что хорошо, а что плохо

Жить ради жизни, словно в далекой и несбыточной мечте, как ты ни посмотри, но глупо и однообразно. Льюису хоть сказку приторную на блюде преподнеси, бесславными звёздами приправленную, — так он и той, глядишь, подавится. Зрачки расширяются, когда чужая кровь бьет ручьём из порванных артерий. Быть наивным — не в его стиле, верить всему вокруг и в бессмысленную чистоту со счастливым концом — тем более. Идеалистический абсурд. Невозможно сорвать куш там, где уже давно проигрался. Ведь так? Зрачки у Уильяма глубже семи далеких морей, а где-то там, на самом дне — мириады звёзд расстилаются душами унылыми, заживо поглощенными. Жабо, цилиндр — до тошноты пафосно, ажурно и совсем аристократически — Льюис послал бы к черту весь этот фарс, если бы ему хотя бы на гребаную секунду было это позволено. Утончённое лицо, совсем непохожее на льюисово, сияет пятьюдесятью оттенками эмоций, сокрытых от посторонних глаз в темноте просторной холодной комнаты, а взгляд, это взгляд, словно тесак кузнецкий — пронзает так тяжело и болезненно, что завыть бы, да не получится. Ведь Льюис не какой-нибудь там дурак, в конце концов. Так ли? — Твой взгляд скоро пронзит меня насквозь, Льюис. Уильям смеётся, и позолота на разукрашенном фресками потолке едва ли темнеет. Льюис слышит, лукавит, паршивец, но молчит — как рыба, ей-богу — и взгляд в пол тупит усталый. Побитая собака на задних лапах перед хозяином — практически цирковое представление. И клоун в нем точно не Уилл, зажимающий в пальцах стянутую с руки перчатку. — Тебе кажется, брат. — Ох, неужели? Шаг вперёд, осторожный, плавный, словно прыжок пантеры — второй по старшинству Мориарти умеет держать маску — Льюис инстинктивно отшатывается назад, упираясь поясницей в столешницу. Не то, чтобы Уильям действительно мог совершить что-то из ряда вон, но его схожесть с диким зверем из сказки про девочку с корзиной пирожков сигнализирует Льюису о необходимой дистанции. Дыхание пережимает, воздух в комнате накаляется до предела — слушать абсурд Морана о дрянном непреодолимом притяжении Льюис больше не намерен. Сыт по горло. И плевать, что перед ним все ещё (вроде?) родной брат, Льюис знает: нет дела до родственного статуса, когда ситуация находится на грани. И явно не в его пользу. Лицо, такое до рези в глазах красивое, с чертами, острее пик британских эскортов, оказывается в трёх миллиметрах от остатков льюисового благоразумия. Непонимание выручает тогда, когда отходных путей не остаётся, вот только Льюис знает — Уильям его насквозь — съехать не получится, как бы сильно этого не хотелось. Запас шагов иссякает, а тёплое дыхание оказывается ближе некуда, и ему остаётся только просить Магдалину о божьем снисхождении. Оно не приходит даже тогда, когда Льюис настойчиво отказывается смотреть прямо перед собой. — Мне бы хотелось знать, отчего твои глаза совершенно не принимают во внимание мои понятия о личном пространстве. Или мне стоит напомнить тебе, как не стоит поступать в такие моменты? Горячит. Напоминать не надо — ещё бы Льюис не знал это, как свои пять пальцев. Такой как он — лучше любого консорта, прочитает приказ без слов и последует, словно тень, а Уильям вполне себе в курсе. Знает и, кажется, всего лишь проверяет. Вот только кого или что — младшему Мориарти остаётся только догадываться. — Это неприлично, в конце концов. Отодвинься, Уилл. — робкий взгляд чуть выше на брата, что стал дальше всех андромед, а требование в голосе шатается, нестабильное, словно звук скрипучего фортепиано в их гостиной. У Льюиса все песни спеты, капли стыда давно пролиты, а крохи разума разжеваны и выплюнуты безобразно — да и смысл? Уильям ещё ни разу не позволял никому сбежать. — Признай, в этом твоя вина, Льюис. — ближе к уху, совсем интимно — будто бы кто-либо здесь вообще собирался уходить прочь — а шёпот гуще патоки. «Пробирает» — думается Льюису, но попытки ведь уже тысячу раз тщетны. Не думать не получается, а позволить — страшно, страшно до рези в глазах. — В конце концов, благодаря тебе, быть эгоистом мне нравится гораздо больше, чем угождать противоречивым капризам. Тонуть всегда проще, чем выбираться на сушу. Льюис теряется в пучине заблуждений, одно из которых вторит, что он, кажется, совсем не против творящегося безобразия. Когда Уильям склоняется ниже, время замирает так, как не замирало даже в момент их рождения. «Проигрался» — Мне хочется верить в то, что это не очередной из твоих самообманов. ——— Не уметь признавать поражение — вполне в его стиле. Льюис не привык изменять этому, если тема касается дела. Но он готов поступиться своими принципами тогда, когда чужие губы пахнут розмарином, а Уильям целует так, будто мир для них навсегда потерян.