что хорошо, а что плохо

***

Стоя на шахматной доске в руках опытного кукловода, Льюис не разбирает, что хорошо, а что плохо, — упрямо шагает вперед и не думает о грядущем — мироздание уже над ним подшутило. Он не верит в честность судьбы, когда на том балу, на котором он никогда не желал оказаться, звучит финальный аккорд опостылевшего котильона. Взрыв оваций, все песни спеты — они в тупике, ведь падать больше некуда. И он соврет, если не добровольно. По крайней мере, Уилл никогда не хотел видеть его стоящим по правую руку. Тошно. Улыбка Уильяма лжива ровно настолько, насколько Льюис выучил ее оттенки за столько долгих лет. Брат, как и сквозь все балы ранее, выглядит безупречно — без сучка и единой задоринки; его пальцы в лакированных перчатках грациозно подхватывают чью-то сухую и совершенно выбеленную ладонь, крепко сжимая у кончиков. «Пора» — решительный знак Морана с другой стороны залы, и Льюис, кажется, теряет последнюю связь с мыслями о реальном, поднимаясь с кресла и снимая револьвер с предохранителя. «Отвратительно,» — вторит себе, спуская курок над поникшей окровавленной головой мертвой аристократки. Золото в багровом отсвете стекающей за горизонт зари смотрится лучше некуда, и Мориарти-младшему невольно кажется, будто, получи он возможность сбежать куда-нибудь туда — далеко в рассвет, — то с удовольствем бы ею воспользовался. Ложь. Рассвета нет — мир строится на костях, и Льюис охотно верит в любую мистерию о вечной утопической мечте, воплотившейся в скупую дурнушку-реальность, — ах, если бы у него только осталась хотя бы жалкая толика сил и рассудка.Убивший однажды не в силах остановиться более — это Льюис познал на своей собственной шкуре. Брат вновь улыбается до чудовищного спокойно, а ему, как младшему и, должно быть, самому ничтожному из их четы, хочется выть надрывно, волосы на голове разрывая. Ведь должно было быть по-другому. Ведь он хотел совсем не этого. Он совсем не хотел убивать вновь. — Ты совершенно не глядишь на меня сегодня, Льюис, — теплая рука на плече (совсем не такая отдаленно-холодная, как на том проклятом, убогом балу), вновь улыбка, и ложь в ней стирается, уступая место минутной чувственной прихоти. Глаза отсвечивают мертвенной пустотой увядшей мечты о лучшем — подкашиваются колени. Чужой внимательный взгляд сканирует насквозь, видит, читает и его обладатель, может быть, даже усмехается про себя, подмечая его сжатые в кулак костяшки пальцев. Уильям успевает подхватить его под плечи, прежде чем ослабевшее тело начинает терять координацию. Запах крови — голова кругом. Он ненавидит это. К черту мир и мечты. К черту великие свершения и переворот набившей оскомину системы. К черту. Будущее. Льюис все равно в него уже не верит. Слабость. — Ты не должен был входить в этот мир. Ты должен был оставаться чистым. Чистым ровно настолько, насколько тебе позволяла твоя врожденная невинность. Когда Льюис поднимает глаза чуть выше идеально отглаженного галстука, его брат по-прежнему улыбается, но теперь его улыбка не отражает ничего из того, к чему он так привык приспосабливаться. — Я сломал тебя. Сожаление? — Прости. Покидая чужую комнату, он впервые за эти сотни тысяч звезд чувствует что-то помимо поглощающей бездны внутри.

***