И вместе мы - две половинки одного идиота

       — А где я могу найти кого-нибудь нормального?

      — Нигде, — ответил Кот, — нормальных не бывает. Ведь все такие разные и непохожие. И это, по-моему, нормально.

      «Алиса в стране Чудес»

      — Ты хотел меня видеть, Малфой?       Драко обернулся. В дверях пустого класса стоял Поттер. С его плеч лёгкой волной спадала мантия-невидимка. Малфой прищурился, чтобы рассмотреть его лучше; от боли в голове все плыло перед глазами.       — Хотел. Проходи, Поттер. Садись.       Драко ждал от Поттера хоть каких-то комментариев, привычных едких и грубых слов, но получил в ответ лишь молчание. Поттер вообще казался непривычно тихим и покорным, таким он был разве что с друзьями, но точно не с ним, Малфоем. На секунду в голову закралась мысль, мол, неужели, наконец, повзрослел? Но Драко отбросил её тут же. Всего пара месяцев прошло, для таких, как Поттер, это слишком малый срок.       За окном пестрил яркими красками зимний закат. По-хорошему им бы не тут сидеть, а проводить последние дни до рождественских каникул с друзьями в факультетских гостиных, но… Драко чувствовал, знал, что этот разговор нельзя было откладывать. Тянуть с этим дальше уже не было ни времени, ни сил.

      ***

      — Дорогие ученики! — Голос профессора Дамблдора привычно разнёсся по Большому залу, заставив всех замолчать. — Я рад приветствовать вас…       Сотни заинтересованных взглядов обратились к преподавательскому столу — туда, где стоял директор, вновь улыбающийся каким-то особенным образом. Лишь глаза его, спрятанные за стеклами очков-половинок, светились тревожным блеском. Драко, сидевшему в центре стола, этого видно не было, но студенты, расположившиеся ближе, уже растащили «новость» по своим факультетам.       Драко в очередной раз удивился тому, как лихо директор скрывал свои эмоции. После событий прошлого года на душе каждого мага было неспокойно и, стремясь веселится, как прежде, все старались сбросить оцепенение с собственных душ и сердец. Учебный год ещё не начался, а Драко уже успел прочувствовать это: кто-то спасался ложью и неверием, кто-то — смехом и криками. Малфой, разумеется, предпочел бы второе. События четвертого курса и их последствия не были для него тайной; одного взгляда на отца хватило, чтобы понять — вся эта история с возрождением Темного Лорда не была чьей-то глупой шуткой. Скорее уж насмешкой судьбы.       Именно поэтому Драко, одолеваемый столь неприятными мыслями, предпочёл не слушать приветственную речь директора, а лениво и совершенно не по-аристократически шкрябать ногтем по деревянной поверхности стола. Звук от этого был не особо громким, а потому не привлекал к себе внимания. Разве что Панси, сидевшая рядом, то и дело пинала его, раздражённая. Драко упорно игнорировал её пинки и толчки; Панси была отличным другом, Малфой действительно ценил её, чувства, которые девушка к нему испытывала, и заботу, которую она проявляла, но порой с чистой совестью игнорировал её возмущения. Впрочем, Паркинсон нисколько не обижалась на это, так как сама порой поступала точно так же.       Однако тычок от Блейза Забини Малфой проигнорировать никак не мог.       —Да что вам всем от меня нужно? Клянусь, если это какая-то ересь, то…       — Ересь? — Забини казался действительно возмущённым. — Ты вообще слушаешь, что Дамблдор говорит, идиот?       Драко не слушал. Приветственная речь директора уже давно превратилась для него в набор малопонятных звуков и еле различимый шум, но сейчас, когда внимание Малфоя снова было обращено на «мир вокруг» него, слова Дамблдора приобрели смысл. И, чёрт, он говорил о… Действительно важных вещах.       — По традиции напомню дорогим пятикурсникам, что в этом году им представится удивительная возможность отыскать свою родственную душу! По древней магической традиции каждому будет дано три шанса, три возможности отыскать своего соулмейта, используя особые подсказки. Настоятельно прошу каждого из вас не торопится с выводами и тщательно обдумывать каждое своё решение. В нашем мире найти родственную душу — значит обрести силу и счастье, неведомое обычному человеку. Это истинный дар, сокровище, способное помочь пережить даже самые темные времена.       На этом приветственная речь директора закончилась. Дамблдор не произнес больше ни слова, лишь взмахнул рукой, позволяя, наконец, еде появиться на столах, и занял свое место за преподавательским столом.       Драко, наконец, смог вздохнуть спокойно. Панси с Блейзом больше не пинали его. Они молча ели, обдумывая соулмейт-часть директорской речи.       Соулмейт… Как много Драко думал о нём — человеке, связанном с ним душой. На самом деле мыслей о нём было до неприличия много, но сам Малфой, разумеется, ни за что не признался бы в этом. В любом случае, все его размышления сводились к одному — Драко было чертовски интересно. И немного волнительно.       На самом деле, Драко был искренне убежден в том, что ему не составит особого труда найти свою родственную душу. Отец всегда говорил ему, что упустить такой шанс может только идиот, а Малфой себя таковым, к счастью, не считал.       Ярко-розовое пятно за учительским столом привлекло внимание Драко. Этим «пятном» оказалась женщина, походившая чем-то на жабу. Она показалась Малфою очень странной и какой-то смутно знакомой, не более. Всё же своеобразное «первое знакомство» с ней он пропустил, слишком увлеченный царапанием стола. Впрочем, даже будучи просто «розовым пятном», она вызывала у Драко раздражение. Малфой решил, что, в целом, не знает, как там обстоят дела с поиском пары у отцовских «идиотов», но вот у такой розовой жути её точно никогда не было. И быть не могло.       

***

      — Тебе, Малфой, будет очень просто найти свою пару! — Забини бодро шагал по коридору рядом с Драко, слишком активно (даже для себя) размахивая руками.       — Успокойся, Блейз. Мы все находимся в равных условиях.       — «Мы все находимся в равных условиях» — передразнил Забини, скорчив при этом такое злобно-недовольное лицо, что Драко не выдержал и рассмеялся.       Утро первого учебного дня в Хогвартсе начиналось просто прекрасно. Заботы и тревоги, одолевавшие Малфоя прошлым вечером, отошли на второй план; сейчас всё, что занимало мысли Драко — учёба. Ну и соулмейт, конечно же.       Малфой снова (уже третий раз за утро) закрыл глаза, «цеплясь» за мысли о своей паре. Сознание Драко тут же отозвалось, загораясь приятным зелёным светом. Эта долгожданная зелень поселилась в его голове вчера ночью, и с того момента он никак не мог удержаться от мыслей о ней. Он ловил призрачный зелёный след в оконных стеклах и зеркалах; даже собственные глаза, казалось, хранили в себе этот свет. Драко был счастлив, ему казалось, что весь чертов мир вокруг светится. И Малфой искренне наслаждался этим; магия бурлила в нем, душа рвалась на поиски, согретая теплом, особым интересом и чувством предвкушения.       Впрочем, подобная участь настигла не только его. Уже подойдя к факультетскому столу в Большом зале, Драко заметил своих однокурсников, половина из которых сидела с закрытыми глазами и мечтательно улыбалась. Малфой мог их понять, в конце концов, он бы и сам застрял посреди коридора, если бы не Забини, вовремя дёрнувший его за руку и потащивший за собой.       Они уселись рядом ближе к центру стола и тут же принялись за еду, не прерывая веселого разговора.       — В конце концов, — Забини насадил на вилку кусок бекона и теперь смотрел на него как-то особенно кровожадно. — Я практически уверен, что тебе судьбой предназначена какая-нибудь чистокровная красот…       — Чистокровная красотка?! Надеюсь, мальчики, вы это обо мне говорите, иначе я бы опасалась за ваши жалкие жизни!       Задушенный вопль Блейза, полный искреннего возмущения, потонул в шуме Большого зала. Его не услышал никто, кроме, разве что, Малфоя, который на возмущения друга никак не отреагировал. Драко лишь убрал свою сумку со скамьи, освобождая место рядом с собой, и продолжил спокойно жевать свой завтрак. На свободное место тут же уселась причина блейзова негодования — Панси Паркинсон.       — И тебе доброго утра, Панс. — Малфой всё ещё не смотрел на подругу, но на лице его расплылась искренняя улыбка.       — Ну так, мальчики, о чем разговор? — Панси чуть привстала и потянулась за яблоком.       Забини, наконец, отмер и взглянул на подругу.       — Я говорил о «подружке» Драко, Панси. Истинной паре. — После этих слов Паркинсон обернулась и уставилась на Забини с явным интересом в глазах. — Какой-нибудь чистокровной красавице!       — Или красавце. — Драко, покончивший с завтраком, с улыбкой взглянул на подругу. Та в ответ на его реплику хитренько улыбнулась и откусила кусок от яблока.       — Хорошо играть за обе команды, Драко!       И все трое рассмеялись.       За все оставшееся от завтрака время они не произнесли больше ни слова. Заговорили вновь лишь по дороге на Зелья.       — А вообще, мальчики, гадать и строить предположения до первой подсказки глупо.       — Ну почему же? — Забини открыл дверь кабинета и придержал её, пропуская друзей. — А если у тебя есть, скажем, стопроцентная версия или этакое «пламенное» желание? Не легче ли проверить его сразу, чтобы потом не мучатся?       — И потерять один шанс из трёх? Она в чём-то права, Блейз. Да и что должен быть за человек такой, чтобы вслепую ставки на него делать?       — Ну… Поттер, скажем. — Забини хитро улыбнулся и отодвинул стул рядом с собой, предлагая Панси сесть рядом. Драко привычно устроился за ними, рядом с Гойлом, кивнув ему в знак приветствия. — Я уверен, каждая третья девчонка сегодня на него поставила!       Что ж, в словах Блейза была своя логика. Взгляд Драко тут же зацепился за Поттера; тот как обычно сидел в другом конце кабинета в компании Уизли и Грейнджер. Они казались привычно весёлыми, но от Драко, привыкшему наблюдать за геройской компанией, не скрылись некоторые… Изменения. В действиях и поведении каждого из них скользило какое-то особое напряжение. Уизли, например, явно чувствовал себя неуютно в прежней компании и стремился чуть отдалиться от Поттера, избегая его прикосновений. Сам «герой» был чем-то взволнован; слишком часто смеялся, отводил глаза, всё никак не мог усидеть на месте. Лицо Грейнджер вообще выражало крайнюю степень задумчивости. Она постоянно переводила взгляд с одного своего друга на другого и выглядела при этом так, будто решала у себя в голове какую-то особенно сложную задачу.       В какой-то момент Драко решил, что уж слишком много пялится на Грейнджер, перевел взгляд обратно на Поттера и так и замер. Гарри смотрел прямо на него и уже не смеялся с друзьями. Напряжение, ранее скрытое где-то внутри, перебралось на лицо, прогнав с него улыбку.       Панси дёрнула Драко за рукав в тот момент, когда Поттер в задумчивости склонил голову на бок. Драко от неожиданности дёрнулся, сбрасывая с себя напряжение, состроил максимально неприятное лицо и, получив в ответ раздражённый поттеровский взгляд, обратил внимание на подругу.       — Ну что тебе ещё нужно, Панс?       — Скажи Забини, что я права! Желать Поттера! Какая глупость!       По пыхтению Забини Малфой понял, что его друг уже на грани.       — Ничего не глупость! Сама посуди, герой, золотой мальчик, наверняка он — живая мечта многих, ну! Да, — Блейз ткнул пальцем в сторону, где сидел Поттер. — туповат немного, растрёпанный ходит, но сама посуди, с ним все носятся, как курица с яйцом, а это — перспектива. Да и, говорят, денег ему много в наследство досталось, чем не причина? Думаешь, малышка-Уизли просто так вокруг него круги наворачивает?       Панси собиралась было возразить, но Драко оказался быстрее. Малфой протянул к ней руку и легонько сжал ладонь, успокаивая, а затем заговорил:       — Так-то оно, может, и так, Блейз. — После этих слов Панси недовольно фыркнула, но Драко предпочел проигнорировать это и продолжил. — Но ты же не хуже меня знаешь о том, что в мире сейчас происходит. Встречаться с героем, конечно, здорово и перспективно, но всё равно, быть парой Поттера — подписать себе смертный приговор. Тебе ли не знать об этом, Забини.       Блейз нахмурился, косясь на довольную Панси, открыл было рот, чтобы ответить, но не успел. В класс, громко хлопнув дверью, влетел профессор Снейп, и всем как-то резко стало не до разговоров.

      ***

      Первая подсказка появилась ровно через неделю.       Её все ждали с нетерпением. Интервалы между появлением каждой подсказки были уже давно изучены и описаны, так что каждый студент знал и ждал первую в течение второй недели сентября.       Малфой, разумеется, тоже ждал. Ждал, однако, в отличие от многих других, ничем не выдавал своего волнения. Он не участвовал в факультетских обсуждениях, не строил планы и не выдвигал никаких версий. Драко просто не видел в этом смысла; огромное количество вариантов просто не оставляли шансов на слепое угадывание, так что Малфой предпочёл всеобщей суете спокойное ожидание.       Впрочем, были в его жизни особые «развлечения», имевшие непосредственное отношение к поиску пары. В основном — споры Панси и Забини, которые к концу первой недели достигли своего апогея. Ни дня не было, чтобы они не сцепились по той или иной причине. Драко даже не пытался их разнимать, все же было в их спорах что-то особенное. Да и терять практически единственную радость в жизни Драко не хотелось. Тем более, что второй такой «радостью» был, разумеется, Поттер.       Ох, Поттер… Всю неделю он, к великому удовольствию Драко, провёл в попытках сбежать от своих сокурсников. Несмотря на, в целом, подпорченную репутацию (многие студенты относились к нему с недоверием после событий прошлого года и статей в «Пророке»), определенный образ «героя» все же сохранялся, как и слух о родительском наследстве. А потому многие не оставляли надежду на «подарок судьбы» и носились за Поттером, как за особо ценной добычей.       Герой, впрочем, скрывался от них весьма удачно. Тем более, что ему активно помогало рыжее семейство, особенно малышка-Джинни. Она не участвовала в «поиске», так как училась всего-то на четвёртом курсе, однако виды на Гарри определенно имела; Джиневра старалась не подпускать к своему герою никого лишнего и тщательно берегла его от назойливого внимания других людей. Многим со стороны казалось, что подобная забота Уизли — проявление истинной любви, но Драко было не обмануть. Он не видел в Джиневре никого кроме «охотника», сложное ли дело — поправить положение своей семьи с помощью одного очкастого придурка.       Так что Драко не обманывался, а искренне наслаждался. Привычно раздражал Поттера, подливая масло в огонь беззлобными подколками и «тычками» да периодически остужал пыл Паркинсон и Забини, когда те уж совсем выходили за рамки. Вся неделя прошла в этой своеобразной «рутине», и Драко настолько к ней привык, что не особо то и хотел что-то менять.       Так что, разумеется, когда очередным утром вместо привычных споров его встретило тревожное молчание, Драко понял, что что-то произошло.       Что-то… Как будто он не знал, что именно!       Непривычно притихшая Панси. Чем-то сильно взволнованный Блейз. Общая тишина в факультетской гостиной, и быстрая волна шепотков, пронёсшаяся после появления Драко. С десяток тут же обернувшихся к нему заинтересованных глаз.       Все было так очевидно! Пятикурсникам начали поступать первые подсказки.       Сам Малфой свой «дар вселенной» ещё не получил. Сознание все ещё ласково светилось зелёным, без единого проблеска навязчивых мыслей. Не получил своей и Забини; на вопросительный взгляд Драко Блейз лишь помотал головой, мол, «нет ещё».       Отрешённой Панси, похоже, таких вопросов задавать не стоило.       Постепенно все студенты вернулись к своим делам. Малфой больше не был в центре всеобщего внимания, а потому спокойно подошёл к друзьям и сел рядышком с Панси. Та не обратила на него никакого внимания, все ещё продолжая смотреть куда-то в пустоту. Лицо её совершенно ничего не выражало.       Драко аккуратно положил руку на плечо подруги и легонько потряс её. Паркинсон невольно качнулась пару раз, а затем резко вздрогнула всем телом, будто просыпаясь. Девушка резко вдохнула и испуганно посмотрела на Малфоя.       — А? Драко, что…       — Тише, Панси. — Малфой чуть улыбнулся. — С тобой всё хорошо?       Паркинсон чуть помолчала, явно решая, что именно стоит говорить ему, но потом как-то тяжело выдохнула, сдаваясь, и заговорила:       — Я проснулась с четким осознанием того, что моя пара — гриффиндорец.       Со стороны Блейза послышался задушенный хрип. Он явно хотел рассмеяться — всё же факультетская принадлежность была одной из тем их недельных споров — но сумел сдержать себя. Драко был очень благодарен ему за это.       Панси чуть замялась, но затем взяла себя в руки и продолжила:       — Я, в общем то, не поверила сначала, решила, что мне просто мерещится после споров с этим придурком. — Под «придурком», очевидно, подразумевался Забини. — Но потом поверила и, нет, оказалось, что соулмейт мой и вправду из львятника.       — Ты поэтому такая загруженная сидишь, Панс? — Малфой успокаивающе сжал плечо подруги. — пару себе не выбирают, так что, полагаю, «львятник» ещё не самый плохой вариант.       — Да нет же! Понимаешь, я и так переволновалась, а тут ещё этот со своими спорами на тему своей и чужой выгоды, что я грешным делом решила, что моей парой может быть Поттер. Струхнула, плюнула на свои принципы, решила проверить, чтоб не мучатся, и…       Что «и» Панси так и не сказала. Драко хотел было переспросить, но не успел; Паркинсон чуть приподняла рукав мантии и Малфой все понял. На запястье подруги виднелся маленький чёрный крестик, первый из трёх возможных, — знак её ошибки.       От мысли о том, что Поттер не был парой Панси, душу затопило непонятным облегчением. Драко не оценил этих своих «порывов», но решил оставить обдумывание этого на потом — Панс была важнее.       — Тебе хоть легче стало?       — Ненамного. — Панси, выговорившись, явно почувствовала себя лучше, а потому слегка улыбнулась Малфою. — Ошибаться, на самом деле, оказалось очень больно. На меня как будто стена упала! Всё так покраснело перед глазами, ничего видно не было, сплошное кровавое пятно…       Малфоя от такого сравнения аж передёрнуло. Забини рядом тоже вздрогнул и, наконец, протянул к подруге руки, обнимая её. Та спокойно откинулась в его объятия — вражда прошлой недели явно была забыта.       — Сейчас то все хорошо?       — Уже да, отпустило. Спасибо, мальчики.       Драко выдохнул. На душе снова стало спокойно.       К началу первого урока Паркинсон окончательно успокоилась. На лицо её вернулась улыбка, а в голос — былой азарт и особая девичья саркастичность. К тому же, у неё появился для этого весомый повод — Забини к обеду тоже получил свою подсказку. Одно единственное, но такое ёмкое слово — «Рыжий».       Слово, которое не могло не породить волну смеха в слизеринской компании. На их потоке среди «искателей» было не то чтобы много рыжих, потому Панси отрывалась на полную катушку, а Драко, в общем то, не особо то и пытался её сдерживать. Как он знал, Блейз здорово повеселился с утра над ней и её парой, а потому заслужил каждую колкость с её стороны.       Весточки от своей пары Драко в тот день так и не дождался. Ушёл спать, расстроенный, оставив своих друзей наедине с их собственным прозрением. Уже в темноте спальни, за плотным пологом, сознание Драко посетило особое чувство предвкушения и неясной тревоги. Засыпал Малфой с одной единственной мыслью — предчувствие никогда не обманывало, а значит завтра всё изменится.       Так и произошло.       Утро встретило Драко приятным светом сентябрьского солнца и мыслью о том, что его пара, тот самый человек, одного с ним пола.       Драко много думал о том, что почувствует, получив первую подсказку. Ему казалось, что ничего особенного не произойдет; мол, он же Малфой, в конце концов, умеет держать себя в руках. Всё, что Драко ожидал от себя — спокойствие, возможно лёгкую радость. Но никак не тот оглушительный шок, который он испытал.       Малфой почувствовал себя так, как будто его с размаху огрели по голове чем-то тяжёлым. На лице застыло странно-недоумённое выражение, тело отказывалось шевелиться. Он чувствовал себя окоченевшей статуей — никакой силы воли не хватало, чтобы хоть на миллиметр сдвинуть свое тело. И все это было так… Странно и неожиданно, что Драко про себя даже удивился. И немного испугался.       Пока тело Малфоя не подавало особых признаков жизни, разум его лихорадочно работал, мысли в голове метались, как заведённые. Драко пытался понять причины такой реакции на подсказку и никак не мог найти ответ на эту «загадку». Очевидно, шок не был вызван самой формулировкой — пол партнёра Драко совсем не смущал. В конце концов, он предполагал этот вариант как наиболее вероятный, а потому готовил себя к нему заранее. Реакция родителей (второй вариант из разряда очевидных) вообще отходила на второй план; чета Малфоев, во многом достаточно консервативная, в вопросе поиска пары придерживалась простой истины — «партнёра не выбирают», а потому сообщать новости Драко мог спокойно, не опасаясь их гнева. Максимум, что его ждало — недовольное ворчание и придирки отца, но с ними вполне можно было справится.       Что ж, в таком случае оставался только один, третий вариант.       Личность его «партнёра» могла стать личным билетом Драко в Ад.       Вывод напрашивался сам собой. Драко предполагал, что его пара, вероятно, окажется на другом факультете, всё же одной из отличительных особенностей соулмейтов была их удивительная способность дополнять друг друга. Партнёрство родителей Драко было скорее отражением их времени и образа мышления, нежели правилом, а потому Малфой даже не собирался искать свою пару среди парней змеиного факультета. Не предполагал Драко её и среди Рейвенкловцев и Хафлпаффавцев (студентом оттуда так же нечем было дополнить душу гордого Малфоя). Оставался лишь один, самый очевидный вариант — его истинный, также как и партнёр Панси, мирно спит сейчас в башне Гриффиндора.       И если для кого-то этот факт мог стать символом надежды, то для Драко он оказался лишь поводом использовать красно-золотой галстук как удавку.       Осознав это, Малфой уж совсем обречённо выдохнул и спрятал лицо в ладонях. В сознании сам собой всплыл образ Поттера — мальчик-гриффиндорец идеально подходил на роль соулмейта Малфоя, но ему никак не хотелось в это верить. Да и проверять первую же догадку Малфой не стал, слишком уж ярки были воспоминания о словах Панси. Только падающей стены ему в жизни не хватало.       Наконец успокоившись, Драко принял самое правильное в данной ситуации решение — ждать и наблюдать. В конце концов, он мог ошибиться в своих предположениях и его пара по итогу окажется вовсе не гриффиндорцем. В любом случае, всё, что сейчас нужно было Драко — встать с постели и, наконец, увидеться со своими друзьями. Они со вчерашнего дня ждут от него новостей; к тому же, переживать «озарение» в компании куда проще, чем в одиночку. «Потерять лицо» на людях Драко не грозило — все лишние эмоции теперь были надёжно спрятаны глубоко в душе, а с беспокойством можно было смириться.       В конце концов… Он рассчитывал обрести пару не раньше Рождества. Времени в запасе было ещё очень много.       

***

      — Гарри, Гарри!       Голос Гермионы, по-девичьи громкий, раздался у Гарри над самым ухом, выдирая его из объятий сна. Поттер недовольно поморщился, все ещё не открывая глаз, и перевернулся на другой бок; вставать решительно не хотелось.       Гермиона, однако, не намерена была мириться с этим. Девушка потрясла друга за плечо, и, когда он в очередной раз проигнорировал её, решительно сдёрнула с него одеяло.       — Гарри Джеймс Поттер, немедленно поднимайся!       — Отстань от него, Гермиона. — Голос Рона, заспанный и недовольный, прозвучал совсем рядом. Вывод напрашивался сам собой: друзья окружили его со всех сторон.       Гарри снова поморщился и, состроив максимально недовольное лицо, наконец открыл глаза. Друзья действительно стояли по обе стороны его кровати и нависали над ним в ожидании.       Гарри сел на кровати и взял с тумбочки рядом очки. Мир вокруг, наконец, приобрел привычные очертания. Друзья будто выпали из размытого марева: Рон, заспанный и растрёпанный, стоящий пижаме и завёрнутый в одеяло, составлял удивительную пару Гермионе, полностью одетой и собранной. В окно било всё ещё яркое осеннее солнце, и лучи его чудно играли в её кудрявых волосах.       Лицо же её совсем не было похоже на приятно «солнечное». Вся Гермиона будто бы изучала недовольство. Гарри аж поёжился; по телу от сурового взгляда подруги пробежал мерзкий холодок.       — И вам доброе утро. — Гарри потянулся. Сон постепенно оставлял его тело; последняя сонливость ушла с протяжным зевком. Гермиона поморщилась и наклонилась, чтобы поднять упавшее на пол одеяло.       — Скорее уже день, Гарри. Я понимаю, что у нас всех выходной, но как можно столько спать?       — Легко и просто. — Рон рядом протяжно зевнул. — Не все такие как ты жаворонки, Гермиона.       Гарри огляделся вокруг. В спальне мальчиков кроме их троих не было никого. Что ж, это могло означать только одно — Гермиона, как всегда, была права.       — Какие жаворонки, все уже давно в Большом Зале! И не смей залезать обратно под одеяло, Рональд Уизли!       Что ж, очередное утро начиналось просто прекрасно.       

***

      За последнюю неделю Гарри так и не продвинулся в поисках своего соулмейта. И если многие не преуспели в этом лишь из-за нехватки подсказок, то Гарри… Просто не был в этом заинтересован.       Пока другие ждали первых проблесков навязчивых мыслей и купали свое сознание в благодатный зелени, Поттер старался об этом не думать. Он попросту не нуждался в этом; не мечтал о великой любви и не искал её. Так уж сложилось, что «чувство» уже было с ним, воплощённое в малышке Джинни. И Гарри почти не беспокоило, что она, в общем то, была на год младше, а значит, не участвовала в «поиске». Поттер надеялся, что она — тот человек, что ему нужен. И Джинни доказывала это снова и снова, с остервенением отбивая всех потенциальных «ухажеров» от своего Гарри. Да, первые несколько дней, в душе Гарри жило сомнение; вдруг все же не она? Отношения с рыжей Уизли не были столь крепки, а потому Поттер и не думал о том, что она может быть его парой. В первый вечер после начала «поиска» он предполагал на месте своего партнёра кого угодно, только не Джинни, даже обсуждал свои мысли с друзьями, которые разделяли его мечтательно — восторженное настроение. Но потом, с появлением зелёного света, всё как-то неуловимо изменилось. Рон, отчего то хмурый, перестал поддерживать Гарри в его мечтах, а потом и вовсе стал подталкивать его в сторону Джинни, активно намекая на то, что их чувства, в общем то, явно не из воздуха взялись. Гермиона как-то тоже замкнулась, задумалась, всем видом показывая, что трогать её не нужно. На их отношения с Джинни она смотрела сначала просто недовольно, а потом, к концу первой недели, как-то совсем зло. Но Гарри почти не обращал на это внимания; эйфория от «любви» к Джинни накрыла его с головой, и он попросту не замечал ничего вокруг.       На берегу Чёрного озера было необычайно хорошо. Гарри подставил лицо тёплым лучам; последние тёплые дни радовали, как никогда прежде. Они втроём пришли сюда сразу после завтрака, и теперь сидели прямо на траве, совсем близко к кромке воды. Лёгкий ветерок колыхал поверхность озера и трепал волосы Гарри, который, казалось, лишь наслаждался этим. Не беспокоился о ветре и Рон; лишь Гермиона недовольно вздыхала, пытаясь придержать руками страницы книги, которую читала.       — Да что же это такое! — Раздражение в голосе Гермионы было совершенно ей не свойственно. Захлопнув, наконец, книгу, она достала свою палочку. Один взмах, и над тем местом, где они сидели, возник прозрачный барьер. Ветер тут же перестал их донимать.       — Эй! — Гарри, лишённый приятной прохлады, с негодование обернулся к подруге. Та в ответ на его возмущения лишь хмыкнула и снова открыла книгу, страницы которой уже не пытались вырваться из её рук.       — И зачем ты это сделала? Так хорошо же было. — Рон поднялся на ноги и отряхнулся.       — Он мешал мне читать!       — Тебе бы стоило хоть иногда отрываться от книг, Гермиона. — Гарри пересел поближе к подруге и заглянул в книгу. — Это опять что-то «для лёгкого чтения»?       — Ох Гарри, — подруга глянула на него без прежнего недовольства. — Не думаю, что книгу про поиск пары можно считать лёгким чтением.       Гарри с интересом взглянул на подругу. Нет, в самом факте чтения не было ничего удивительного; все же именно Гермиона была тем человеком, от которого можно было ожидать настолько подробное изучение «проблемы поиска». Всё же Грейнджер не была чистокровной волшебницей, а значит ничего о соулмейтах не знала. Однако, тема родственных душ охватывала всех и сразу; первокурсники, как правило, узнавали о «поиске» в первые же часы знакомства с волшебным миром, поэтому Гарри был искренне уверен, что Гермиона к пятому курсу должна была прочесть все возможные книги об этом.       Что ж, вероятно, приключения прошлых лет просто не оставили ей и шанса на это.       — И правда. Скорее тяжелое для души и мозгов чтение. — Гарри улыбнулся вмиг посуровевшей подруге.       — Не стоит относится к этому с таким пренебрежением, Гарри! Я считаю, что каждый пятикурсник должен знать, как «поиск» работает. Иначе какой во всём этом смысл? Поиск второй половинки собственной души — очень ответственное и важное занятие!       Раздраженное хмыканье Рона, заставило обоих оторвать голову от книги и взглянуть на друга. Уизли стоял, сгорбившись, спрятав руки в карманах, и выглядел при этом так, как будто тема разговора его совершенно не волновала. Вернее, не волновала, до этого момента.       — Ответственное и важное? Ерунда всё это, Гермиона, я тебе как… Говорю тебе, в общем. Всё, что в книжках об этом пишут, про все эти «предчувствия» и знаки — бред собачий.       — Как ты можешь так говорить?       — Зато я честен, в отличие от всех этих…! — Уизли выглядел раздраженным. Гарри переводил взгляд со своего друга на подругу и удивлялся тому, как быстро они вышли из себя.       — Никто ещё не нашел себе пару, просто тыкнув пальцем в случайного человека, Рон!       — Неужели? Глянь на Гарри, у него с Джинни все прекрасно, нашли друг друга и без всякого «поиска»!       Тут уже Гермиона не выдержала; с силой впихнув в руки растерявшегося Гарри книгу, она подскочила на ноги.       Спор Рона и Гермионы наверняка переполошил бы весь «двор», настолько он был громким, но барьер, спасавший их компанию от ветра, не давал и звуку просочится наружу. Гарри даже позавидовал остальным студентам; у них, в отличие от него, была возможность насладиться прохладой осени в полной тишине.       Открытая на коленях книга привлекла его внимание. По правде сказать, Гарри был готов отвлечься на что угодно, споры друзей всегда его удручали. К тому же книга выглядела довольно интересно и внушительно. Вся такая старая, потрепанная. Гермиона наверняка взяла её в школьной библиотеке; Гарри видел у парочки пятикурсников с Рейвенкло похожие тома.       Гермиона не была склонна делать закладки в книгах, но конкретна эта вся пестрила цветными отметками. Судя по ним, Гермиона прочла чуть меньше половины; скандал с Роном настиг её где-то в начале очередной главы. Гарри пролистал пару страниц назад, чтобы прочесть заголовок.       «О предпочтениях в выборе окружения и выявленных закономерностях.»       Интересно.       Гарри всё ещё не считал подобное чтение необходимым, но название главы привлекло его внимание. Поттер невольно посмотрел на своих друзей; те, казалось, отошли от него как можно дальше и стояли теперь у края барьера, продолжая при этом спорить на повышенных тонах.       Что ж, глава в книге показалась Гарри очень актуальной.       Поттер вернулся к тексту и, пролистав вводную часть, вернулся к тому моменту, на котором остановилась Гермиона. Рядом с первым же абзацем подругой была заботливо приклеена самая обычная магловская закладка. Гарри легонько потянул за цветной краешек, и та с легкостью отошла от страницы, нисколько не повредив бумагу. Наверняка Гермиона поколдовала над закладками, не могла же она в самом деле позволить им попортить книгу.       Гарри аккуратно приклеил закладку на место и начал читать.       «Доподлинно известно, что партнёрам свойственно выбирать известным образом схожее окружение. Нередко случается так, что один из пары, привыкший к шумным компаниям, находит своего соулмейта среди точно таких же людей, а человек, сознательно ограждающий себя от мира, оказывается связан с таким же одиночкой. Принято объяснять этот факт тем, что партнеры, в конечном счёте, должны ужиться друг с другом, а потому их взгляды на жизнь и привычки должны максимально совпадать. Это позволяет сделать отношения пары максимально комфортными…»       Вопли друзей на фоне перешли все возможные звуковые границы. Гарри вновь отвлекся от чтения и взглянул на них в тот самый момент, когда Рон, красный от злости, попытался уйти и со всей дури влетел лбом в прозрачный барьер.       Хах, если книга не врёт, то им обоим достанутся в пару такие же несдержанные скандалисты. Живут же в мире любители поругаться.       Гарри улыбнулся своим мыслям и вернулся к чтению. Несмотря ни на что, Гарри любил своих друзей, и знал, что сейчас трогать их, в общем то, бесполезно. Оставалось только переждать бурю, а затем помирить их. Как обычно.       «Разумеется, подобная закономерность не является аксиомой, только лишь наиболее распространённым вариантом. Довольно очевидно, что при «назначении» любой магической пары Вселенной и Магией (если такие «формы» вообще можно считать корректными) учитываются множество факторов, начиная с характеров предполагаемых партнёров, заканчивая временем, в которое они родились. Механизм распределения схож с работой некоторых артефактов, скажем, известной Шляпы Годрика Гриффиндора…»       На этом моменте в жизнь Гарри резко ворвался ветер; Гермиона, наконец, сняла полог и природа снова ворвалась в небольшое пространство под раскидистым деревом. Вместе с ветром «свободу» получили и крики друзей; вопли Рона привлекли внимание других студентов, которые уже заинтересованно поглядывали на их ссору. Сам же Гарри только порадовался этому; звуки их голосов, наконец, перестали давить на уши, и теперь единственной проблемой была «борьба» с порывами ветра. Поттер, наконец, понял, почему Гермиона была так недовольна; страницы так и норовили вырваться из пальцев. Пришлось перехватить книгу по-другому, не совсем удобно, но так листы хотя-бы оставались на месте.       «Модель распределения, используемая в школе чародейства и волшебства «Хогвартс», как нельзя лучше подходит для описания механизмов работы «поиска» и объяснения некоторых закономерностей, связанных непосредственно с выбором «окружения». Применение определённого рода правил к четырем различным группам позволяет объяснить многие из них с логической точки зрения. Скажем, исследование влияния времени (века, десятилетия, года) рождения человека на групповую принадлежность его предполагаемого партнера. Доподлинно известно, что дети, рожденные в годы войны, периоды обострения конфликтов, склонны становится партнерами членов собственной группы. Так во время обострения вопроса чистокровности (а подобных «эпизодов» наша история знает немало), студенты Слизерина в большинстве своем становились соулмейтами таких же слизеринцев. Те же дети, что родились в момент перемирия, ослабления или полного исчезновения конфликта, были склонны становиться партнёрами членов совсем иных групп. Этот факт объясняется стремлением к объединению и подсознательном желании избежать обострения разногласий в будущем…»       — Какой же он… Какой же!       Гермиона, непривычно злая и взъерошенная, села рядом с Гарри, прислонилась к его боку. Она выглядела такой расстроенной, что Поттеру даже стало её жалко. Он утешительно приобнял её за плечи, слегка прижимая к себе, и огляделся вокруг. Рон нашелся почти сразу; он в одиночестве сидел на песке и кидал камешки в озеро.       — Не переживай, Гермиона. — Гарри ободряюще улыбнулся подруге. — Ты же знаешь его. Рон никогда не был сдержанным человеком, перебесится и успокоится.       — Наверное ты прав, Гарри… — Гермиона тяжело вздохнула.       — Знать бы ещё, чего он так бесится. Дерганный такой ходит, смотреть страшно.       Гермиона, наконец, подняла на него глаза, заплаканные и очень грустные. От одного взгляда на неё у Гарри что-то защемило в сердце.       — Джинни сказала мне, вроде как по секрету, но тебя это тоже касается, поэтому… — Грейнджер тяжело вздохнула и продолжила. — В общем, Рон вроде как на кого-то поставил. Очень хотел какого-то человека себе в партнеры. И ошибся. Теперь ходит злой на весь мир, потому что вселенная якобы игнорирует его мечты.       Гарри, слушая откровения подруги, вдруг понял, что за последнюю неделю, похоже, пропустил слишком многое. Слова Гермионы будто пробудили его от долгого сна; погруженный в изучение собственных чувств к Джинни, Гарри не придавал никакого значения происходящему вокруг. Нет, очевидные вещи, вроде ссор, он замечал, но в упор не видел того, что за этим всем стоит.       А теперь грустное лицо Гермионы заставило его обратить на это внимание.       Они просидели в тишине ещё минут пять. Гермиона уже совсем успокоилась; глаза её перестали выглядеть так, будто из них вот-вот потоком польются слёзы, черты лица расслабились, и вся она стала выглядеть куда спокойнее. Гарри не сомневался в том, что ссора с Роном все ещё волновала её где-то на периферии сознания (и продолжит волновать ещё долгие часы), но сейчас подруге было куда легче, и это не могло не радовать его.       Они сидели, ничем не занимаясь; книга, всеми забытая, лежала открытая у их ног. Но ни Гарри, не Гермиона даже не пытались браться за чтение. Мало того, они и убрать её в сумку, казалось, были не в состоянии.       Единственной вещью, которой они занимали себя, было наблюдение за Роном. Он всё ещё крутился у берега, по-прежнему неприятно взволнованный, но теперь не в полном одиночестве. Рядом с ним стояла малышка-Джинни и Дин Томас, которого она, по всей видимости, притащила сюда с собой «за ручку».       Рядом с Роном было… Весело. Джинни наворачивала вокруг него круги, пытаясь растормошить брата. Дин же играл роль прекрасного «подпевалы», во всем потакая Джинни и поддерживая смехом её, по всей видимости, наиболее удачные шутки. Гарри не мог отчетливо слышать слова, но смех компании долетал до него почти без искажений.       Гарри наблюдал за ними, за их относительно общим весельем, а в голове невольно всплывали строчки из только что прочитанной главы:       «Те, кто родился в период перемирия, ослабления или полного исчезновения конфликта, склонны становится партнёрами членов совсем иных групп…»       Сомнение впервые за неделю кольнуло в сознании, заставив Гарри вздрогнуть. Его беспокойство почувствовала и Гермиона; она отстранилась от него и взглянула удивлённо, так, будто ждала ответ на невысказанный ею вопрос.       Как будто Гарри вообще мог ей хоть что-то об этом сказать.

      ***

      Беспокойство.       Это дурацкое чувство все никак не хотело оставлять Гарри. На протяжении следующих двух недель он беспокоился и постоянно наблюдал, причём не только за своими друзьями, но и за каждым «искателем» своего курса. И за собой.       Ну и за Джинни, конечно же, тоже.       А ещё Гарри считал. И прикидывал.       Логика была проста. В книге было сказано о перемирии и ослаблении конфликта, верно? Можно ли считать невольное «сражение» с Лордом в год и пару месяцев стадией перемирия? Ослабления? Технически, Гарри родился в самый пик войны, так не должен ли он тогда смириться с тем, что его пара учится на Гриффиндоре, принять, наконец, что это Джинни, и успокоиться? Или же нет?       Логика казалась не слишком сложной, но у всей этой истории было, как говорится, одно огромное «но».       Гарри так и не получил первой подсказки.       Предполагаемый срок в неделю уже давно истёк, а мысли всё не было. Гарри оказался одним из немногих, кто так и не получил «весточки» от партнёра, и, надо сказать, до происшествия с книгой его это мало волновало. Тогда он не думал толком о том, что вообще чувствует и что ищет, просто наслаждался тем, как всё идёт, но сейчас, в вечер последнего дня сентября, он смотрел на огонь в камине общей гостиной и весь трясся от внутреннего напряжения.       Его мучило столько всего; вся эта чертовщина с родственной душой, проклятый тёмный волшебник с компашкой прихлебателей, которые дышали ему в затылок, постоянные кошмары и отсутствие хоть какого-то покоя. И самое обидное в этом всем было то, что поговорить Поттеру об этом, в сущности, было… Не с кем.       Нет, разумеется он общался с Сириусом, говорил с Гермионой и Роном (с последним, правда, всё реже и реже), но ни одному, ни второму человеку он не говорил всего. Многие переживания и проблемы Гарри вообще оставлял при себе, переживая их глубоко в душе. И вовсе не оттого, что так легче, нет. Просто не было в его окружении того самого человека.       Или был… Джинни то была.       Гарри тяжело вздохнул и с обречённым стоном уткнулся головой в колени.       Он мог поверить в то, что Джинни была его родственной душой, мог убедить в этом себя. В конце концов, до того самого дня у него это прекрасно получалось. В те дни, когда всё, что было необходимо для радости — улыбка Джинни и дружеский хлопок Рона по плечу, жизнь казалась намного проще. А теперь он стоял как будто на перепутье. Джин была прекрасным «вариантом», но одной детали, одного кусочка паззла не хватало для полной уверенности в этом.       И Гарри отчаянно желал его найти.       И вообще, все у него шло как-то не так. Гарри до сих пор с содроганием вспоминал тот единственный раз, когда он решил поделится своими переживаниями с кем-то ещё и подошёл к Луне; та в ответ на его жалобы загадочно так улыбнулась, а потом выдала:       — У тебя, наверное, очень своенравный партнёр, Гарри. И гордый. Наверное, обиделся на тебя, вот и не даётся.       И когда Гарри спросил её о том, что он такого уже успел сделать человеку, которого в глаза до этого не видел, Луна засмеялась и ответила:       — Ты его не ищешь! И ходишь совсем не к тому.       Гордый у него партнёр, как же. Своенравный.       Можно ли было считать Джинни гордой? Наверное, можно. Уизли вообще не отличалась «лёгким» характером, поэтому «своенравный» ей тоже подходило.       Но что означает «ходишь не к тому»?       Столько вопросов, и ни одного ответа.       Гарри сильнее обнял ноги руками и тут же вздрогнул от резкой боли. Руку словно обожгло; Поттер весь как-то резко распрямился и взглянул на свои ладони. По коже уже текла кровь. Прямо из свежей раны.       « Я не должен лгать. »       Чёртова жаба.       Гарри и думать забыл про неё — ещё одну до тошноты розовую причину всех его проблем. Однако рана напомнила, и теперь от одного взгляда на неё стало противно.       Хотя Гарри не мог не признать, что в этих словах что-то было. Людям вообще свойственно лгать. И сам Поттер все никак не мог избавиться от чувства, что надпись на коже беспокоит его не только лишь из-за боли, но и из-за особого смысла.       Лгал ли он себе? Скажем, насчёт Джинни?       За спиной раздались лёгкие девичьи шаги. Гарри даже не пришлось оборачиваться; Гермиону он, казалось, мог узнать и среди тысячи людей.       — Скажи мне, Гермиона, почему мы с тобой не пара?       На самом деле, они не проверяли этого. Многие с курса были искренне уверены в том, что двое из троих друзей окажутся партнёрами, и это, в общем то, не было чем-то удивительным. Гарри, Рон и Гермиона и вправду отлично подходили друг другу, так что все предположения и догадки были обоснованы.       Но судьба решила иначе. Гермиона на второй неделе «поиска» получила свое гордое «Девушка» в качестве подсказки и сразу же была исключена из общего уравнения. О «весточке» Рона никто ничего не знал, но Джинни (снова по секрету) выдала Гарри, что её брат смотрит явно не в сторону противоположного пола. И уж точно не в сторону кого-то из них.       Так и получилось, что они трое, казалось бы, идеально подходящих друг другу партнёра, искали своих пар непонятно где.       — Мы бы не ужились друг с другом, Гарри. Я бы убила тебя после недели совместной жизни, хотя бы за валяющийся не там, где нужно носок.       Гарри улыбнулся подруге. В этом была вся она: вечно собранная, строгая Гермиона. Этакая «идеальная» девчонка.       — Присядешь?       — Нет, спасибо. Я просто зашла проверить, ушёл ли ты спать.       Поттер ничего на это не ответил. Подруга и так знала том, что он практически не спит, слова тут были лишними.       — Что тебя гложет, Гарри?       Ох, голос Гермионы звучал волнительнее, чем должен был.       — С чего ты это взяла?       — Ты стал таким нервным… По сравнению с тем тобой, что был в начале месяца.       Гарри, наконец, оторвался от безумно увлекательного наблюдения за огнем и обернулся к подруге.       Это был его шанс. Шанс поговорить, облегчить, наконец, душу и успокоиться хотя-бы на пару часов.       Ему столько всего надо было спросить. И он столько всего не мог ей рассказать…       — Скажи, Гермиона, ты чувствуешь свою пару? Хоть как-то? Тянется у тебя к ней душа?       Гермиона задумалась, и, глядя на огонь, ответила:       — Не знаю… Вообще, говорят, что ещё рано для чего-то такого, но скорость установления связи у всех обычно разная. Я прочитала в той книге, что в какой-то момент партнёры начинают «тянуться» друг к другу, и связь между ними крепнет. И когда она становится достаточно сильна, соулмейты получают возможность менять что-то друг в друге.       Так. А вот об этом Гарри не знал.       — Что-то менять? Это как?       — Ну, знаешь… — Гермиона заправила прядь волос за ухо. — Незначительные изменения, вроде цвета рубашки, или длины волос… Очень полезная способность, между прочим! Она работает как метка; представь себе, что где-то через месяц Симус, например, проснётся, а его мантия из чёрной превратится в оранжевую. Ему же придётся так выйти в Большой зал, а там соулмейт найдёт его за пару секунд!       Гарри тихонько рассмеялся. Почему-то образ Симуса в рыжей мантии показался донельзя нелепым.       — Был один волшебник, Гарри, который очень долго не получал от своего партнёра знаков. — Гермиона всё же присела рядом с ним и положила руку Гарри на плечо. — Их души тянулись друг к другу, связь крепла, но второй все никак не желал «поддаваться».       — И что сделал тот волшебник?       — Попросил у вселенной налепить его партнёру на лоб огромный красный крест.       У камина ненадолго повисло молчание.       — И как оно… Сработало?       — Нашёл за две минуты. — Гермиона хихикнула. — Скандал был чудовищный, Миртл до сих пор пополам сгибается, когда вспоминает эту историю.       — Что, Гермиона, предлагаешь мне попросить у магии крестик на лице у Джин, чтобы решить все свои проблемы?       Лицо Гермионы, бывшее до этого весёлым, мгновенно напряглось.       — Скажи мне, Гарри, ты… Ты её любишь?       Поттер задумался ненадолго.       — Не знаю, Гермиона. Пару недель назад я наверняка бы ответил совсем иначе, но сейчас я не чувствую прям таки… Любви. Может, только лишь симпатию. Влюблённость?       — Это хорошо. Если она не станет твоим партнёром, тебе будет проще это принять.       Гермиона говорила это, а сама как-то неуловимо перескочила с озабоченной интонации на чуть ли не весёлую. Гарри не был этому удивлен; ему было прекрасно известно, что Гермиона не поддерживала его отношения с Уизли. Грейнджер была куда более категорична в отношении фактов, и малейшее несовпадение становилось поводом всё отрицать.       Возможно, у Гермионы был этот недостающий кусочек, которого был лишён сам Гарри. Возможно, когда-нибудь он даже его получит.       Но, очевидно, не сегодня.       — Пойдём-ка спать, Гермиона. — Гарри поднялся сам и помог встать подруге. — День был не из лёгких.       Они разбрелись по своим спальням, обнявшись на прощание и пожелав друг другу спокойной ночи. В тот вечер Гарри засыпал спокойно, в первый раз за всю неделю. Объятия Гермионы будто забрали у него часть тревог. И это чувство было удивительным.       «И почему мы с ней не пара?» — Гарри уже второй раз за день спросил это у своего подсознания. Он не ждал ответа и не надеялся на него; просто секундный порыв, подогретый спокойствием и желанием поскорей уснуть.       «Потому что твой партнёр — чистокровка» — услужливо отозвалось сознание.       Чистокровка. ЧИСТОКРОВКА?!       Гарри, испуганный, открыл глаза. И не сомкнул их всю ночь.       

***

      — Ну это точно Джинни, Гарри, что тут думать!!!       О появлении своей первой подсказки Гарри рассказал друзьям, как только они проснулись. Он просто не смог держать это всё в себе; переживания последнего месяца совсем измотали его. К тому же, ночью он так и не уснул: голова была тяжёлой, общее состояние удручало. Собственная реакция казалась до жути противоречивой. Гарри с одной стороны хоть и был рад тому, что «весточка», наконец, добралась до него, пусть и с опозданием, но с другой… Она все только путала.       «Чистокровка».       Джинни была чистокровной волшебницей. Такой же чистокровной, как, скажем, Невилл. Или Малфой.       Бррр.       В общем то, Гарри, в отличие от его друзей, понимал, что подсказка, собственно, никак не решала его проблем. Совсем. Она только все путала. Потому что любой чистокровный волшебник с другого факультета вполне мог оказаться его партнёром из «совсем иных групп».       К тому же, воспоминания о вчерашнем разговоре с Гермионой у камина делали всё ещё хуже. Грейнджер, сама того не осознавая, вытащила на поверхность одну из его «проблем» — чувства, в наличии которых он сомневался уже третью неделю.       Гарри даже завидовал Рону. Того, кажется, переживания друга никак не трогали; Уизли расцвел, как какой-нибудь редкий рыжий цветок у профессора Спраут в теплицах, до того он был радостный. Даже с Гермионой помирился, извинился за свое поведение у озера. Гарри грешным делом решил, что всё-таки уснул, и это всё ему кажется.       Но нет, он не спал. Хотя очень хотел.       Кабинет профессора Бинса казался идеальным местом для этого.       На Истории магии Гарри спал всегда, и не собирался изменять этой привычке и сейчас. Но вот Рон, который обычно составлял ему компанию, сегодня был необычайно бодр, а потому все никак не мог оставить Гарри в покое. Предатель.       — Не знаю, Рон. Наверно…       Гарри устало опёрся на руку. Он уже был в шаге от того, чтобы совсем сползти на парту и уткнуться в неё лицом. Но если он это сделает, Рон заметит, что Гарри совсем его не слушает, и примется расталкивать пуще прежнего. Или совсем обидится.       А Поттеру этого было не нужно.       — Ты должен попробовать! Я почти уверен, что это Джинни!       — Мальчики! — Гермиона обернулась к ним, намереваясь отчитать за безделье, но, оценив ситуацию, изменила свои намерения. — Рон, отстань от Гарри! Он и так спит плохо, а ты ещё что-то от него хочешь!       — Вечно ты за него заступаешься Гермиона.       — За тебя тоже заступлюсь, как только ты прекратишь мне мешать.       Они шептались совсем тихо, и в общей гамме шепотков их разговор мало кого привлекали. Но Гарри казалось, что вся чёртова вселенная сейчас следит только за ними тремя.       — Успокойтесь уже оба. — Поттер зевнул. — Не знаю я пока на счёт Джинни. Всё сложно.       — Правильно, Гарри. В таких делах нужно все обдумать, прежде чем принимать решение.       — Да в каких делах, Герм…       Рон не договорил; прямо посреди его возмущение Гарри всё-таки не выдержал и уронил голову на парту. Друзья замолчали как по команде; на Поттера было жалко смотреть. Дать ему возможность поспать было, кажется, лучшим решением.

      ***

      Гарри промаялся весь день.       Краткий сон на Истории магии совсем не поправил положения. Стало, кажется, только хуже; к гудящей от недосыпа голове добавилась боль в шее.       День шёл как-то не так. Абсолютно не так.       И если по началу Гарри просто предполагал, то потом он полностью уверился в том, что вселенная где-то сломалась. Потому что даже Малфой, единственная стабильная единица его жизни, сегодня дала сбой.       Гарри увидел его на Травологии; у самого Поттера все гудело и болело настолько, что мысли в голове сложно было удержать, но даже в таком состоянии поведение Драко показалось ему странным.       Когда он сказал об этом Гермионе, она посмеялась и сказала, что его «помешательство» на Драко не способен уничтожить даже недосып.       Гарри дулся на неё весь урок.       А сам наблюдал. Глаз не сомкнул, хотя очень хотелось.       Драко тоже не спал ночью. Правда если Поттера косила хроническая бессонница, то Малфой, казалось, пропустил пока всего пару ночей, и выглядел при этом одновременно устало и очень зло.       Малфой походил на маленький такой кактус. Гарри никогда прежде не видел, чтобы он с таким раздражением рвал растения на Травологии и так громко, совсем не стесняясь, шипел на своих друзей.       В довершении всего, Драко огрызнулся в ответ на замечание профессора. И даже не покраснел.       Чтобы Малфой и огрызался на профессора… Отродясь такого не было.       — Нет, Гарри, ты надумываешь. — Гермиона поставила перед ним очередной горшок. — Ты забыл, как он высмеивал Хагрида на третьем курсе?       — Это другое. — Поттер неохотно запустил руки в перчатках прямо в землю. — Хагрида он и за профессора то не считал. А Спраут у него вроде как этот… Уважает он её, в общем.       — Чтобы этот, и уважал? — Рон рядом фыркнул. — Не смеши меня, Гарри.       Не смеши его, как же. Гарри вот было совсем не до смеха.       Поттер и сам не знал, чего его так беспокоит Малфой. Он один единственный обратил на него внимание, всем остальным, очевидно, было плевать с Астрономической башни. И это как минимум.       Друзей Малфоя Гарри не считал; те всегда о нем беспокоились.       В общем, Гарри доводил себя размышлениями до самого конца Травологии. А потом… Потом ему показалось, что подойти к Малфою — отличная идея.       «Лучше бы тебе пришло в голову, как решить твою проблему с Джинни!» — скажет ему Гермиона.       И Гарри с ней согласится. Потом.       А сейчас… Сейчас он шёл к Малфою. И, встав напротив, Гарри увидел столько непонимания и агрессии в его глазах, что ему стало страшно.       Но он же этот, как его… Гриффиндорец. Смелый и отважный.       Ха-ха.       — У тебя все хорошо, Малфой?       Лицо Драко превратилось из непонимающе-злого в такое удивлённое, что Гарри аж вздрогнул. Драко смотрел на него так, как будто он пришёл к нему и… Ну как минимум разделся.       Не то чтобы Гарри думал о том, чтобы прийти к Малфою голым…       Драко явно заметил, что с Поттером что-то не так. И, видимо, совсем решил его добить — протянул руку и потрогал его лоб.       Теперь уже Гарри смотрел на него, как на больного.       — Жара нет. Вследствие этого вопрос: Поттер, ты с ума сошёл?!       Привычная злоба в голосе отрезвила не хуже холодной воды. Гарри как очнулся, притом так резко отшатнулся от Малфоя, что чуть не повалился на землю.       — Ну точно. Совсем свихнулся.       Лоб горел огнём. Кожа в том месте, где её касался Малфой, «зудела», как от ожога. Гарри прикоснулся к своему лбу, слегка потёр кожу пальцами, и всё это под насмешливым взглядом Драко.       — Что, Поттер, потерялся? Что-нибудь подсказать?       Панси за спиной Драко бессовестно засмеялась.       Удивление сменилось на привычную злость. Гарри окончательно пришёл в себя; выпрямился, зло глянул на Малфоя, сжав ладони в кулаки.       — Пошёл к черту, придурок.       И выбежал из теплицы под дружный слизеринский гогот.       

***

      — Джинни       — Да, Гарри?       — Потрогай мой лоб.       Рон, сидевший рядом с Гарри, выронил вилку из рук. Звон разнесся по всему столу, привлекая внимание народа, но Гарри совсем этого не заметил; ему срочно надо было проверить одну теорию.       — Прости, Гарри? У тебя всё хорошо? — Джинни чуть привстала, чтобы нагнуться ближе к Гарри, сидевшему напротив неё.       — Да, Джин, все хорошо. Просто потрогай мой лоб.       Серьёзный взгляд Гарри и нелепость просьбы так развеселили Джинни, что она не сдержала весёлого хохота. Не прекращая смеяться, задорно так, по-девичьи, она протянула к Гарри руку и тронула лоб Поттера.       Грубо, играючи. Совсем не как Малфой.       Лоб ничем не обожгло. После ладони Джинни остался только неприятный призрак грубого касания. Никакого жжения.       Гарри нахмурился.       — Ты такой странный. — Джинни наклонилась голову вбок, и её рыжие волосы задорно колыхнулись.       — Просто плохо сплю. Вот и приходят в голову странные мысли.       Джинни улыбнулась ему и вернулась к разговору с Дином Томасом. Гарри наблюдал за этим, за тем, как близко его потенциальный партнёр прижимается к Томасу, при этом спокойно пил сок из кубка и совсем ничего не чувствовал: ни ревности, ни чего-либо ещё. Хотя, по логике, должен был. Разве нет?       Взгляд невольно скользнул с Джинни на стол Слизерина. Она как раз слегка наклонилась вбок, чтобы прочесть что-то в книге, которую ей подсунула Гермиона, и за её спиной открылся прекрасный вид на соседний стол.       На Драко Малфоя.       Который оторвался от тарелки и тоже уставился на него.       Они оба так и замерли, не способные оторвать взгляд друг от друга. Как обычно, впрочем. Гарри уже привык к подобным переглядываниям, все же они занимались этим постоянно. И выглядели при этом так, будто пытались убить друг друга одним только взглядом.       Обычно выглядели.       Сейчас же даже взгляд этот, казалось, был другой. Уставший.       Гарри, уже второй раз за день, попытался понять, что же с Драко не так. Тот же, в свою очередь, как будто пытался сделать тоже самое, только в отношении Поттера.       Гарри всмотрелся в малфоевские глаза и… Потерялся. Совершенно. С ним такого обычно не случалось, чтобы вот так, залипнуть на чьих-то глазах. Да даже с самим Драко; они смотрели друг на друга с первого курса, и такого раньше не происходило. Никогда.       Ехидное малфоевское «Что, Поттер, потерялся?» всплыло в голове.       «Да, Малфой, потерялся. Подскажи, как найти дорогу обратно?»       Внезапно стало как-то неприятно, мокро. Рубашка начала липнуть к телу, и Гарри очнулся, оглядел себя. Засмотревшись на Малфоя, он совсем не заметил, как слишком сильно наклонил кубок и вылил всё его содержимое себе на одежду.       Со всех сторон послышалось смешки; Гермиона рядом вздохнула, недовольная. Гарри и сам рассмеялся, поспешно оставляя кубок подальше. Нужно было идти переодеваться, притом срочно.       — Ох, Гарри! — Джинни весело глянула на него. — Тебе определённо нужна новая рубашка. Например, красная! Почему ты не носишь красное?       Гарри ничего ей не ответил, только улыбнулся, а сам скосил глаза ей за спину. На Малфоя.       Поттер просто хотел убедится в том, что Драко над ним смеётся, как обычно это и бывало. Что всё хорошо, вселенная не поломалась, а все странности этого дня ему просто мерещатся.       Но от одного лишь взгляда на Драко улыбка сошла с его лица.       Малфой не смеялся. Не улыбался. Он выглядел, как человек, которого только что вытащили из воды, такой же шокированный, неровно дышащий.       Такой странный, непонятный Малфой. Как будто тоже потерявшийся.       «Что, Малфой, потерялся? Что-нибудь подсказать?»

      ***

      Гарри не мог поверить своим глазам.       Он стоял в своей спальне, в башне Гриффиндора, возле собственной кровати. И смотрел на свою рубашку, которая лежала на одеяле, ровно там, где он её оставил двумя часами ранее.       Одно только не вписывалось в привычную картину.       Рубашка была красной.       Сначала Гарри подумал, что это какая-то ошибка. У Гарри никогда не было красных рубашек, он просто их не носил. Но пятно от сока на ткани, слегка потрёпанный в привычных местах воротник и оторванная пуговица на манжете не оставляли сомнений — это была именно его рубашка, привычно старая и… Белая.       Ну, видимо теперь нет.       — Это наверняка сигнал от твоей родственной души, Гарри! — Гермиона говорила уверенно, так, как будто действительно верила в свои слова. Поттер повернулся к Рону, желая проверить, что скажет его друг, привыкший, обычно, спорить с Грейнджер во всем, что казалось соулмейтов. Но в этот раз Рон не спорил, только лишь согласно кивнул.       Хорошо, просто замечательно. Гарри сжимал в руке свою не белую рубашку и думал о том, кто это мог быть.       Какой чистокровка мог «выпросить у вселенной» рубашку для Гарри?       Тем более красную.       Стоп.       «Тебе определённо нужна новая рубашка. Может быть, красная?»       Гарри похолодел.       По его выражению лица, по тому, как резко Гарри рванул к выходу из спальни, его друзья всё поняли. Рон, радостный, поспешил следом, Гермиона же не оценила их порывов, но рванула за ними, чтобы, не приведи Мерлин, не произошло никакой катастрофы.       Она оказалась в общей гостиной в тот момент, когда Гарри подлетел к креслу, на котором сидела Джинни. Рубашка в его руках колыхалась, как флаг.       — Джин, это ты? Ты сделала?       Джинни сидела молча, будто что-то обдумывала. Смотрела на Гарри, который так нервно сжимал в трясущихся руках несчастную рубашку, что, казалось, готов был разорвать её на куски. Потом, будто что-то для себя решив, она улыбнулась ему и спокойно сказала:       — Да.       Гарри замер. В голове стало совсем тихо, руки и ноги отказывались сгибаться. Резко вздохнул, он больше не мог выдохнуть.       Мир как будто остановился.       Он не чувствовал свою пару в Джинни Уизли. Но рубашка то была в его руках, да? И она говорила ему об обратном.       И стала бы Джинни ему врать?       Что ж, Гарри… Гарри все для себя решил.       Гермиона замерла у него за спиной. Она поняла, что сейчас произойдёт, и её это все чертовски напугало.       — Гарри!       Но Поттер уже её не слышал. Гарри закрыл глаза, сознание приветливо загорелось приятным зелёным светом.       — Мой соулмейт — Джинни Уизли!       Вспыхнуло красным. Гарри схватился руками за голову; было очень больно. Запястье обожгло.       Но мир, мир то сходил с ума. Рубашка все ещё была, слова Джинни тоже были.       И влюблённость. И слова Рона.       — Гарри, нет!       Это ошибка. Просто ошибка. Может, попробовать ещё раз…       — Мой соулмейт — Джинни Уизли?       Краснота в голове взорвалась фейерверком; в ушах шумело, глаза совсем не хотели открываться.       Гарри уже не слышал никого вокруг; не слышал окриков Гермионы, не слышал подбадривающего голоса Рона. Весь мир горел красным, и кроме этого света ничего вокруг не существовало.       — Мой соулмейт…       Третья вспышка боли оказалась невыносимой. Ноги подкосились, в глазах потемнело. И за благодатный темнотой скрылась боль.       Для Гарри Поттера, наконец, наступила тишина.       

***

      Мир Драко взорвался болью в тот момент, когда они с Панси спускались в подземелье.       Она была такой неожиданной и сильной, что его согнуло пополам; в глазах потемнело и, если бы не Панси, он наверняка бы свалился с лестницы и переломал себе все кости.       За болью пришла её вечная подруга — паника. Драко не был идиотом, а потому знал — такие боли не были «вестниками» чего-то хорошего.       И связаны были, наверняка, с его партнёром. Куда ж без него.       — Драко? — взволнованный голос Панси прорвался сквозь черноту, отрезвляя. Мир снова начал светлеть. — Милый, ты как?       Лицо Паркинсон было таким испуганным, что Драко стало её жаль. Он попытался взять себя в руки и выпрямиться, но новый приступ боли окончательно ослабил его; ноги перестали держать, и Драко опустился на ступени, утягивая подругу за собой.       Весь день шёл как-то наперекосяк. Уже несколько дней Драко чувствовал тревогу, причём не свою. Его партнёр явно был чем-то обеспокоен, к тому же ещё и плохо спал; бессонница передавалась и Малфою, который ничего не мог с этим сделать. Оттого и бесился.       Бессонные ночи напомнили о лете, проведённом в Мэноре. Там он тоже плохо спал, правда по совсем другой причине; напряжение, поселившееся в его коридорах вместе с новостью о возрождении Тёмного Лорда, не давали сомкнуть глаз ни одному из Малфоев. Отправляясь в Хогвартс, Драко надеялся, что хоть в стенах школы сможет отоспаться. Но не тут-то было.       Спокойный сон продлился всего пару недель. А потом началась бессонница — «чума», от которой, казалось, не было спасения.       Сначала Драко ходил к Помфри за зельями, которые худо-бедно, но помогали. Потом перестали работать и они, вместе с кучей разных средств и практик, которые ему предлагали друзья. Тогда-то Малфой понял, что причина кроется не в нём, а в его паре. Соулмейта что-то сильно беспокоило, лишало его сна. Ну и, по всей видимости, Малфоя тоже.       Тогда Драко залез в книги, посвящённые «поиску», и, наконец, понял причину своего недуга — их связь с партнёром, напитанная обоюдными переживаниями и беспокойством, начала очень быстро крепнуть. Такой «скачок» оказался очень неожиданным и практически не заметным, а потому ни один из них банально не успел задуматься о том, чтобы, скажем, взять свои эмоции и переживания под контроль.       И если Драко быстро исправился, то его пара совсем не торопилась с этим.       Малфой злился. Злился на себя, злился на своего идиота-партнёра, который, похоже, обскакал Драко по степени эгоизма, и вообще на всю свою жизнь. А тут ещё и Поттер, тот ещё возмутитель спокойствия.       На него Драко злился больше всех. И не потому, что Поттер как-то по-особенному доставал его, или что-то такое, нет. Просто физически выплёскивать свои чувства было не на кого; партнёра своего Драко в глаза не видел, до Вселенной, Жизни и прочих «субстанций» дотянуться вообще не было никакой возможности. Оставался только Поттер — близкий, «родной» и всё такой же раздражающий.       А сегодняшнее «помешательство» героя Малфой вообще никак объяснить не мог. Вот зачем Поттер к нему подошёл?! В его действиях не было никакой логики, одни только признаки сумасшествия.       А Драко к больному ещё и руку протянул. Вырастила же mama идиота.       Ладонь ещё минут пять горела. Малфой будто обжёгся о тупой геройский лоб. Причём с прикосновениями к Панси и Блейзом проблем так и не возникло.       Всё вечно с этим гриффиндорцем не так. Всё не как с нормальными людьми.       Так ладно подошёл, он ещё и пялился на него за обедом! И Драко совсем забылся, вглядываясь в глаза этого неловкого… Придурка. Который ещё и соком облился. Идиот.       И он должен был победить Тёмного Лорда? Большей глупости и вообразить было сложно.       И вот после этого всего, после недосыпа, после Поттера, вот такая подлянка от родственной души.       Мир понемногу принял прежние очертания. Драко моргнул пару раз, приходя в себя. Боль ушла, но в голове гудело, а в душе что-то кололо.       Драко отмахнулся от Паркинсон, настойчиво пытающийся выяснить, что же с ним, черт возьми, не так, и снова закрыл глаза. Нужно было срочно нащупать её. Связь. Не могла же она в самом деле…       Сознание Драко услужливо загорелось. Но не привычным, таким ласковым зелёным светом.       Тошнотворно жёлтым.       Голова закружилась с новой силой. Затем пришла тошнота; Драко стоило, казалось, нечеловеческих усилий удержать ужин в себе.       — Твою мать, Малфой, да ответь же ты мне!       Голос Панси сорвался. Сквозь жёлтую пелену порвалась одна единственная мысль: «Она сейчас заплачет…»       — Со мной… Со мной всё хорошо, Панс. А вот с моим партнёром, похоже, не очень…

      ***

      Тем вечером Малфой так и не вернулся в Общую гостиную Слизерина.       Панси отвела его в Больничное крыло и отдала прямо в руки мадам Помфри, игнорируя при этом всё его недовольство. Драко так и не удалось убедить подругу в том, что с ним все нормально; наученную горьким опытом Панси было не обмануть. Она оставила его только перед самым отбоем, и даже тогда взяла с него обещание никуда не сбегать. Драко недовольно пыхтел и дулся, но всё же пообещал никуда не уходить из Больничного крыла. В таких ситуациях спорить с Панси было бесполезно.       А потом, всего через три минуты после ухода Панси, в Больничное крыло притащили Поттера.       Драко тут же затих и притворился, что спит. Впрочем, это оказалось лишним, гриффиндорцы совсем не замечали происходящего вокруг. Их волновал только бессознательный Поттер, которого они еле-еле волокли в три пары рук — двое Уизли и Грейнджер. Сгрузив пострадавшего на кровать, они тут же разделились: Уизли убежал за Помфри, а Грейнджер с его сестрицей остались сторожить героя. Хотя куда бы он делся в таком-то состоянии…       Вокруг кровати Поттера было тихо-тихо. До слуха Драко доносилось разве что усталое пыхтение Гермионы и всхлипы Уизли, больше испуганные, чем взволнованные.       Драко аккуратно приоткрыл один глаз. Ширма между их постелями была отодвинута, и он очень хорошо видел и девушек, и самого Поттера, бледного, бессознательного. Его правая рука свисала с кровати, и Драко отчетливо видел стекающую вниз по пальцам кровь.       Зрелище было жутким. Даже Драко проняло, хотя его психика была устойчива к подобным вещам. Однако такой резкий контраст с дневным Поттером, странноватым, спящим на ходу, но живым и целым, и вот этим телом на кровати, пугал до дрожи.       А самое удивительное… Драко даже предположить не мог, что же произошло. Да, герой выглядел откровенно плохо весь день, вёл себя как умалишенный (в отношении Драко точно), но никак не походил на человека, готового свалиться в обморок в любую минуту.       Из размышлений Драко вырвал голос Грейнджер. Она говорила негромко, но сурово. От холода в её голосе по спине Драко пробежала стая мурашек.       — Ну и зачем?       В её голосе было столько осуждения, что Драко на миг решил, что она обращается к нему. Но Грейнджер говорила, в упор глядя на Уизли, которая тут же прекратила всхлипывать. Тут до Малфоя дошло — что бы не случилось с Поттером, мелкая Уизли сыграла в этом не последнюю роль       — Что прости? — Голос Джиневры звучал совсем не так, как ожидал Драко. Вместо волнительного тона и переживаний звучало напряжение. Она будто бы готовилась отбиваться.       «И совсем никакого сочувствия к Поттеру. Ну надо же!»       — Рубашка. — Гермиона на секунду замолчала, выжидательно смотря на Джинни, будто ждала, что она сама признается. Но Уизли упорно молчала. Гермиона тяжело вздохнула и продолжила. — Это ведь не ты сделала. Ты младше, ты не участвуешь в «поиске», ты не его пара. Вы никак не связаны, а нет связи — нет и красной рубашки.       — Я не собираюсь отдавать Гарри какой-то «предназначенной» ему дуре! Весь этот «поиск» — ерунда полная!       — Как ты можешь такое говорить? Гарри чуть не умер из-за твоей лжи! Джинни, у тебя нет права решать его судьбу.       — Я не уступлю его никому, ясно тебе? Рон прав — у нас с Гарри любовь, а значит, никакая «судьба» не посмеет встать между нами. Он только мой!       Последние слова Джиневры растворились в грохоте открывающихся дверей и топоте ног мадам Помфри. Она пронеслась мимо Драко и девушек и, словно большая птица, склонилась над Гарри. В этот же миг ширма сдвинулось с места и скрыла всех четверых от взгляда Драко.       И пока по ту сторону «ограды» кипела жизнь, Малфой, надёжно спрятавшись под одеялом, чувствовал, как у него конечности сводит от ужаса.       Уизли соврала Поттеру о рубашке.       Красной рубашке.       Это всё было так странно… Особенно для Драко. Дело в том, что всего пару часов назад, во время того нелепого происшествия с Поттером на обеде, Малфой в шутку подумал о том, как было бы здорово «наколдовать» своему предполагаемому партнёру-гриффиндорцу красную рубашку. Какого-нибудь красивого алого оттенка, чтобы подходила к синякам под глазами. И, к тому же, жутко бесила.       Драко думал о том, как было бы забавно увидеть свою родственную душу в этой рубашке — единственной чистой, а потому не оставляющей выбора. И тогда Драко сразу бы нашёл его в толпе, подошёл к своему партнёру, и со всей вселенской любовью всадил бы ему кулак прямо между глаз.       За все бессонные ночи. Разом.       Как много людей желали одарить своих партнёров новыми рубашками, причём одновременно? Как много среди них любителей красного цвета?       Как много среди них людей, чьим потенциальным партнёром может быть Поттер?       Был ли среди них сам Драко?       Вокруг было тихо. Драко настолько забылся в собственных переживаниях и боли, что не заметил, как ушла Помфри, как вслед за ней покинули Поттера и девушки, оставив друга с перебинтованным запястьем лежать на больничной кровати. Они остались в Больничном крыле совсем одни; в темноте и покое.       Уходя, Помфри сдвинула ширму, и теперь Драко снова мог видеть Поттера. Он уже не казался таким бледным; и хоть в лунном свете мало что можно было разглядеть, но по тому, как выровнялось его дыхание, всё становилось вполне очевидным.       Поттер спал, перебинтованный, накачанный зельями, успокоенный, а Драко всё вертелся и никак не мог улечься; подушка казалась неудобной и какой-то слишком горячей, одеяло давило, душило его. Драко пытался скинуть его, но тут же замерз. Спокойно уснуть мешал и нарастающий гул в голове; действие обезболивающего, которое дала ему Помфри, почти прошло, а получить нового он не мог. Любой поворот, каждое шевеление отдавало болью; Драко совсем не мог найти удобного положения для сна.       Наконец, спустя долгие минуты мучений, Драко смог улечься так, чтобы голова, которая всё ещё гудела, не переставая, не особо его донимала. Усталость тут же накатила волной; Малфой закрыл глаза, наконец успокаиваясь. Нужно было как можно быстрее уснуть, через боль, через жжение в душе. Тем более, что его партнёр, казалось, впервые за эти недели не мучился от бессонницы и постоянного беспокойства.       «Если это окажется Поттер…»       Додумать мысль Драко не успел; гул в голове усилился и Малфой, поморщившись, перевернулся на другой бок. Уже не было сил думать, не было сил «страдать». Драко так устал, что ему понадобилось всего пару секунд, чтобы уснуть под тихое сопение Поттера на соседней койке.       Последней мыслью, невольно проскочившей в сознании, была надежда на скорое прекращение этого кошмара. Было бы чудесно, продлись боль где-то с недельку, или, скажем, всего пару дней.       Что ж, к пятому курсу Драко стоило усвоить, что жизнь, а лучше судьба (что там ещё может за это отвечать) — та ещё неверная скотина. К тому же ещё неблагодарная. Боль не ушла ни через день, ни через неделю.       Она не оставляла Драко три чертовых месяца.       

***

      Драко оказался чертовски прав в своих предположениях, когда думал о билете в Ад от своего партнёра. Потому что октябрь пятого курса как-то иначе, кроме как Адом, назвать было сложно.       Сначала всё шло довольно неплохо. Помфри отпустила Драко на следующий же день, напоив перед этим обезболивающим и посоветовав как можно быстрее найти своего соулмейта.       — Ваши симптомы, мистер Малфой, схожи с односторонним разрывом связи. Ваш партнёр наверняка истратил все свои «шансы», и теперь всё только в ваших руках. Вы понимаете?       Драко понимал, а потому легко согласился с целительницей и покинул Больничное крыло в приподнятом настроении. Гул в голове поутих, как и жжение в душе. Даже мысли о партнёре не вызывали привычных болей, и Драко, воодушевлённый, отправился в библиотеку. Поступок очевидный и банальный, от «искателей» там, обычно, не протолкнуться, но, а что ещё делать? Не домой же писать, в самом деле…       В Мэноре о его проблемах с поиском пары ничего не знали. Драко справедливо полагал, что родителям и без него хватает забот; даже письма из дома, и те потеряли привычную теплоту. Драко сначала обижался, но потом, с появлением собственных проблем, понял причины родительского поведения, и в какой-то степени перенял, хоть и с неохотой, некоторые их «приемы» общения.       Люциус с Нарциссой верили, что у их сына всё хорошо. Большего Драко было не нужно.       К слову, спокойствие Драко продлилось всего два дня. За это время он успел, разве что взять нужные книги в библиотеке и отоспаться. «Обманутый» обезболивающими зельями, Малфой был уверен, что у него очень много времени на «поиск». Времени спокойного и отчасти безмятежного.       Как же он ошибался.       Сначала вернулась бессонница. Соулмейт Драко, по всей видимости, перестал пить зелья для улучшения сна и снова начал видеть кошмары; однако на Малфоя они оказывали не такое сильное воздействие, как раньше. По всей видимости «надорванная» с одной стороны связь не позволяла всему потоку эмоций партнёра прорваться к Драко. Малфой даже обрадовался этому; при таком раскладе решить проблемы со сном будет достаточно просто.       Чего не скажешь о проблемах с болью.       Гул в голове и жжение в душе не оставляли Драко ни на минуту. Но, прожив в таком состоянии неделю, Драко научился не только глушить их с помощью зелий, но и полностью игнорировать её. Он настолько свыкся с их присутствием в своей жизни, что просто перестал обращать на их существование внимание. Жжение и гул стали для Малфоя чем-то вроде тех вещей, которые, так то, не особо мешают, но от которых неудержимо хочется избавится.       В тот единственный раз, когда Малфой решился обратится с этим к мадам Помфри, она даже не стала его осматривать. Выслушав его жалобы, целительница успокоила Драко, сказав, что для людей с частично оборванной связью подобные ощущения — норма. Мол, стоило продолжать пить зелья и учиться с этим жить. После того, как партнер будет найден, всё пройдет. И Драко поверил ей, смирился с тем, что постоянно ноющее тело и больная душа станут его «нормой» на ближайшие месяцы.       Однако чудовищный приступ боли, настигший Драко через пару ночей после приёма, никак нельзя было отнести к «норме».       Он разбудил Драко посреди ночи, и был настолько неожиданным и сильным, что Малфой от испуга решил, что умирает.       А что ещё можно ожидать от человека, который просыпается от того, что ему нечем дышать?       Голову ломило, виски сжимало. Драко не мог нормально вдохнуть, воздух урывками поступал в легкие. Малфой, ужасно испуганный, рефлекторно дернул руками, в попытках дотянутся до головы, но от первого же движения запястья сжало с такой силой, что Драко невольно прикусил губу от боли. Их как-будто сжимали чужие руки, сильные, смертельные.       Драко в панике выгнулся на кровати и почувствовал, что не может оторвать руки от простыни; стало совсем уж страшно. Паника накатывала волнами; Малфою хотелось кричать, в уголках глаз собирались первые слезы.       Запястья резко отпустило. Драко рухнул на постель, простынь под ним колыхнулась, одеяло окончательно упало на пол. Ногам стало холодно, и это слегка отрезвило. Паника схлынула, дыхание постепенно пришло в норму.       Драко плохо соображал. Голова по-прежнему болела, перед глазами все плыло. Малфой, всё ещё тяжело дыша, поднял руки к лицу, пытаясь уловить мутным взглядом очертания собственных запястий. Он ничего не видел, но показалось, будто по светлой коже расползались жуткие синяки.       В этот момент невидимые «руки» вернулись. Они появились неожиданно и сжали теперь не запястья, а схватились за горло. Руки сдавили его с такой силой, что Драко вновь стало нечем дышать; он судорожно задергался, пытаясь сбросить с себя невидимого убийцу, и сам схватился за свое горло, пытаясь вцепиться за чужие руки. Но пальцы не ощущали там ничего, только собственную кожу. Ощущения никак не совпадали с реальностью, мозг в безостановочно «кипящей» голове не справлялся со столькими противоречиями. Драко будто в миг сошел с ума; боль, удушье, тошнота, жёлтые вспышки под веками — всё смешалось в одну воронку, которая безостановочно тащила его за собой, в бездну.       В бессознательное ничто.       

      ***

      — Я не пойду к мадам Помфри.       Синяки всё же появились. Не то, чтобы Драко ждал их или что-такое, но, проснувшись утром, он было решил, что ночной приступ ему просто приснился.В этаком изощренном кошмаре.       Но собственное отражение в зеркале доказывало обратное.       Вся шея Драко была покрыта синяками, подозрительно напоминающими человеческие ладони. Мерзкие сине-фиолетовые метки ярко горели на его коже и заставляли сердце замирать в испуге. Они покрывали и запястья, ровно в тех местах, где за них схватился «призрак». В довершении всего, синяки жутко болели, ныли при малейшем движении, и, что самое неприятное, не поддавались никакому лечению; Драко перепробовал несколько лечебных мазей из числа тех, что привозил с собой из дома, даже выпил привычное обезболивающее. Ничего из этого не смогло решить его проблему.       Скрыть их, как оказалось, тоже было невозможно. Синяки то и дело «выскальзывали» из-под воротника и рукавов рубашки; отчаявшись после множества попыток, Драко просто понадеялся на то, что их никто не заметит.       Разумеется, все заметили. Как будто когда-то было иначе.       — Как это не пойдёшь?! — в голосе Забини беспокойство смешалось с искренним негодованием. — Драко, у тебя был приступ, ты весь в-пятнышку от синяков и еле стоишь на ногах от боли! Ты и за меньшее готов был оказаться у Помфри.       — Да, Драко, он прав. — Панси взяла Драко за руку и аккуратно, почти ласково провела пальцем по синяку. От резкой боли Драко аж подскочил на месте.       — Что ты творишь?!       — Прости, проверяла твоё состояние. — Панси виновато улыбнулась. — Ты должен пойти в Больничное крыло. Тебе же совсем плохо!       — Со мной всё нормально!       От собственного крика голова взорвалась болью; Драко весь как-то резко сжался, и, выдернув руку из ладоней Панси, с силой сжал виски. Будто пытался её остановить.       Сознание вспыхнуло жёлтым.       К горлу подступила тошнота.       — Лжец. — Блейз положил руку на спину Драко, ласково погладил. -Ты чертов лжец, Драко Малфой.       И Драко, как ни странно, совсем не хотел с ним спорить.

***

      Ночные приступы боли стали такой же частью жизни Драко, какой были и головные боли; во всем этом было мало приятного, во многом потому, что сам Малфой никак не мог это контролировать. И предсказать.       Приступы настигали неожиданно. В их появлении не было никакой логики; перерывы могли длиться одну, две ночи, а порой и не наступали вовсе. Такие ночи становились самыми ужасными, всё же старые «следы» не успевали отболеть, как по ним снова проходились с чудовищной силой, принося ещё больше страданий.       Было больно. Ужасно. И не только физически; душа тоже ныла, не прекращая. И если в самом начале боль от синяков можно было приглушить зельями, хоть немного, то вот постоянное жжение в груди никуда не исчезло.       Теперь то Драко понял, что прежний приглушённый гул в голове был сущей мелочью. Потому что если старые симптомы получалось игнорировать, то синяки настойчиво напоминали о себе. Они постоянно были на виду; через пару приступов с шеи и запястий они поползли выше, на предплечья и лицо. В одну из таких ночей Малфой проснулся от того, что «Призрак» сильно укусил его за щеку. От воплей Малфоя подскочили его соседи по спальне; Забини после этого окончательно убедился в необходимости похода к Помфри и чуть ли не силком тащил туда Драко. Но тот, упорствовал, отбивался от настойчивых уговоров, даже сбегал от своих друзей. Драко уже не доверял Помфри; в прошлые разы она убеждала его в том, что все нормально. И что с ним стало теперь?!       При первой же возможности Драко написал письмо домой. Малфой ни словом не обмолвился о том, что с ним происходит, но попросил родителей прислать ему пару тёплых кофт с высоким воротом. Просьба не должна была показаться странной; декабрь приближался, ночи становились все холоднее, а слизеринцы, как известно, страдали от этого больше всех; подземелья сложно было назвать подходящим для зимовки местом. Как Драко и предполагал, у родителей не возникло лишних вопросов. Через пару дней филин притащил Драко объёмный свёрток с одеждой; теперь прятать синяки стало намного проще. Правда, ворот неприятно давил на шею, особенно после особо сильных приступов, но Малфой был готов с этим мириться. После того, как он стал прятать синяки, сокурсники перестали на него пялиться. Разумеется, они все знали, что скрывается за воротом и длинными рукавами, но теперь, когда рассматривать, в сущности, было нечего, интерес как-то незаметно поутих.       Общее состояние начало ухудшаться к концу октября; обезболивающие перестали помогать. Их действие ослаблялось постепенно, Драко даже не сразу это заметил. А когда заметил… Сделать уже ничего было нельзя.       К тому же, сами флаконы заканчивались. Получить их от Помфри Драко мог, но не хотел (визит в Больничное крыло означал кучу вопросов и возмущений), а попросить обезболивающее из дома значило раскрыть все карты, что тоже не было фактическим решением проблемы. Благо, у него были друзья. Панси обещала помогать ему и доставать зелья столько, сколько потребуется, хотя сам Драко уже сомневался в том, что это действительно будет необходимо; дела его шли все хуже с каждым днём.       По самым смелым подсчётам, нормально функционировать Драко сможет где-то до конца ноября. С приходом зимы зелья совсем перестанут помогать, а боль станет невозможно игнорировать. Сохранить трезвость ума в таком состоянии будет очень сложно, а значит браться за решения своих проблем нужно было прямо сейчас. По крайней мере… постараться.       Что ж, решение у его проблемы было только одно — как можно быстрее отыскать своего партнёра. Причём сделать это нужно было до наступления Рождества; на праздники практически все ученики разъедутся по домам, а значит у Драко просто не останется и шанса. Сам он домой точно не поедет, но вот его партнёр, вероятно, не останется в школе.       А ждать конца каникул Драко просто не сможет. У него не было уверенности в том, что очередной приступ его не убьёт; «невидимка» не только кусал Драко, но и душил, причём второе происходило всё чаще и чаще. Сейчас у него хотя-бы был Блейз. Напуганный происходящим с другом, он спал беспокойно и подскакивал от малейшего хрипа, а потому помогал Драко быстрее отойти от последствий очередного «происшествия».       Но на Рождество Блейза не будет. И Драко останется совсем один.       Если не найдёт своего соулмейта, конечно.       Перспектива борьбы за собственную жизнь вытащила Драко из амёбного состояния. Он обнаружил в себе запас сил, о котором раньше и не подозревал и с каким-то маниакальным рвением взялся за книги, которые достал в библиотеке ещё в начале октября. Шокированный происходящим, он забросил тома подальше и не вспоминал о них целый месяц, но сейчас они пришлись как нельзя кстати. Где, если не в книгах, искать ответы на все свои вопросы?       К тому же, Малфою нужно было быть максимально осторожным; малейшая ошибка могла стоить ему здоровья. Единственное, чему Драко был рад в сложившейся ситуации — он так и не потратил ни один из трёх шансов. Сложись все по-другому, у него совсем не было бы права на ошибку, а так появлялась небольшая свобода действий. В теории, он мог предполагать, не особо опасаясь за собственную жизнь, но на практике всё выходило не так радужно и прекрасно; в одной из принесённых книг Драко вычитал, что даже в таком состоянии ошибка приводила к сильнейшему приступу боли. И если «стена», когда-то упавшая на Панси, её всего лишь оглушила, то Драко она наверняка бы похоронила.       Со всеми вселенскими почестями.       Хотя с другой стороны, даже ошибись он один раз, у него все ещё будет возможность попробовать снова. Сразу после того, как его, бедного, откачают.       Если вообще откачают.       В общем, Малфой решил, что прежде чем будет кидаться в омут с головой, обеспечит себя максимумом информации. И узнает всё, что только сможет за оставшиеся несколько недель.

***

      Чёрные кресты на запястье смотрелись ужасно.       Как бы Гарри не отвлекал себя от тяжёлых мыслей, взгляд его неизменно возвращался к ним — трём гладким «меткам» на коже, единственным свидетелем его фатальной ошибки.       Ошибки, которая, как бы он не храбрился, чертовски сильно его напугала.       На самом деле Гарри даже не сразу понял, что случилось; он проснулся в Больничном крыле после, кажется, первой спокойной ночи в этом году, в полном одиночестве и без единого воспоминания о прошлом вечере в голове. Было слишком спокойно, мир слегка кружился, но не более того.       Было странно-хорошо, так хорошо, как не было уже многие месяцы. Гарри даже обрадовался. Правда, ненадолго.       Потому что через минуту в Больничное крыло влетела мадам Помфри, и мир Гарри рухнул.       Как оказалось, он совершенно глупым образом потерял связь со своим соулмейтом. Целительница объяснила, что Гарри истратил все свои возможные «шансы» и этим надорвал «нить», связывающую его душу с партнёром. Гарри чувствовал этот надрыв; в груди постоянно кололо и ныло. Стало как-то тоскливо, вся радость мигом испарилась, оставив после себя пустоту.       Воспоминания о прошлом вечере так и не вернулись; единственное, что отчетливо отпечаталось в его сознании — красная рубашка. И яркий свет девичьих глаз.       Глаз Джинни Уизли.       По спине от одного только образа пробежал табун мурашек.       С чего бы это?       Гарри думал об этом весь день. Помфри никого к нему не пускала, ссылаясь на необходимый для больного покой; Гарри целый день провалялся в постели, наслаждаясь полным одиночеством и безостановочно размышляя. Он не знал толком, что теперь делать со своей жизнью. Она чертовски быстро изменилась, причём кардинально; привычное волнение от наличия связи теперь сменилось на беспокойство от её разрушения. Поттер чувствовал себя оторванным от мира… пока он лежит тут, с тремя крестами на запястье, за дверью Больничного крыла такие же как он студенты, ищут своих родственных душ.       Они наслаждались «поиском», а Гарри теперь был этого лишён. По собственной глупости.       На следующий день Помфри сочла его состояние удовлетворительным и отпустила из Больничного крыла. Гарри и шагу не успел сделать от дверей, как попал в объятия Джинни Уизли; она повисла на нём, крепко обняв шею руками и заливисто смеясь. Гарри смотрел на неё, её бурную радость, а в душе кололо всё сильнее и сильнее. Поттер не мог найти этому объективных причин; Помфри так толком ничего ему и не объяснила, а к Гермионе Джинни его почему-то не пускала. Она, казалось, с самого его выздоровления не покидал его больше ни на минуту, и странное дело, всякий раз, когда Гарри видел Гермиону пытался подойти к ней, Уизли появлялась рядом и уводила его как можно дальше.       И Гарри шёл за ней. И всё никак толком не мог осознать, что происходит с его жизнью.       Всё было сумбурно, непонятно и так странно! На него больше никто не смотрел; новость том, что Гарри Поттер потерял шанс найти свою пару, разлетелись по школе за пару дней, так что все потеряли к нему интерес. Гарри полагал, что это должно было его огорчить, но единственное, что Поттер чувствовал впоследствии — облегчение. Больше никто не пытался выловить его в коридорах, за ним не вели охоту, как в первые дни. Осталась только Джинни, которая искренне наслаждались тем, как обстояли дела. Она успешно избавилась от конкурентов, и, считай, получила героя в свое личное пользование. Гарри не чувствовал по этому поводу ровным счётом ничего. Он больше не видел смысла упираться. Своего соулмейта он всё равно больше искать не может, а Джинни он хотя бы нравился.       Поттер даже сказал об этих своих мыслях Рону; он оказался чуть ли не единственным человеком, от которого Джинни его не «оттаскивала».       — Ты уже ничего не можешь с этим сделать, Гарри. Шанс упущен; да и мне говорили, что если ты так вот отказываешься от своей пары, то она наверняка откажется от тебя в ответ. Особенно если он или она — чистокровка.       Последнее слово Рон произнёс особенно презрительно. Гарри точно знал, что дело не в его прямом значении, всё же Рон сам был чистокровным волшебником, но истинная причина ускользала; думать вообще было сложно, всё сознание будто бы было покрыто плотным туманом.       Гарри будто бы потерялся. И раз уж Уизли оказались единственными, кто готов был его вытащить, то почему бы и не принять руку помощи?       Так что Гарри поддался чарам малышки-Уизли и окунулся с головой в пучину отношений.       Очень странных отношений.       Сам Гарри не чувствовал в себе не то что любовь к Джинни, а даже возможность испытывать хоть что-то. Рон шутил, что друг, мол, находится в полусонном состоянии, и Гарри не мог с этим не согласиться. Уж что что, а разум точно спал, причём постоянно. Ни единого проблеска бодрости. Поэтому Поттер просто отдал себя в руки Джинни и позволял ей почти всё. Иногда он был способен на «сонный» протест, но она чаще отмахивалась со смехом, чем действительно его слушала. Она таскала его за собой, как собачку, не слушая возражений, липла везде, где только могла. Даже когда Амбридж, розовая жаба, ввела ограничения «для парочек», запретив им даже появляться рядом друг с другом, Джинни умудрялась не упускать его из виду и оставаться рядом. Гарри совсем не было от неё спасения. Да и он как-то не особо его искал.       Единственное, что ему и вправду хотелось — поговорить с Гермионой. Он постоянно ловил на себе её сочувствующий, грустный взгляд; когда сидел с Джинни у камина, когда ходил с ней по коридорам, когда прятался по углам. Особенно болезненно Гермиона выглядела, когда Уизли, будто специально на её глазах, целовала Гарри в щеку или хватала за запястья. Сам Поттер никогда на ласки не отвечал, разве что улыбался и обнимал Джинни. А та рада была чмокнуть своего героя, то в щеку, то в нос, обнять его за шею или схватить за руку. Будто боялась, что он сбежит.       И при этом каждый раз косилась на Гермиону. Гарри все хотел спросить, что между ними случилось такого, но Джинни каждый раз с успехом избегала этой темы, оставляя Поттера ни с чем.       И всё опять было не так. Прямо как до инцидента; прикосновения и поцелуи Джинни никак не находили отклика в его душе, тогда как самая слабая мысль о потерянном партнёре заставляла сердце гореть, а остатки связи жечь. Под веками в такие моменты вспыхивало красным, и Гарри вздрагивал от внутреннего ужаса и разочарования.       Жизнь, казалось, потеряла смысл. Мир вокруг окрасило красно-чёрным; ни одного по-настоящему светлого пятна в ней больше не было. Была назойливая, шумная Джинни, был поддерживающий сестру Рон; была учёба, от которой воротило, была Амбридж с её дурными правилами и порядками.       Был огонь камина, были быстрые, совсем не жгучие поцелуи в щёку. Была сонливость и боль.       Но не было радости. Не было света. Не было жизни как таковой. Не было Гермионы.       Не было Малфоя.       Ничего привычного. Ничего настоящего.       Гарри понимал это, но ничего не мог поделать; апатичное состояние, упадок духа и пучина отрицания не давали ему и шага в сторону сделать, а вера в окончательность «приговора» вселенной убивала даже намёк на протест.       Выхода из сложившейся ситуации просто не было.       Ну или так… Казалось?       В последствии Гарри думал о том, что, сложись все иначе, он бы так и остался с Джинни, не изменил ничего. У него попросту не возникло бы и идеи об этом. А если бы и появилась такая вот «мысль», он бы от неё отмахнулся, как от назойливой мухи.       Но все случилось, как случилось. «История» изменилась в первые дни декабря. Надежда упала на голову Гарри первыми снежинками, принесла с собой встречу с тем единственным «светлым пятном» в красно-чёрной пучине.       Принесла и заиграла яркими лучиками в платиновых волосах.

***

      Как Драко и предполагал, зелья перестали действовать с приходом зимы.       Боль накатила с двойной силой, тому же к гулу в голове добавилась и резь в глазах. Смотреть хоть куда-нибудь при свете солнца стало совсем больно, и Драко каждую доступную минуту проводил с закрытыми глазами. К тому же, его всего шатало, особенно по утрам; Блейз и Панси не отходили теперь от Малфоя ни на миг, готовые поймать друга в любую секунду. Поймать и утащить в Больничное крыло.       Синяки по-прежнему донимали, но теперь Драко обращал внимание, пожалуй, только на физическое неудобство; эстетическая сторона вопроса совершенно перестала его волновать. Если после первых приступов он из спальни не выходил, не прикрыв чем-нибудь шею и запястья, то сейчас забыться и надеть рубашку вместо привычной кофты или свитера стало чем-то обыденным. Всё равно к новым «разглядываниям» от сокурсников это не привело, а прочее Драко не особо беспокоило. Сейчас у него были другие заботы.       Много забот.       Драко потратил все доступное ему в прошлом время с максимальной пользой для себя настоящего; все книги, взятые в библиотеке, были прочитаны с рекордной скоростью. А полученные знания — обработаны с максимальной пользой, порой даже в ущерб учебе и жизни в целом. Драко откровенно «забивал» на часть домашней работы и «социальных обязанностей», и если вопрос с учёбой его хоть как-то беспокоил (но на фоне боли всё же не слишком сильно), то прочие активности вообще пропали из поля его интересов. Так, например, от Забини Драко узнал, что Амбридж (Драко отказывался воспринимать её хоть как-то, кроме как «нечто» за преподавательским столом) набирала какую-то там дружину для поддержания дисциплины.       Прежний Драко наверняка бы вступил в неё. Тем более, что это обещало некоторые привилегии.       Нынешний же Драко пожелал профессору медленно и с особыми мучениями утопиться где-нибудь. Потому что её дурацкие правила мешали ему с поиском пары.       Она делала всё возможное, чтобы максимально ограничить свободную жизнь учеников. Если в начале «поиска» Драко мог спокойно ходить и хоть пальцем тыкать в каждого в теории подходящего человека, то сейчас нельзя было и к подруге подойти так, чтобы не схлопотать какой-нибудь отработки. И, конечно же, Драко, итак замученного жизнью, это чудовищно бесило.       Приходилось осторожничать и активно соображать безостановочно гудящей головой. Сложно, но не… невозможно. Было.       Пока обезболивающие не отказали насовсем.       Жить совсем без зелий оказалось куда сложнее, чем со сколько-нибудь работающими; Малфоя хватило на три дня относительно «спокойной» жизни. Потом стало совсем плохо, и Блейз, уже не слушая никаких возражений, потащил Драко «за ручку» к Помфри. Тот даже не сопротивляться особо; сил ни на что уже не оставалось.       Тело не слушалось Драко; он шел за другом совершенно безвольно. Блейз тащил куда-то вперёд, значит и Драко следовал за ним, как можно быстрее перебирая ногами. Вздумай Забини оставить его посреди коридора, Драко бы встал, и даже не подумал бы двинуться с места.       Всё было совсем плохо.       Правда истинные масштаба этого «плохо» не оценил ни один из них.       Пока они шли по коридору, проблем не возникало. Пол хоть и был местами неровный, но все же споткнуться на пустом месте было сложно. К тому же Драко относился к тому типу людей, что даже в полуобморочном состоянии сохраняют грацию по меньшей мере белого лебедя, а потому Забини, хоть и волновался за друга, был практически уверен в том, что уж в собственных ногах он точно не запутается.       Драко же старался вообще ни о чем не думать. Он вслушивался в злобно ворчание своего друга — одну из ниточек, что связывала его с реальным миром, крепко держал его за руку и шёл.       Пока не почувствовал вдруг, что падает.       Это вышло совершенно случайно. Они спускались по лестнице и Драко, к своему несчастью, попал ногой в одну из её ловушек, совсем недалеко от очередного пролёта. В тот момент Малфой, уставший, прикрыл ноющие глаза и, разумеется, чертовски сильно перепугался, когда почувствовал, что его нога начала провалиться в ничто.       Драко взвизгнул так громко, что Блейз от неожиданности отпустил его руку. В тот то момент Драко и не удержался на ногах — резко дёрнулся, выскользнул из ловушки и, не сумев найти потерянного равновесия, упал вперёд, прямо на пол следующего пролёта.       Драко был готов к боли (очередная её капля не могла сделать общее его состояние хуже, чем оно уже было), к оглушающему удару головой … От встречи с холодным камнем нельзя было ожидать чего-то хорошего, поэтому измученный Малфой падал, даже не пытаясь хоть чем-то себе помочь       Каково же было его изумление, когда вместо холодного камня он упал на что-то… мягкое.       А вместо звонкого шлепка о камень и грохот падения услышал истошный вопль Джинни Уизли.       — Малфой?! Какого черта ты творишь???       Что он творит?! Как будто он планировал падать на кого-то с лестницы!       Кстати, на кого он упал-то?       Драко открыл глаза, чтобы… хотя бы посмотреть на этого человека! Возможно, встать с него и даже извиниться.       Но все слова вдруг застряли в горле; произнести хоть одно из них не было совершенно никакой возможности. А всё потому, что Драко… Потерялся.       Потонул в туманной зелени глаз.       Глаз Гарри Поттера.       По спине пробежал табун мурашек.       — Что он творит? За своей собачкой следила бы, Уизли! Какого черта вы встали посреди прохода?!       Драко лежал, не в силах пошевелиться. Голоса Блейза и рыжей звучали как будто на периферии — неуловимо далеко.       Поттер под ним тоже не двигался. Он, казалось, даже не дышал, настолько был неподвижен. Только глаза Поттера удивлённо расширились, зрачок дёрнулся, расплываясь по радужке чёрным пятном.       Удивительно.       Вдруг Драко почувствовал… странное. Ему было слишком хорошо, туман из головы будто бы испарился, он смотрел на Поттера, лежащего под ним, совершенно трезвым взглядом. Перед глазами ничего не плыло, и боль…       Боли не было.       С тела будто свалился многотонный груз; Малфой, перепуганный, дёрнулся, очнувшись, и попытался встать. Ему даже удалось (не без особого труда), собрать свои конечности в кучу и приподняться над Поттером, оперевшись на руки. Но дальше произошло событие совсем уж из ряда вон выходящее.       Поттер тоже зашевелился; но вместо того, чтобы оттолкнуть Драко, он обхватил его талию руками и притянул обратно. Малфой от неожиданности не сумел удержать себя, упал обратно на Поттера; тот охнул от боли, но Драко не отпустил, лишь сжал крепче. Глаза Поттера снова изменились. Когда Драко взглянул в них в первый раз, они были будто мутные, покрытые туманной дымкой. Сейчас же они светились яркой зеленью, такой привычной, такой удивительной.       Совершенно потрясающей.       И стало так чертовски хорошо; боль утекла из тела окончательно, Драко снова смог дышать. Напряжение испарилось, остались только волнение и смущение. Щеки, такие бледные последние месяцы, порозовели; в Драко будто влили живительную настойку. А самое удивительное — он не мог оторвать взгляда от Поттера, его глупого лица, растрёпанных волос, его шрама и оправы очков.       Ну и глаз, разумеется.       Драко был совершенно очарован. Пленен. Пойман. И из этой ловушки не было спасения.       Поттер под ним снова зашевелился; поднял правую руку и, о Мерлин, прикоснулся к волосам Драко. Они слегка отрасли за последние месяцы; Малфой перестал их стричь после того, как начались первые приступы, и сейчас они выглядели непривычно небрежно для него.       Но Поттера это, похоже, совсем не волновало. Не встретив особого сопротивления со стороны Малфоя, он, уже совсем не стесняясь, запустил ладонь в мягкие волосы Драко и ласково пропустил пряди сквозь пальцы.       Щеки Драко опалило красным.       Поттер улыбнулся.       — Ты чудесно выглядишь, когда не пытаешься зализывать их назад, знаешь… — Голос Поттера звучал непривычно тихо и так волнующе хрипло, что Малфой забыл, как дышать. Снова. — Тебе стоит их отращивать. Тебе бы пошло. По плечи, может?       Гарри улыбнулся, не прекращая при этом поглаживать Драко и перебирать его волосы ладонью.       А Драко мучительно краснел, не зная, как из этого выбраться. Они за всю жизнь почти что ни разу не поговорили нормально, а сейчас Поттер лежал под ним на полу и гладил его по голове, перебирал волосы… От прикосновений Поттера кожу покалывало, будто слегка прошибло током. Не больно, скорее волнительно.       И всё это было так мучительно приятно, что Драко совсем не хотел это останавливать. Он был готов пролежать тут с Гарри хоть всю свою жизнь. И плевать, что между ними нет сейчас ничего, кроме вражды и непонимания.       И удивительно нежных рук Поттера в волосах Драко.       Поттер смотрел на него так внимательно, будто в его серых глазах видел что-то важное и удивительное. Прямо как тогда, в теплицах, когда вдруг подошёл к нему, как тогда на обеде, когда пялился на него со своего места за гриффиндорским столом. И самое странное — Драко чувствовал себя так же, как в тот день. Так, как будто весь мир перестал существовать.       А Поттер тем временем оставил его волосы в покое и перешёл на щеку. Он явно не отдавал себе отчета в том, что делал; поглаживания были медленными, беспорядочными. Кожу под пальцами Поттера жгло. Каждое его прикосновение обжигало; Драко зашипел, пытаясь уйти от слишком настойчивого касания, и в этот момент из-под воротника выскользнул свежий, налитый кровью синяк.       Драко замер, испуганный. Хоть ему и удалось в некотором роде «избавиться» от переживаний по поводу внешнего вида синяков, но сейчас, лежа на Поттере, он осознавал, что не хочет, чтобы он их видел. Совсем не хочет. Объяснить своих порывов Драко не мог; многие в своём отношении к этому человеку оставалось непонятным и странным. Малфой поправил воротник рукой, не отрывая при этом взгляда от лежащего под ним парня. Лишь бы не заметил.       Но он заметил.       Должно быть, его выдало лицо; Драко совсем не контролировал своих эмоций. В сложившейся ситуации это было практически невозможно, поэтому Малфой даже не старался. Поэтому испуг или удивление, что бы то ни было, наверняка отразилось на его лице, а Поттер не открывал от него взгляда. Ни на секунду.       У Драко не было и шанса.       Поттер нахмурился; лицо его из заинтересованного превратилось в хмурое. Он убрал руку от щеки Драко, аккуратно схватил его за запястье и отвёл ладонь в сторону. Синяк оказался точно перед его глазами.       Синий. Яркий.       Такой гадкий.       Малфой поморщился, чувствуя, как душу захватывают волны стыда. Поттер не должен был этого видеть, не должен был прикасаться, но теперь изменить ничего уже было нельзя.       Шею пронзило болью; Драко дёрнул головой, пытаясь уйти от прикосновения, но Поттер уже убрал руку от синяка и теперь смотрел на Драко с таким непониманием, что он тут же забыл обо всех своих переживаниях.       Он ожидал от Поттера каких угодно эмоций, но только не такого. Он выглядел таким… сожалеющим; в его глазах буквально читалось желание задать вопрос обо всем, что Поттер только что увидел, но он молчал. Как будто его что-то останавливало.       Что-то странное, непостижимое.       — Малфой, черт возьми! Слезь с Гарри!       «Фантазия» Драко разрушилась, как карточный домик.       Особое чувство между ним и Поттером исчезло без следа, реальность безжалостно вытеснила и заняла его место. Время снова приняло прежнее течение; Драко только сейчас понял, что потерял счёт секундам. По ощущениям они с Поттером лежали на полу так долго, а в реальности прошло не больше какой-то минуты.       Кошмар.       Драко запаниковал. А кто же не будет паниковать в такой ситуации?! Малфой тут же подскочил с Поттера и отошёл на шаг назад. Чтобы наверняка.       Чтобы не оказаться совсем близко, когда Поттер надумает встать тоже.       А он, казалось, совсем не торопился. Поттер так и не поднялся на ноги; сел и схватился за голову руками. Он в целом выглядел как-то не очень хорошо, болезненно. Наблюдай он со стороны, Драко бы решил, что героя просто головой об пол хорошо приложил, аж до сотрясения.       Но Драко то упал вместе с ним, смотрел в его глаза… Растерянность Поттера, и то, как он оглядывался по сторонами походили эмоции, что свойственны только что проснувшемуся человеку. Так смотрят на мир, который неуловимо изменился за время долгого сна; когда люди и вещи вроде как знакомы, привычны, но странно изменены. Искажены.       Как будто из другой реальности.       — Мерлин, Драко, с тобой все хорошо? — Голос Блейза звучал обеспокоенно. Драко посмотрел на своего друга; тот выглядел непривычно рассерженным. Он явно был зол на Уизли; наверняка они с минуту стояли и ругались, пока Драко наслаждался компанией Поттера.       Наслаждался. Надо же, слово то какое…Подходящее.       — Я… да, хорошо. Во всяком случае, лучше, чем обычно.       Драко говорил с Блейзом, а сам косился на Поттера, наблюдал за тем, как Джинни, будто курица-наседка, скачет вокруг него, помогает встать, кроет Малфоя, не стесняясь, последними словами. Так привычно для бойкой малышки-Джинни. Так типично.       Но вот что точно не было типичным, так это реакция Поттера.       Драко не раз приходилось наблюдать, как они «миловались» весь последний месяц. Как Джинни обхаживала Поттера, как он ей отвечал. Поттер никогда не сопротивлялся Джинни и вёл себя скорее как безвольная кукла, чем как реальный человек. Ни капли протеста.       А сейчас он, обычно покорный, отшатнулся от неё. Джинни, не заметившая этого, протянула к нему руки, чтобы поправить воротник рубашки, а Поттер… Поттер мягко схватил её ладони и отстранил от себя.       А потом посмотрел на него. На Драко.       Всё тем же задумчивый взглядом.       Драко стало плохо.       Он схватил Блейза за от ворот мантии, развернулся и побежал. Побежал так, как не бегал никогда, не слушая при этом ни возмущений друга, ни собственных протестующих мыслей. Больничное крыло было забыто, всё перестало иметь хоть какое-то значение, кроме желания оказаться подальше от лестницы, от каменного пола, от Джинни Уизли.       Подальше от Гарри Поттера.       Он успокоился только тогда, когда оказался за портретом в факультетской гостиной. Привычное место остудило его пыл; тут он чувствовал себя в безопасности.       — Драко, твою мать! Что ты творишь вообще?! — Забини наконец освободился, выдрал свою мантию из цепких малфоевских пальцев.       — Ничего Блейз, ничего.       — Ты же больной ходишь, идиот! Куда ты рванул?       Действительно.       Боль так и не вернулась. Поттер прогнал её своим прикосновением, и Драко больше не чувствовал её. Только кожа горела, да саднили синяки. А гул в голове и ломота в костях исчезли. Как будто их и не было никогда.       Как странно.       Драко почувствовал острую необходимость в одиночестве. Ему срочно нужно было все обдумать, и без воплей Блейза и причитаний Панси (а она точно будет причитать! Вот только узнает о том, что произошло…). Поэтому он без сожаления бросил Забини одного в гостиной и заперся в спальне. Там не было ни души; все студенты проводили время вне факультетских комнат, так что Драко мог выкроить себе пару часов на одиночество.       Забини недолго сопел и возмущался под дверью; в конце концов запас гневных слов иссяк и Блейз предпочёл оставить Драко одного. Малфой же лёг на кровать и, наконец, закрыл глаза. Блаженная тишина обволакивала, ласкала сознание. Даже привычная уже желтизна казалась не такой тошнотворной, как обычно.       И в этот момент что-то произошло. Это чувство, ощущение было похоже на лёгкое дуновение прохладного ветерка; удивительно приятное.       И вместе с этим чертовски пугающее.       Драко аж подскочил на постели. Непонятное, пугающее чувство чего-то неправильного никуда не исчезло, наоборот, оно только усилилось, поднимая панику в душе. Драко показалось, что что-то в нем самом изменилось, стало совсем не так, как должно было быть. Но что конкретно это было он понять не мог; в спальне мальчиков не было ни одного зеркала. В смятении Малфой запустил ладонь в свои волосы, чтобы привычно растрепать их, но от одного прикосновения все стало ясно.       Отдернув руку, Драко полез в собственный чемодан. Там, на самом дне, лежало маленькое зеркало — подарок от матери. Одного взгляда в него оказалось достаточно; Драко тут же понял причину своего беспокойства. Его волосы, прежде привычно короткие, отросшие за прошедший месяц всего-то на пару сантиметров, теперь доходили ему до плеч.       «Ты чудесно выглядишь, когда не пытаешься зализывать их назад, знаешь…»       О нет…       «Тебе стоит их отращивать. Тебе бы пошло. По плечи, может?»       Твою мать.

***

      Гарри чувствовал себя странно.       И не так странно, как обычно. Последний месяц его состояние можно было описать как сонно-умирающее, сейчас же он как будто ожил. Проснулся.       Он бросил Джинни на лестнице; сбежал, даже не пытаясь придумать для этого объективной причины. Гарри просто чувствовал, что так будет правильно, что так нужно. Малфой, так неудачно упавший на него, своим прикосновением будто выдернул его обратно в реальность, и теперь Джинни, с присутствием которой в жизни он уже как месяц смирился, вдруг вновь стала совсем чужой и неправильной. Гарри не понимал себя; такое резкое, ничем не обоснованное «отвращение» к человеку он прежде никогда не испытывал.       Впрочем, как и тяги. Как к Малфою, например.       Малфой… Гарри вспоминал о том, как он убегал, схватив за мантию Забини, и думал о том, что, Мерлин ради, только что произошло. Ну правда, какого черта он ему наговорил, ещё и волосы эти… и глаза.       И синяки на шее и запястьях.       С Малфоем все было так сложно, и это самое «сложно» кроме откровенной паники ничего Гарри и не приносило. Он не мог понять сам себя, как бы не старался, и это пугало сильнее, чем самые страшные монстры в хогвартских тайниках.       Гарри срочно нужна была помощь. Теперь он был один; Джинни так и не побежала за ним, а Рона, его второго «стража», рядом не наблюдалось. Он стоял один посреди коридора, прислонившись к холодной стене, абсолютно свободный. Впервые за прошедший месяц.       Нужно было найти Гермиону. Срочно.

***

      Она сидела в дальнем углу библиотеки, в тишине и полном одиночестве. Свет в помещении из-за позднего времени уже был приглушен; лампа с рыжеватым огоньком ярко горела только над её столом. Гермиона читала, впрочем, как и всегда, и выглядела при этом столь несчастно, что у Гарри сжалось сердце от жалости и тоски. Он был одной из причин её печали, и теперь ему, «очнувшемуся», стало за это очень стыдно.       — Привет, Гермиона.       Она дёрнулась и посмотрела на него так, будто он кричал на неё, хотя Гарри говорил почти шепотом; при этом взгляд её был таким удивлённым, что ему стало даже…неловко.       «В моей жизни стало слишком много удивлённых взглядов…»       — Гарри?       Гермиона тоже говорила шепотом, даже тише, чем сам Гарри. Но из-за общей тишины в библиотеке он прекрасно её услышал, и голос подруги, в котором звучала искренняя радость, заставил его улыбнуться. Гарри отодвинул стул и сел напротив; Гермиона же отложила книгу, которую читала, даже не сделав закладки на последней странице — явный признак того, что она её, в общем-то, не так уж и сильно интересовала.       — Я так давно не видела, как ты улыбаешься.       — Прости меня, — Гарри опустил голову, смущённый. — Я был немного не в себе.       Гермиона ничего на это не ответила, только лишь ласково прикоснулась руками к его ладоням. Гарри, на самом деле, ждал от неё криков и осуждения — ссоры Гермионы и Рона невозможно было выкинуть из головы — но ничего подобного не произошло. Гарри медленно поднял взгляд на подругу; она даже не выглядела злой. Грусть ушла из её взгляда, и теперь она смотрела на него как-то очень понимающе, спокойно, будто ждала, когда он сам с ней заговорит.       — Не в себе это как-то слабо сказано, — Она осторожно перевернула руки Гарри ладонями вверх и обнажила внутреннюю сторону запястий. Черные кресты на одном из них показались из-под манжеты, все такие же ярко-чёрные, противные. Гермиона прикоснулась к ним; в голову отдало красным. — Что случилось, Гарри?       Гарри был готов ей возразить, сказать, что с ним ничего такого не случилось, но этот первый «порыв» пропал, растворился в очередном прикосновении подруги к меченому запястью. Красная пелена в голове не давала и шанса на очередную ложь. Гарри так устал за эти месяцы, и сейчас пред ним был реальный шанс все исправить, успокоить свою душу. И упускать его было бы настоящей глупостью.       Поэтому Гарри вздохнул, опустил взгляд на их соединённые руки и тихо начал свой рассказ.       Через пару часов Гарри сидел на своей кровати в спальне мальчиков, спрятавшись за плотным пологом, и смотрел на книгу в своих руках. Ту самую книгу с бесконечным количеством цветных магловских закладок, которую он когда-то уже читал, сидя под деревом на берегу Чёрного озера. Гермиона отдала ему её сразу после того, как Гарри закончил говорить.       «Тут ты найдёшь ответы на все свои вопросы, Гарри, — сказала она. — Что бы тебе не говорили Рон и Джинни… На самом деле, всё ещё можно исправить».       Гарри завидовал оптимизму Гермионы; прежде расстроенная, после рассказа Гарри она прям таки «загорелась», переполнилась волнением и каким-то слишком уж «ярким» энтузиазмом. Пробуждения её были так сильны, что Гарри еле удалось удержать подругу от ссоры с Джинни; узнав чуть больше о том, что происходило между Гарри и младшей Уизли, Гермиона дико рассердилась и на неё, и на её брата.       Гарри удержал подругу на месте, успокоил, однако был приятно удивлён её эмоциями. В душе стало так хорошо; чувство, что о нем действительно заботятся нельзя было ни с чем сравнить. Даже краснота из сознания схлынула, сбитая дружеским теплом, которое дарила ему Гермиона.       Теперь, уже спустя пару часов, боль снова возвращалась. Краснота застилала глаза, запястье пекло, но не так сильно, как раньше. Как до той встречи с Малфоем на лестнице.       Малфой… Он опять всплывал в голове, снова и снова. Думать о нем было мучительно; каждая мысль о его волосах и глазах отдавала ноющей болью в самое сердце и Гарри не мог найти этому причины. Про ту же Джинни думать было просто никак, ни одной эмоции и чувства, а Малфой поднимал в нём такую бурю, что от самого себя становилось жутко.       Что ж, Гарри рассчитывал найти этому объяснение. И оно, считай, было у него в руках; книга так и манила к себе, притягивала, будто предлагала себя прочесть. За пологом, совсем рядом, сопел Рон; больше ни одного звука не звучало в спальне гриффиндорцев.Обстановка для чтения самая благоприятная; «Люмос» ярко горел на кончике волшебной палочки, книга лежала на коленях, призывно сверкая цветными закладками. Гарри вздохнул, собрался с духом и открыл её на первой странице.       Что ж, это будет долгая ночь.

***

      На следующее утро Гарри проснулся другим человеком.       Он уснул буквально на час, перед самым рассветом. Под глазами залегли синяки, постоянно клонило в сон, но взгляд был необычайно живым, таким, каким он не бывал и после редких спокойных ночей без кошмаров. Гарри был необычайно сильно рад этому; душа пела, на сердце стало уж совсем легко. За ночь он, разумеется, прочёл не всю книгу, однако одолел каждую из глав, что отметила Гермиона; каждая цветная закладочка была «исследована» с особой тщательностью. И это дало свои плоды, теперь Поттер совершенно точно знал, что ему делать со своей жизнью. И партнёром, разумеется, тоже.       «На протяжении веков волшебники задавались одним лишь вопросом — а могут ли соулмейты, в конечном счёте, не быть вместе? «Наблюдения» за множеством волшебных пар показали, что подобный исход вполне возможен. Сейчас мы с уверенностью можем утверждать, что так или иначе «разделиться» соулмейты могут лишь в паре случаев, а именно при смерти одного из них, что на наш взгляд, довольно очевидно, потере контакта с одной из сторон во время «поиска» и добровольном отречении друг от друга. Важно отметить, что не все из них заканчиваются, по итогу, благополучно; так если при добровольном отказе все партнёры остаются живы, здоровы и относительно счастливы, то в двух других случаях последствия куда более тяжёлые. И если при смерти они ограничиваются лишь сильными душевными терзаниями, то при надрыве или окончательной потере связи всё куда сложнее. Игнорирование проблемы, односторонний категоричный отказ, наличие другого партнёра во время «поиска» могут привести к тому, что второй соулмейт из пары может свести счёты с жизнью от постоянной душевной и физической боли…»       Гарри одевался к завтраку, а само глаз не мог оторвать от собственного запястья с тремя чёрными метками-крестами. Месяц. Он месяц шатался по замку с Джинни, на веру приняв весь тот бред про «да он тоже от тебя отказался», и вместе с этим убивал свою половинку. Душил её собственным незнанием. Даже думать об этом было больно.       «Любопытным фактом можно считать и физическое проявление измены. Доподлинно известно, что измена одного партнёра проявляется следами на теле другого. Это могут быть как лёгкие синяки, так и гематомы, царапины и даже кровоточащие раны. Долгое время считалось, что на теле проявляются прикосновения партнёра к другим людям, мол, прикасаясь к чужаку ты ранишь свою душу, оттого любители изменить предпочитали не трогать случайных любовников, чтобы не обнаружить своего обмана. Но в последствии выяснилось, что всё это было огромным заблуждением. На самом деле следами появлялись лишь прикосновения чужака напрямую к телу изменяющего соулмейта. Так, например, когда любовница целовала изменщика в щеку, у его партнёра тут же расцветал синяк на том же самом месте. Факт очень неприятный, однако показательный; всегда можно узнать об измене и принять необходимые меры.       К тому же все эти «отметки» ужасно болезненны и их ничем нельзя вылечить. Сойдут они только тогда, когда второй из пары искренне раскается в содеянном или произойдёт взаимный отказ от партнёрства… »       Гарри прокручивал это в голове снова и снова и думал о том, что где-то сейчас ходит его пара, мучающаяся от синяков по всему телу. Бедная душа, страдающая только из-за того, что сам Поттер оказался редкостным идиотом.       — Гарри! — Голос Гермионы выдернул его из собственных невесёлых мыслей. — Ты идёшь?       — Конечно! — Поттер тут же выскочил на лестницу и помчался к подруге. Они пошли в Большой зал вместе, наслаждаясь компанией друг друга, навёрстывая упущенное за месяц. И Гарри чувствовал, что в этот момент душа его успокаивалась.       Всё будет хорошо.       В тот день Гарри впервые за все время почувствовал вкус еды. Аппетит в нем проснулся нешуточный; ему хотелось съесть, казалось, всё, до чего он мог дотянуться. Гермиона, обычно осуждавшая их с Роном за такое поведение, тут лишь радовалась за друга, всё же практически ничего не евший Гарри её очень пугал.       Рон, сидевший рядом, выглядел как-то нервно. Гарри совсем не был этому удивлен; как же, друг пришёл на завтрак на своих двоих, без вечного костыля в виде Джинни и сейчас, о чудо, ест, как здоровый человек! Поттер смотрел на то, как Уизли периодически косится на него и про себя усмехался; Гермиона рассказала ему о том, что случилось тем вечером — вечером, который он забыл. И теперь вся история с красной рубашкой и враньём Джинни стала ему понятна. И, на самом то деле как бы Гарри не злился на Джин (о, а он чертовски сильно злился), к Рону он испытывал те же чувства едва ли не в большем размере. Он всё понимал, Уизли просто хотел помочь сестре, но сам факт того, что Рон точно знал, как «поиск» работает, что Гарри, сдавшись на милость Джинни, убивает свою родственную душу, и сознательно ему лгал, не давал ему покоя. Но, несмотря на всё это, Гарри не сказал Уизли ни одного лишнего слова, даже пожелал Рону доброго утра и улыбнулся. Джинни же в Большом зале пока не наблюдалось.       Смех за слизеринским столом привлек внимание, невольно обратил на себя внимание многих студентов, в том числе и Гарри. Картина, открывшаяся им, и вправду была весьма забавна: там, посреди стола, в окружении своих друзей сидел Драко Малфой, с порозовевшими от смущения щеками и злым взглядом. Казалось, он выглядел как обычно: уже привычная кофта с высоким воротом, накинутая сверху школьная мантия. Но что-то в нем было не так, и Гарри, к своему стыду, не сразу понял, что именно. Но почти тут же осознание ударило в голову, и ему стоило огромных усилий, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица.       Волосы. Безупречные платиновые волосы Малфоя, обычно аккуратно стриженные, короткие, теперь доходили ему до плеч. Именно это, похоже, и было причиной смеха слизеринцев; Гарри наблюдал за тем, как Паркинсон с озорной улыбкой на губах пыталась заправить непривычно длинную прядь за аккуратное малфоевоское ухо, а он смущённый и злой, все пытался вырваться из её рук. Такой Малфой вызывал ещё большую бурю в душе, чем обычно; Гарри снова не мог оторвать от него взгляда. Драко будто гипнотизировал его, каждый чёртов раз, и если раньше Гарри «зависал» только тогда, когда они встречались взглядом, то сейчас для этого хватило только вида его фигуры, лица.       Резко ставших длинными волос.       Шум Большого зала затих для Гарри, который неотрывно следил за тем, как Малфой, совсем уже разозлённый, трансфигурировал яблоко в резинку и попытался собрать отросшие волосы в хвост. Они явно его раздражали, скорее всего с непривычки, и Гарри мог его понять; ещё вчера, когда Малфой лежал вместе с ним на полу лестничного пролёта, его волосы все ещё были короткими, а теперь…       Должно быть, соулмейт Малфоя вышел с ним на контакт. Впервые за столько дней.       «Одной из отличительных черт соулмейтов является тесный магический контакт. Во время непосредственного партнёрства он особенно заметен; партнёры получают возможность удваивать силу любых заклинаний, через особое взаимодействие. Так, например, некоторые пары во время колдовства держатся за руки или стоят, крепко прислонившись спинами друг к другу. Такая особая «связь» формируется ещё в самом начале и, что важно, помогает ускорить поиск своего человека. Особенность магического контакта в в период «поиска» состоит в том, что один партнёр при достаточно налаженной связи может изменять какую-либо незначительную деталь в своем соулмейте, например, окрашивать одежду, менять форму очков или длину волос. Среди молодого поколения до сих пор ходит легенда о волшебнике, который «нарисовал» своему партнеру на лбу красный крест, чтобы отыскать его; однако для подобного изменения контакт должен быть необычайно сильным, поэтому с тех времён фокус с крестом ещё никто не смог повторить.       Что же обеспечивает силу непосредственно контакта? Разумеется, эмоции. Чем сильнее эмоциональный фон «искателей», тем быстрее будет развиваться связь и тем крепче она станет. Окраска эмоций не важна; связь будет крепнуть одинаково быстро и от позитива, и от негатива. Простой закон вселенной. Многие маги-исследователи отмечают, что прежде чем выдвигать первые версии, стоит усилить связь между партнерами; в том случае, если один из них упустит все свои шансы, связь не распадется, а только лишь надорвется. Последствия от надрыва будут столь же неприятны, но есть в этом и плюсы: в случае сильного всплеска эмоций даже через надорванную связь можно повлиять на партнёра…»       Да… Теперь факты из книги всплывали в голове совершенно непроизвольно. Гарри аж вздрогнуло; раньше с ним такого никогда не случалось.       К тому же, в сознании неприятно копошилась мысль о собственных словах, сказанных Малфою вчера. «Тебе стоит их отращивать. Тебе бы пошло. По плечи, может?» — простая фраза, которую Гарри произнес просто так, поддавшись моменту, и вот теперь Малфой за одну ночь, причем явно не по своей воле, отрастил себе такие волосы? К тому же, волнение, которое Гарри испытывал от одного взгляда на него, ушедшие после прикосновений боль и сонливость… Слишком много совпадений на одного человека.       Но с Джинни было так же. Она тоже состояла из одних только «совпадений», а в итоге Гарри жестоко ошибся. Повторять этот «опыт» не хотелось, поэтому Гарри, несмотря на всё растущие подозрения, решил ничего не делать, только ждать.       И Гарри ждал; ждал и наблюдал за тем, как Драко, отмахиваясь от приставучих друзей, собирал отросшие волосы в маленький хвост; несколько прядей выбилось из причёски и слегка небрежно спало ему на лицо. Такой Драко выглядел совершенно очаровательно и по-особенному привлекательно.       От взгляда Гарри не укрылись и синяки — противные синие пятна, выскользнувшие из-под воротника кофты. Вчера он спросил у Малфоя, что это за отметки и не получил ответа, но после прочтения книги все стало предельно ясно.       Партнёр Драко ему изменял; и теперь, находясь на месте такого «неверного», Гарри чувствовал боль и стыд. Он сожалел о том, что некоторым людям, приходится переживать такие мучения из-за таких, как он; и хоть Гарри сотворил со своей парой такое неосознанно, чувство вины грызло его изнутри.       — Гляньте-ка, а партнёр Хорька то ему изменяет. Чудесно.       Голос Рона прозвучал как то слишком громко; Гарри тут же отвлёкся от наблюдения за Малфоем и повернулся к другу. Тот смотрел на слизеринский стол, протягивая сок из кубка, и выглядел при этом очень довольным. Будто радовался тому, что Малфою было плохо.       Гарри передёрнуло.       Гермионе, впрочем, сказанное им тоже не понравилось.       — Почему ты так говоришь, Рон?       — Почему, почему… — Рон поставил кубок на стол и повернулся к подруге. — Потому, Гермиона, что Малфою в пару достался самый настоящий придурок. Ещё больший гад, чем он сам. И он это заслужил, за всё то, что делал нам все эти пять лет.       Сознание Гарри возмущённо отозвалось на эти слова. На душе стало мерзко.       — Никто не заслуживает такого, Рон.       — В этом ты не прав, Гарри. Сволочь заслуживает сволочного отношения, всё справедливо и закономерно.       Гарри и не заметил, как разозлился. Гнев вскипел в его душе мгновенно; мерзкое чувство от жестоких слов Рона смешалось с собственным чувством вины — гремучая смесь, которую сложно сдерживать внутри себя.       — О, правда? А чем же я тогда заслужил ложь своих друзей?       Рон резко замолчал. Глаза его расширились, тело онемело; он смотрел на Гарри со смесью ужаса и неверия — слишком непривычные и странные эмоции для Уизли. Гарри понимал истинную суть происходящего, а потому не особо то и удивлялся, но другие… Со стороны это выглядело так невинно для Уизли, будто бы не он, а Гарри совершил нечто ужасное, и теперь признавался в этом всем и сразу. Поттер почувствовал себя снова четырнадцатилетним мальчиком, который только узнал, что его против воли вписали в потенциально смертельную игру; липкость чужих взглядов (а внимание на них обратили все сидящие рядом студенты) раздражала.       Рон, наконец, отмер, неровно оглянулся по сторонам и заговорил:       — О чём ты говоришь, Гарри?       — Гарри!       Крик Джинни не дал Гарри ответить. Она мчалась к ним от дверей Большого зала. Радостная, выспавшаяся, она полетела к ним и протянул к Гарри руки, чтобы обнять; он же отшатнулся от неё, уйдя от прикосновения. Джинни, однако, это ничуть не смутило.       — Ты вчера сбежал от меня! — В голосе её звучала обида. — Бросил меня одну!       Она снова протянула к нему руки и попыталась схватить его за запястья, но Гарри не позволил ей этого. Злость на пару с краснотой окончательно затопили его сознание, держать себя в руках стало просто невозможно.       Гарри выскочил из-за стола; от такого резкого движения Джинни отшатнулась.       Гриффиндорский стол мгновенно замолчал.       — Да что с тобой такое? Дай мне тебя обнять, Гарри!       — Нет.       Вокруг стало совсем тихо. Так тихо, как ещё ни разу не бывало. Гарри уже забыл о том, что сам вчера убеждал Гермиону не ссорится с Джинни; сейчас, после прошедшей ночи, все доводы казались настоящим бредом. Гнев был сильнее здравого смысла.       — Но… — Голос Джинни дрогнул. — Почему?       — Я думаю, ты прекрасно знаешь, почему. Уйди с дороги, Джин.        Гарри не стал ждать от неё ответа, обошёл девушку и как можно быстрее покинул Большой зал. Студенты снова зашумели после хлопка двери, явно потеряв интерес к происходящему. За преподавательским столом тоже поднялся шум; Амбридж вскочила со своего места и резво бросилась вслед за Гарри. Если она найдёт его, то проблем у Поттера существенно прибавится.       Джинни, расстроенная, села на освободившееся место за гриффиндорский столом. Она посмотрела сначала на своего брата, затем на Гермиону потерянным, ничего не понимающий взглядом. И если Рон проявлял хоть какие-то эмоции, что-то между растерянностью и злостью, то Гермиона, казалось, совсем не обратила на произошедшее внимания, продолжая спокойно завтракать.       — За что он так со мной? — Джинни всхлипнула.       Гермиона тут же потеряла над собой контроль, с силой приложив приборы о столешницу. Грохот от удара заставил обоих Уизли вздрогнуть.       — А то ты не знаешь?! Ты обманывала его, пользовалась тем, что ему было плохо и он не мог тебе возразить, а теперь хочешь любви до гроба? Что с вами обоими не так?       После этих слов Джинни всхлипнула снова, раз, другой, а затем, не выдержав, наконец разрыдалась.

***

      Такого сильного приступа гнева Драко не испытывал никогда в жизни.       Причём самое интересное во всем этом было то, что Малфой совершенно точно знал, что эти эмоции принадлежали не ему. Осознание этого было столь ярким, что Драко сначала растерялся; но потом, поняв, что именно происходит, безумно обрадовался. Он снова чувствовал своего партнёра, хоть и не так ярко, как можно было ожидать. Связь «работала» с перебоями, Драко чувствовал, как гнев партнёра то резко затихал, то разгорался с новой силой, но он был, и это, в сущности, всё, что имело значение. Ведь это значило, что они с партнёром ещё не совсем потеряли друг друга.       О том, что связь скорее надорвана, чем уничтожена, Драко подозревал уже давно. Об этом говорило многое: и воспоминания о той ночи в Больничном крыле, с которой всё и началось (чёртова красная рубашка), и синяки, которые продолжали стабильно появляться на его теле, да даже сентябрьская бессонница. Эмоции и чувства, которые они испытывали друг к другу в самом начале поиска, укрепил их связь слишком быстро; и если сначала Драко проклинал это, страдая от проблем со сном и постоянного раздражения, то сейчас был бесконечно благодарен. Единственное, что омрачало его радость — дотянуться до соулмейта все никак не получалось. Его партнёр будто впал в бесконечный сон; ни одного всплеска хоть каких-нибудь эмоций. Да и его личность для Малфоя была загадкой; подсказок новых не поступало, а проверять кого-то наобум он не решался. Так что Драко страдал от боли и мучился от собственной беспомощности и незнания.       До вчерашнего происшествия на лестнице.       Поттер. Поттер вздохнул в него жизнь одним прикосновением. Погладил по голове, сказал пару ласковых слов и снял всю боль, как по волшебству (хотя что в их мире делается без волшебства). Да ещё и волосы эти…       Ох, как Малфой с ними намучался вчера. Первый порыв отстричь их к чертям не увенчался успехом; Драко испробовал всё, начиная от заклинаний и заканчивая ножницами. Пряди резались легко, без особого труда, но сами волосы тут же отрастали обратно. В конце концов Малфой настриг волос на густой блондинистый парик, так много их было вокруг него на полу, но длина никуда не исчезла. От отчаяния ножницы выпали из рук; чёртова Магия не позволяла избавиться от «метки» соулмейта. И, видимо, не собиралась этого позволять, пока они друг друга не найдут.       Не то чтобы Драко уже как час не знал, кто именно был причиной всех его проблем.       Гарри чёртов Поттер. Мальчик, который родился, чтобы превратить жизнь Драко в Ад.       Малфой взглянул украдкой на свое запястье — то, которое сжимал в своей ладони Поттер. Синяки на нем выцвели, где-то совсем исчезли, тогда как в других местах отметины продолжали гореть гадкой синевой.       Сомнений не оставалось — Поттер был его родственной душой.       Когда же чёртова судьба перестанет над ним издеваться?       Боль вернулась к утру. «Лечение» прикосновениями, по всей видимости, имело краткосрочный эффект; Драко злился, но сделать с этим ничего не мог. Разве что только подойти к очкастой родственной душе и попросить обнять его ещё раз.       Как будто это было так просто. Поттер-то встречался с Джинни. Если безвольное «существование» так можно было назвать, конечно.       У Драко был только один план — дождаться, пока Джиневра оставит Поттера одного и утянуть для разговора. Украсть, окунуть головой в холодную воду, и только потом, когда он очнётся, поговорить.       Да.       Первый вариант «плана» включал в себя, правда, ещё удар по лицу, но Драко от этого отказался. Меньше крови, больше дела. Да и не был он настолько уж зол; всё-таки Поттер явно был не в себе последний месяц. Да и случайно подслушанный разговор в Больничном крыле не давал ему покоя. С Уизли сталось обмануть Поттера, так что винить во всем партнёра было бы чертовски глупо.       И недальновидно.       Так что да, у Драко был план, который он собирался как можно быстрее исполнить. Чтобы больше никого из них не мучить. Но сейчас он сидел, одолеваемый волнами чужого гнева, смотрел на то, как Поттер сбегал из Большого зала и понимал, что весь его план сейчас разрушился, как карточный домик.       Радость от того, что он чувствует своего придурка, перекрыла все разочарование от провала. Нужно было срочно что-то предпринять; Поттер точно скроется где-нибудь на целый день, если собачки Амбридж не выловят его раньше, а вместе с ним скроется и связь. Чем дальше уходил Поттер, тем чаще она прерывалась, так что Малфой отбросил все размышления на потом, закрыл глаза, окунувшись в жёлтое марево, и вцепился в чужие эмоции мёртвой хваткой.       — Драко? — Голос Панси звучал непривычно тихо, хотя подруга сидела совсем рядом. — Драко, что с тобой?       Он не ответил. Нужно было что-то изменить, что-то уже знакомое, чтобы не тратить много сил и времени, сделать все быстро и просто. Так, как уже бывало раньше.       Чёрный цвет полыхнул в привычной желтизне и Драко, удовлетворённый, «отпустил» связь. Она тут же пропала; Малфой больше не чувствовал чужого гнева. Поттер ушёл, спрятался, но Драко больше не волновался по этому поводу. Он не собирался искать его, сам выползет, когда посчитает нужным.       Главное, что «метка» от Малфоя теперь была с ним. И вот он неё мальчик-герой спрятаться никуда не сможет.       Панси трясла его за плечо, испуганная его молчанием. Драко глянул на неё с улыбкой, какой не было на его лице уже как с месяц.       — Всё хорошо, Панси. Всё хорошо.       Где-то за соседним столом заливалась слезами Джинни Уизли и ругались гриффиндорцы, где-то там неслась к выходу злая, противная жаба-Амбридж, но Драко это уже мало волновало. Он смотрел на Панси, на её неуверенную улыбку и понимал, что все, в общем то, налаживается.       Всё будет хорошо.

***

      Чёрная.       Гарри смотрел на себя в зеркало и не мог поверить своим глазам. Рубашка на нем чернела; тёмное пятно расползалось от воротника, постепенно покрывая всю ткань, цепляя даже пуговицы, перекрывая каждую потёртость и чернильное пятно. Гарри не мог оторвать от него взгляда; процесс пугал и завораживает одновременно.       Тем же вечером Гарри обнаружил, что почернели все его рубашки. Среди его вещей не осталось ни одной белой, даже та красная, которую Поттер со злости закинул на самое дно чемодана, изменилась. Гарри был очень удивлён и даже слегка напуган этим; всё же случись такое только с одной рубашкой, он бы списал это на случайное колдовство, какого-нибудь шутника, но все и сразу… такого же просто не бывает.       Впрочем… это всё ещё могла быть шутка. Или месть. Оставался ещё вариант с обычной краской; мало ли кто решил ему «отомстить» за скандал на завтраке; тем более Гарри не было в комнате весь день, провернуть такое было бы несложно. Так что Гарри взял пару рубашек и пошёл их отмывать, так, ради эксперимента.       Ни одна их них не была испачкана краской. Они почернели явно по волшебству, причём одновременно. На некоторых из них цвет заметно плешивил — явное свидетельство того, что заклинание было недостаточно сильным. Колдуй маг над каждой рубашкой отдельно, такого бы не случилось.       Гермиона подтвердила его догадки.       — Гарри, а ты не думаешь, что это может быть сигнал от твоей родственной души? — спросила Гермиона, в очередной раз взмахивая палочкой. На рубашке появлялось белое пятно (последствие заклинания отмены), но тут же затягивалось чернотой. От этих слов Поттер испытал чувство дежавю; подруга уже говорила ему эти слова в похожих обстоятельствах.       — Думаю, Гермиона. Не похоже на чью-то глупую шутку, правда?       — Правда. — Подруга убрала палочку в карман мантии. — Думаю, Гарри, тебе нужно носить эти рубашки без мантии. Чтобы твой соулмейт их заметил.       — Амбридж будет пилить за несоответствие «ученическим стандартам».       — Да кого она вообще волнует?       Бойкий голос подруги, полный искреннего возмущения, развеселили Гарри.       — И вправду, Гермиона. К черту её.       — К черту!       Гарри и вправду стал носить рубашки напоказ. Он больше не набрасывал сверху мантии, хоть без неё и было холодно. Гермиона показала ему парочку мощных согревающих, и теперь Поттер спасался только ими. К тому же, его грела компания; теперь, когда Джинни оставила его в покое, он проводил время с Гермионой, Невиллом и Луной, в шуме, тепле и радости. От их группы так и веяло счастьем, ведь среди них уже была пара нашедших друг друга соулмейтов. Невилл и Луна выглядели просто очаровательно. Отношения Гарри к чувствам истинных изменилось; наблюдая за ними, он теперь не отрицал, а лелеял в душе мечту о таком же счастье и тянулся к нему всем сердцем.       Он был в этом не одинок. Гермиона тоже не нашла свою пару, но делала всё для того, чтобы изменить это. Гарри постоянно видел, как подруга что-то упорно вычисляет и периодически «уходит в себя», прислушиваясь к собственной связи. Со стороны смотрелось пугающее, но Гарри искренне этим восхищался. Они постоянно болтали о «поиске» вечерами у камина; других «развлечений» у них не было. На факультете к Гарри относились все ещё с недоверием, а Рон, который раньше составлял им компанию, теперь из принципа их игнорировал. Обоих.       В один из вечеров Гарри спросил подругу о том, насколько хорошо работает её метод поиска, со всеми этими бесконечными вычислениями и медитациями. Гермиона сначала возмутилась, мол, он считает её методы полной ерундой, но потом успокоилась и ответила:       — На самом деле это очень действенная тактика, Гарри. Отлично помогает понять себя и своего партнёра.       — И как оно, и правда работает?       — Конечно! Вторая подсказка появится не раньше Рождества, а я уже и без неё совершенно точно знаю, что моя пара — очень эмоциональная девушка, которая злится из-за того, что постоянно мёрзнет. И ещё почему-то волнуется. Весь октябрь она чуть в панику не впадала, а сейчас её отпустило.       — Может, переживала за кого-то? — Гарри достал из своей сумки припасённое с ужина яблоко и протянул подруге. Она с благодарностью приняла его.       —Возможно. Хорошо, что она успокоилась. Мне порядком надоело пить успокаивающее по вечерам.       Гермиона искренне переживала за исход «поиска». Партнёр увлекал девушку не хуже какой-нибудь новой книги; она видела в нем неразгаданную загадку, этакую манящую тайну. И Гарри был искренне рад её в этом поддержать. Сам он не имел возможности «дотянуться» до своей пары; в день ссоры с Джинни он чувствовал своего партнёра, его радость, но лишь на короткое мгновение. Соулмейт использовал благоприятный момент, чтобы покрасить рубашки Гарри и исчез; больше связь не устанавливалась. На его предположение о том, что им просто не хватает сильного всплеска эмоций Гермиона ответила согласием, так что Поттер просто носил чёрные рубашки, светился в них перед всеми четырьмя факультетами, периодически бегал от Амбридж и её «псами» и ждал, когда его родственная душа выйдет с ним на контакт.       Ждать, впрочем, пришлось не особо долго. Где-то недели две.

***

      — Ты хотел меня видеть, Малфой?       Драко обернулся. В дверях пустого класса стоял Поттер. С его плеч лёгкой волной спадала мантия-невидимка. Малфой прищурился, чтобы рассмотреть его лучше; от боли в голове все плыло перед глазами.       — Хотел. Проходи, Поттер. Садись.       Драко ждал от Поттера хоть каких-то комментариев, привычных едких и грубых слов, но получил лишь молчание. Поттер вообще казался непривычно тихим и покорным, таким он был разве что с друзьями, но точно не с ним, Малфоем. На секунду в голову закралась мысль, мол, неужели, наконец, повзрослел? Но Драко отбросил её тут же. Всего пара месяцев прошло, для таких, как Поттер, это слишком малый срок.       Хотя кто бы говорил. Последние месяцы они вели себя друг с другом максимально странно. Драко вообще не понимал, почему все ещё ждал от Поттера какой-нибудь подлянки, всё же последние их «встречи» он был с ним довольно… мил. Наверное, просто по привычке.       За окном пестрил яркими красками зимний закат. По-хорошему им бы не тут сидеть, а проводить последние дни до рождественских каникул с друзьями в факультетских гостиных, но… Драко чувствовал, знал, что этот разговор нельзя было откладывать. Тянуть с этим дальше уже не было ни времени, ни сил.       Он подошёл к Поттеру через две недели, как только боль в голове стала уж совсем невыносимой. К прежним «показателям» она уже не вернулась, конечно, но после пары дней передышки даже такое терпеть оказалось сложно. К тому же, Рождество приближалось, и Поттера никак нельзя было отпускать из замка на каникулы; раз уж Драко нашёл в нем свою пару, то хотел использовать любую возможность, чтобы узнать партнёра лучше, и без лишнего внимания и шума вокруг.       Поэтому, уличив момент, Малфой собрался с духом и подошёл к Поттеру, чтобы поговорить.       Сначала Драко думал высказать Гарри все и сразу, но он почти сразу понял, что не сможет этого сделать. Поттер, вопреки его ожиданиям, не ходил один; после расставания с Джиневрой он все время проводит в компании своих друзей, не расставаясь с ними ни на минуту, а говорить о таких серьёзных вещах, как партнерство, перед лишними людьми совсем не хотелось.       Но отступать было поздно; Поттер обратил внимание на подошедшего к нему Драко, мало того, ещё и спросил, что ему от него надо. Просто стоять молча или убегать было бы глупо, а потому Малфой собрался с духом и позвал его поговорить. Вечером. В пустующий класс на третьем этаже.       И Поттер, что странно, согласился.       И вот теперь они были здесь. Драко, несчадно мерзнувший, с больной головой и плывущим миром перед глазами, и ничего не подозревающий Поттер в нелепой толстовке и с манией-невидимкой, чтоб её.       Поттер сел на парту рядом с Драко. Несчастный предмет мебели жалобно скрипнул, но парням, в общем то, было наплевать на это; в случае чего наготове всегда была парочка заклинаний.       Рождество приближалось стремительно. Двор замка и Запретный лес щедро заваливало снегом, а по коридорам и классам гуляли ветер и холод. Драко сидел, накинув тёплый свитер на рубашку, и жутко мерз. В тщетной попытке согреть ладони, он пытался натянуть на них вязаные рукава, и оттого казался сам себе самым нелепым человеком на планете.       Поттер рядом неловкого завозился, чем привлёк внимание Драко; Малфой обернулся к нему и удивлённо распахнул глаза: Гарри Поттер, этот чёртов золотой мальчик, сидел рядом с ним в серой толстовке, на два размера больше необходимого, и сосредоточенно вытаскивал из-под неё сложенный в несколько раз плед. Шерстяное «одеяло» казалось огромным. Драко следил за тем, как Поттер расправлял его, как плед тяжёлой волной спадал на пол, и никак не мог уложить это в своей голове.       — Ты… — Гарри (как же сложно было называть его Гарри, даже в собственной голове) не обратил на него никакого внимания. В душе Малфоя вихрем поднялось недовольство. — Поттер, ты что, притащил с собой чёртов плед?       — А то ты сам не видишь. Да твою ж! — Поттер встряхнул плед, наконец расправляя его.       Только сейчас Драко понял, насколько сильно на самом деле Поттер был раздражён. Его явно что-то очень беспокоило, и, судя по его поведению последние несколько недель, Драко вполне мог понять, что именно. Однако вымещать злость на пледе было так глупо и так по-гриффиндорски, что Драко был готов рассмеяться. О да, он бы здорово повеселился над этим, если бы ему самому не было так чертовски плохо.       Погруженный в свои мысли Драко как-то пропустил тот момент, когда Поттер, изловчившись, набросил край пледа ему на плечо. Шерсть неприятно кольнула шею, задев один из синяков. Драко аж подскочил от неожиданности.       — Ай! — от собственного крика голова разболелась ещё сильнее. — Ты чего творишь?       — Тебе же холодно. — Поттер посмотрел на Драко, как на идиота. Ему даже стало неловко. — Во всём замке холодрыга такая. Сиди уже.       На это Малфою ответить было нечего. Плед, так небрежно накинутый на плечи, необъяснимо быстро согревал, и даже зуд на шее вскоре перестал его волновать. Поттер сидел совсем рядом, и Драко поймал себя на мысли, что не может перестать им, укутанным с ним одним одеялом, любоваться.       Они молчали где-то с минуту. За окном валил снег, становилось всё темнее. Времени на разговор почти не оставалось; Драко почему-то ни на минуту не сомневался, что их таких, нерешительных и примерзших, обязательно выловит Миссис Норрис. Или Амбридж. От этих двух спасением не были никакие двери, разве что только те, что вели в родную гостиную.       Поттер рядом опять неловко завозился, парта заскрипела, отдавая в голову Драко острой болью. Не в силах сдержать собственных порывов, Малфой схватился за больную голову руками, надеясь, что Поттер этого не заметит. Ну или в крайнем случае проигнорирует.       Разумеется, ничего из этого он не сделал; вечно он внимательный и заботливый, когда это совсем не нужно.       — Совсем плохо, да?       От этого участливого, сочувствующего тона, стало так паршиво, что Драко захотелось Поттера придушить. Невзирая на последствия.       В конечном счёте Драко все же совладал с болью, но накопившаяся злость все же вырвалась наружу; Малфой просто не успел себя сдержать.       — Прекрати делать вид, что тебе не всё равно!       Поттер как-то резко отшатнулся, взгляд его из сочувствующего стал почти испуганным.       — Послушай, Драко, я… — В душе Малфоя что-то отозвалась на собственное имя. Что-то очень тёплое, приятное… особенное. Поттер на секунду замялся. - Послушай, я не имею ни малейшего понятия, зачем ты меня сюда позвал, и почему я уже как пару минут сижу тут в твоей компании. Мы сидим молча, Драко, мерзнем, при этом ты выглядишь так, будто сейчас же свалишься в обморок. Так что засунь свои возражения куда подальше и не пытайся даже обвинять меня в том, что мне, якобы, всё равно.       — С чего вдруг такое участие в моей жизни, Поттер?       — Не было бы причин, я бы не тащил с собой плед на двоих, Малфой. Перестань быть таким идиотом.       Драко вгляделся в нахмуренное лицо Поттера и усмехнулся. Тот даже рассерженным выглядел чертовски забавно.       Или ему так казалось… мало кто может адекватно воспринимать своего партнёра.       — Хорошо. — Малфой примирительно коснулся руки Гарри, той, которой он опирался на парту. От прикосновения по телу растеклось жгучее тепло, головная боль перестала так уж сильно его беспокоить. Облегчение было просто нереальным.       Поттер явно почувствовал что-то похожее: вздрогнул, попытался выдернуть руку, но не смог этого сделать; Драко крепче сжал запястье, не отпуская его от себя, при этом продолжая вглядываться в такое знакомое поттеровское лицо.       Силы постепенно наполняли его тело и Драко, наконец, почувствовал себя лучше. Мир перестал двоиться в глазах; наконец можно было спокойно начать разговор.       — Послушай, Поттер, я чего хотел-то… — Драко остановился, глубоко вздохнул (говорить об этом все ещё было безумно сложно). — Я хотел спросить, нашёл ли ты своего соулмейта?       Рука Поттера снова вздрогнула, видимо, от неожиданности. Он явно не ждал от Драко таких вопросов, да и тема, как оказалось, была для него не простой; Гарри как-то резко сник и отвёл взгляд от Малфоя, опустив голову.       Драко уже было решил, что задал неправильный вопрос, что Поттер будет молчать. Но нет, он заговорил — спокойно и очень тихо.       — Я не могу его найти. — Поттер протянул Драко вторую руку запястьем вверх, и Малфой увидел их — три жутких чёрных крестика. По спине пробежал холодок. Слова Панси тут же всплыли в сознании: «На меня как будто стена упала… Сплошное кровавое пятно».       Как же, должно быть, было больно потерять все сразу.       Тем временем Поттер продолжал:       — Я не знаю, почему тебе это говорю, но с тобой у меня все вечно не как с нормальными людьми, так что… ничего не теряю. — Он как-то совсем невесело вздохнул. — Я чувствовал себя плохо, почти не спал, не знал, куда деться от постоянного внимания других и… Поверил в откровенную ложь. Никого не слушал и всё потерял, по собственной глупости. Всё, что я могу сейчас — ждать, и я не уверен, что действительно дождусь.       Поттер замолчал, так и не подняв глаз на Малфоя. Во всей его фигуре читались сожаление и усталость; Драко, наконец, увидел нечто, скрытое ото всех остальных — истинные переживания Гарри Поттера. И его это совсем не обрадовало.       — А ты хочешь дождаться?       — Ты даже не представляешь, насколько.       Драко вздохнул и как-то очень грустно улыбнулся.       — О нет, Поттер, представляю.       Драко запустил ладонь в чёрные вихры, и чуть не отдёрнул руку, когда Поттер резко выпрямился, во все глаза глядя на него. Так шокировано и так забавно, что Драко не сумел сдержать смешка.       — Не смотри на меня так. Я со своим партнёром так намучился! Сначала он страдал от бессонницы и не давал мне спать, затем повёлся на ложь какой-то дуры, чуть не сведя меня этим в могилу, а потом, ты только подумай, шатался по всему замку в чёрных рубашках, наплевав на все школьные правила. Ну не идиот ли? А самое обидное в этом то, что я наблюдал и все никак… не мог заставить себя к нему подойти.       Выражение лица Поттера было непередаваемым.       Такого шока Драко не видел ещё ни у одного человека. На мгновение Малфой даже пожалел о том, что сказал; Поттер вообще перестал подавать хоть какие-то признаки жизни. Если бы не тяжёлое дыхание партнёра, Драко бы совсем испугался. Но это был лишь сильный шок, не более. К тому же, Драко всё ещё держал его руку, обхватив её за запястье. Чтобы хоть как-то привести его в чувство, Малфой сжал кисть сильнее. От резкой боли Поттер очнулся, вздрогнул всем телом и дёрнул руку на себя. Малфой не успел отпустить его; от резкого движения парта, наконец не выдержав, сломалась под ними и они оба свалились на пол, как были, закутанные в один плед. Благо, падать было невысоко, и они отделались малым. Особенно Драко, который снова, как и две недели назад, оказался на Поттере сверху. Тот аж застонал от боли и таки выдернул свое запястье из цепких малфоевских пальцев. Однако самого Драко спихивать с себя Поттер не спешил, наоборот, крепко обхватил его руками, прижимая к себе. Их глаза встретились, и снова, как уже не в первый раз бывало, они замерли, неотрывно глядя друг на друга.       Падение, кажется, отрезвило Гарри; первичный шок прошел, во взгляде появилась осознанность. Он внимательно смотрел на Драко, всё ещё крепко обнимая, и молчал. Драко не торопил его, ждал, когда Поттер совсем уж придет в себя.       Ему понадобилось на это пара секунд.       — Так значит… — Его голос звучал тихо и хрипло, будто он боролся с подступающими к горлу слезами. — Так значит, в чёрных рубашках…       Драко совсем расслабился; облегчённо вздохнул и уже по-настоящему улыбнулся Гарри.       — Да, в чёрных. Каждый чёртов день все эти две недели. И это хотя-бы практично, в отличие от того ужаса, что ты сделал с моими волосами!       — Твои волосы прекрасны.       Драко хотел было рассмеяться, но не стал; Поттер выглядел слишком серьезно.       — Ты, должно быть, шутишь.       — Нисколько. — Гарри прикоснулся рукой к его отросшим волосам. — Две недели глаз от тебя такого оторвать не могу.       Малфой вздохнул тяжело, потянулся руками к поттеровскому лицу, аккуратно стянул с него очки и положил рядом. Чтобы не мешались.       — Это будет сложно. — Голос Драко звучал серьезно, но Поттер в ответ на это лишь улыбнулся, продолжая перебирать его волосы.       — Я знаю.       — Партнёрство не означает мгновенную любовь до гроба.       — Знаю.       — Нам придется…       — Строить наши отношения с нуля, конечно, я всё это понимаю.       Драко аж задохнулся от возмущения.       — Не перебивай меня!       — Послушай. — Гарри успокаивающе погладил Малфоя по спине. — Я знаю, что нам будет очень непросто. У нас с тобой было не лучшее прошлое, да и будущее тоже нам не улыбается, но… Соумейта не выбирают, верно? Если так было решено, если уж так случилось, что мы с тобой, вроде как, идеальные партнёры, значит так тому и быть. Я по собственной глупости чуть тебя не потерял, почти…убил. Мерлин, Малфой, ты серьёзно думаешь, что хоть какие-то «трудности» заставят меня теперь от тебя отказаться?       Драко смотрел на него; на его искренние, полные надежды и желания глаза, на его серьёзное лицо и понимал, что да, Поттер от него не откажется. И от этой мысли стало так хорошо, как не было с самого сентября. В глазах защипало. Мерлин, ещё только разреветься перед этим придурком не хватало.       Дело осталось за малым. Драко закрыл глаза. Сознание привычно загорелось жёлтым, и Малфой испытал искреннее облегчение оттого, что это всё скоро закончится.       — Мой соулмейт… — Голос его дрожал. — Мой соулмейт — Гарри Поттер.       Желтизна пропала. На душе стало легко; Драко поражённо вздохнул, открыл глаза и взглянул на лежащего под ним улыбающегося Поттера. И, о Мерлин, в уголках его глаз блестели слёзы.       — Мой соулмейт — Драко Малфой.       Выдохнув от облегчения, они соприкоснулись лбами.       И мир вокруг вспыхнул миллионом цветных огней.