло. Главное, чтобы не аукнулось потом всё это. Усмехнувшись, Сиби приподнялась, обернулась в его сторону и протянула руки к горячей шее. Вовремя вспомнила: своё-то она тоже успела оставить. — Ты на себя-то посмотри, — улыбаясь и легонько водя ногтями по красным отметинам на шее и сзади неё, — хотя ты как раз ничего и не увидишь... — взгляд спустился чуть ниже, к ключицам и плечам, — а, нет, увидишь! Глянь, — кончиками пальцев водит по свежим царапинам, кое-где чуть подтирая капельки засохшей крови с максимально серьёзным выражением лица, — я не хотела... — Ты не хотела, а я и не заметил. И застегнись уже! А то до машины мы сегодня не дойдём, — уже должна была понять, какой наркотический эффект оказывает на него её тело. Тут на лицо-то смотреть сложно, сохраняя здравомыслие, а грудь эта, с призывно торчащими сосками, кричали о том, что пубертат не закончился. Ночную тишину прорезал громкий женский смех. Не верится, что так хорошо. Что теперь так будет всегда.