specks of cerulean/вкрапления лазурного

      Последнее, что она видела, перед тем, как открыть глаза, это вкрапления лазури в серебристо-серой дымке его взгляда, которые напоминали ей о чём-то, нет — о ком-то.       Но несмотря на это она чувствовала, что воспоминания вне досягаемости, простирающейся за пределы тайников её разума и сознания.       Гермиона Грейнджер знала очень мало вещей наверняка. Она знала своё имя, знала, что она без палочки и охраняется в пустом приморском поместье одним свободным домовиком, который заботился о её нуждах. А ещё она понимала, что в истории о том, как она споткнулась там, раненная, есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд.       Она думала, что, может, если она сумеет распутать паутину воспоминаний, похороненных прямо под поверхностью её сознания, то сможет однажды стать свободной.       Но её прошлое — чистый лист.       Ни друзей, ни школы, ни даже родителей, связанных с годами становления, которые должны были воспитать её нынешнюю. Кто она в таком случае теперь? Гермиона начала с достоверных знаний: своего имени и, как кто-то однажды сказал… хотя её разум гудит от беспокойного напряжения, когда она пытается вспомнить, кто именно… Но кто-то, где-то когда-то спросил: что было особенного в её имени? И теперь, когда её пальцы ног глубоко зарылись в песок, она задается вечным вопросом. Что такое имя на самом деле?       Хотя в глубине души она знала своё имя. «Гермиона» — оно не сходило с языка. Несмотря на то, что она знала, просто знала, что оно было её с самого начала, оно ощущалось как вата между зубами, шершавое, прилипшее к её щекам и неестественное на языке, когда она пыталась произнести его вслух. Может быть, это солёная вода лизала поверхности скал или ветер, хлещущий по утёсам и вздымающийся среди деревьев… А может быть потому что оно исходило из её собственного горла, в любом случае, звучало так неестественно. Слишком похоже на иностранное слово, которое она не может правильно определить, но что-то внутри неё шептало всё же иначе.       Она проснулась всего несколько часов назад. Не нашла часов в той части поместья, где она осмелилась побродить, но солнце отлично показывало время. Светило прошло четверть пути по небу, поднялось в середине и только сейчас начало опускаться.       Лёгкий, но тёплый ветерок кружил вокруг Гермионы. Вдалеке, за широким утесом, в поле, которое она едва видела, распускались цветы. Она думала, что сейчас, должно быть, весна, или близкое к тому время года, между пятнами цвета и теплым ветерком, запутывающим ее кудри.       Гермиона всегда была наблюдательна. Часто абсурдно, так как она собирала все крупицы и каждую долю информации о климате, песке, ветре и деревьях и аккуратно складывала их в уголке своего, казалось бы, незаполненного ума под простой этикеткой фактов.       Список рос в течение дня. Когда она возвращалась в дом, то обнаружила, что ей очень нравился чай домашнего эльфа. «Нет, Минни», — напоминает она себе. Чай, который Минни делала с небольшим количеством молока и двумя кубиками сахара. Теперь Гермиона знала, что любит чай, приготовленный таким образом, и маленькие тосты с тонким слоем джема.       К тому времени как солнце село, опустившись за линию деревьев сразу за тем местом, где были оберегающие чары, Гермиона почувствовала себя в ловушке. Запертая в этом обширном поместье, в основном одна, но также заключенная в собственном разуме. Боль в её голове пульсировала время от времени, внутренности горели от неизвестности. Минни снабжала её каким-то зельем каждый раз, когда она вспыхивала, когда пыталась сосредоточиться на том, что скрыто в недрах, до которых она, кажется, вот-вот сможет дотянуться.       Следующий день проходил почти так же. Маленькие любопытные факты вставали на место, формируя и формируя какую-то версию её самой, которую она, кажется, действительно не знала и не признавала. Каждый раз, когда вставало солнце, а точнее в семь, судя по отметкам в её дневнике в кожаном переплете, Гермиона почему-то чувствовала себя всё менее и менее уверенной в литании* фактов, которые она собрала и спрятала на потрепанных страницах книги, найденной для записи оных.       Бессмысленные наблюдения накапливались по мере того как ползло время. Она думала, что если не запишет каждую новую крупицу информации, то каким-то образом всё потеряет и ей придётся начинать сначала. Сколько времени потребуется, если она снова проснется с несколькими скудными фактами, чтобы узнать, что она их уже записала? Когда же она поймет, что дождь успокаивал её, когда она засыпала, или как ветер сушил кончик её носа, если она слишком долго сидела на утёсах?       Весна сменялось летом, и дни сливались воедино, одиночные царапины складывались одна за другой, пока страница не заполнялась, а переплетённый журнал не наполнялся бессмысленными лакомыми кусочками информации, которыми на удивление хорошо снабжена библиотека.       Теперь Гермиона знала, что её разум изменился. Хотя она думала, что знала это и раньше, её многомесячные исследования заклинаний памяти дали мало определенных ответов. Ноющее подозрение в глубине её сознания подсказывало, что она, возможно, понимала заранее, что это произойдет. Почему-то в отличие от большинства случаев, которые она переживала за последние несколько месяцев, её разум чувствовал себя так, как будто он был опустошенным. В отличие от Забвения, есть, кажется, мелочи, которые всё же вызывали несвязанные воспоминания. Время от времени Гермиона будто ощущала слабый намёк на узнавание определенных книг и определенных отрывков из них. Никогда не бывая в доме и лишь несколько раз у моря, она, тем не менее, испытывала чувства, похожие на дежавю. Легилименция, похоже, действует именно так, и Гермиона думала, что, возможно, была специалистом в окклюменции, и опасалась, что, возможно, даже сделала это сама с собой.       Воспоминания и мгновения показались просто недосягаемыми, как будто были забаррикадированы за высокими стенами и припрятаны на время, которое, она не была уверена, что когда-нибудь наступит.       Семьдесят четыре дня спустя Гермиона наконец-то почувствовала облегчение, впервые за много месяцев увидев сон. Ночь за ночью они продолжались, и Гермиона ловила себя на том, что надеется получить ответы. Сны казались ей единственными истинными проблесками того, что когда-то было её жизнью. Иногда по ночам она чувствовала, как мозолистые руки скользили по её изгибам, слышала бормотание обещаний безопасности, шепчущихся около её кожи, и обжигающие поцелуи, клеймящие каждый дюйм её плоти. Вспышки в ночах, проведённых, запутавшись в простынях, и временах, прижатых к холодной стене душа, когда кровь или грязь или что-то столь же сбивающее с толку кружит в канализации, преследовали её неделями. Сильные руки хватают её за бока, как будто кто-то защищает её от смертельного взрыва, прежде чем рывок вспомнившегося видения разбудит её на мокрых шёлковых простынях и в капельках пота, собирающихся на висках.       Сидя на массивной кровати с балдахином, в которой легко поместилось бы десять человек, и в которой мокрый шёлк лип к её голым ногам, Гермиона представляла себе вкрапления лазурного, плавающего в море расплавленного серебра, и чувствовала жжение распухших губ, как привидение, на своих собственных. Дрожь пробегает по её спине, и она тянется за блокнотом, подмечая воспоминания, чтобы разобрать их по косточкам, прежде чем они соскользнут обратно за стену её разума, которую Гермиона ещё не полностью разрушила.       Медленно лето переходило в осень, и деревья сбрасывали листья, поскольку температура падала день ото дня. Сны были устойчивыми, маленькие проблески, которые ещё не сформировали большую картину, хранились в её маленькой записной книжке, теперь наполненной кусочками какой-то, казалось бы, неразрешимой головоломки.       Её разум был изменен, её воспоминания спрятаны. Способность точно воссоздать всё, что произошло с тех пор, как она очнулась в этом оцепенении, доказывала, что это не будет постоянной проблемой. И когда она проследила всю суть с самого начала, когда её глаза впервые распахнулись и свет заглушил всё в комнате, которую она теперь знала как свою собственную, однако, очевидный и ожидаемый катализатор, всё же не появился.       Точно так же, как кусочки информации, которые она записывала, осколки того, что, как она уверена, когда-то было реальностью, которую она видела во снах, Гермиона начинала рассматривать шрамы, которые остались на собственном теле. Они, как и все остальные факты, заполняющие крошечную записную книжку, неопровержимы и полностью являются частью того, кто она сейчас, и кем она когда-то была.       Слово, которое заставляло Гермиону дрожать, было вырезано на её руке, зазубренные края шрамов и сморщенная кожа вокруг позволяли предположить, что резали её каким-то проклятым орудием. Другие маленькие кусочки, в виде рельефных линий были разбросаны по всему её телу. У нее был длинный тонкий шрам между ребрами, длинная линия пятнистых следов, украшающих её правое бедро, и двенадцать других областей с едва заметными рубцами, которые, если бы не магическое исцеление, все выглядели бы как смертельные ранения.       Гермиона царапает слово «Солдат» внизу одной из последних свободных страниц своего дневника. Она быстро проводит через него черту и вместо этого пишет «Шрамы — Война? Битва? Угроза жизни?».       Только когда зима была в самом разгаре, а снег припорашивал скалы и свисал комьями ваты с голых ветвей деревьев, которые она слишком много раз безуспешно пыталась сосчитать, где-то в саду раздался отчетливый хлопок. Широко распахнув глаза, со скоростью миллионов миль в минуту, Гермиона выскочила из потёртого кожаного кресла в библиотеке, в котором она почти жила, и чуть не опрокинула стопку книг.       Волосы на её руке встают дыбом, когда она быстро идёт к выходным дверям. Они распахиваются без всяких предисловий, и кто-то, спотыкаясь, входит внутрь, покрытый снежными одеялами и оставляет за собой мокрые отпечатки ботинок. Снимает капюшон черной мантии, и показываются белоснежно яркие волосы, заставив Гермиону затаить дыхание.