Стоя на краю света

Мэттью не знал, что делать. Он дошёл так далеко, но остался один. Совершенно один. Он не слышал никого поблизости и слишком боялся выглядывать из травы. Представители Организации наблюдали за полем, как ястребы, охотящиеся на мышей. Будучи в одиночестве и смятении, он сделал то, что делал всегда в кризисной ситуации. Он сделал глубокий вдох… и неожиданно заплакал. Вернее, слезы не были для него обычным делом, но рядом не было ни души, а атака случилась слишком внезапно. Альфред мог быть мертв. Франциск мог быть схвачен. Возможно, он последний выживший, и не узнает этого, пока не уберётся подальше от этих головорезов. Давай же, Мэтти, соберись. Хватит быть тряпкой. Голос Альфреда из далёкого детства пронёсся у Мэттью в голове. Тогда речь шла о занозе в мизинце. Теперь стоял вопрос жизни и смерти. Но слезами горю не поможешь, и он прекрасно это понимал. Так он только тратил силы. Мэттью сделал ещё один глубокий вдох и вытер глаза. Кто-то должен был выжить. Хотя бы один человек. Мэттью направился в случайном направлении, вспоминая внешний вид поля, который он увидел краем глаза перед тем, как нырнуть в траву. Он был на восточной стороне. Мэттью продолжил идти через траву, дергаясь от каждого шороха или крика птиц. Он был так занят расчётами координатов, что до последнего не замечал фигуру, движущуюся прямо на него. Не успев остановиться, он столкнулся с незнакомцем и тут же со всей силы ударил его кулаком в солнечное сплетение, опасаясь, что это кто-то из преследователей. Удар выбил воздух из лёгких второго мужчины, и он рухнул на землю в ноги Мэттью. Канадец посмотрел вниз, готовясь нанести второй удар, но вдруг узнал знакомое лицо. — С-Садык? — А ты наблюдательный, — проворчал турок, кашляя и пытаясь подняться с земли, — Крепкий удар. У братца научился? Я про того, который идиот, не голубой. Мэттью нахмурился. — Я умею драться. А оскорбляя мою семью, ты совершенно не помогаешь. Садык тут же почувствовал вину за то, что обидел Мэттью. Кто вообще сможет обидеть кого-то настолько милого? — Ты прав. Извини, — он прочистил горло, — Ну, теперь я точно проснулся. С тобой кто-то есть? — он посмотрел Мэттью за спину. Мэттью помотал головой и лёг на землю напротив турка. — Здесь только мы с тобой, — он поднял голову, смотря в небо. Садык не мог оторвать взгляд от его белоснежной шеи. Она просто просила, чтобы её укусили… Вздох Мэттью вывел его из раздумий, — Если пойдёт дождь, нам кранты. — У нас хотя бы спальники есть, — отметил Садык, стараясь не смотреть на оголенную ключицу канадца. Что на него нашло? Той ночи в лесу было достаточно, чтобы он потерял голову? Нет. Это была лишь последняя капля, которая переполнила чашу. Он начал думать о нем задолго до этого. Когда он был на грани смерти, Мэттью заботился о нем. Всегда был рядом, шептал на ухо что-то успокаивающее, нечаянно касался его, не понимая, что делает с Садыком. Каждый раз, когда Мэттью пытался помочь кому-то ещё, Садык тут же возникал и говорил, что Мэттью нужен ему, что он может заботиться только о нем, касаться только его. Сейчас, находясь одной ногой в могиле, он нуждался в нем, как никогда. Как же я влип… Даже глубже, чем в с Грецией. У них были сложные отношения, но он всегда относился к нему с теплом, сначала как к подопечному, потом как к любовнику. Он всегда будет помнить их первый раз, будто это было вчера. Но сейчас, единственным, кто был в его голове, был Мэттью. — Садык, ты в порядке? У тебя лицо красное. — Эм… д-да, я в порядке. Просто… немного устал после бега. — Понятное дело, старик, — Мэттью улыбнулся самой сладкой улыбкой на свете. Садык любит сладости. Он легко пихнул его в бок. — Теперь ты звучишь, как твой задира-брат. Мэттью усмехнулся. — Ты напрашивался на это с таким ответом. Эти перепалки… Садык никогда не думал о том, как любит слушать голос Мэттью. До Восстания он не то что не слушал его, он его толком и не видел никогда. Но сейчас он жалел об этом. Жалел о потерянном времени. Теперь они были посреди какого-то случайного поля и прятались от людей, которые могли убить их в любой момент. А Садык даже не сказал Мэттью, как он ему дорог. Прежде, чем он успел остановиться, Садык наклонился, чтобы поцеловать Мэттью. Вовремя осознав, что делает, он остановился на полпути и открыл глаза, встречаясь с чужими, лиловыми, в паре сантиметров от своего лица. — Садык..? — начал Мэттью, но моргнул, осознавая. Так вот в чем дело. Он всегда чувствовал, что Садык не так прост, как кажется, но только сейчас понял, что именно его смущало. Что ж… в эту игру могут играть двое. Мэттью подпер голову руками и на секунду задержал на Садыке свой взгляд. На щеках турка играл нетипичный для него румянец, и он выглядел очаровательно смущенным. Мэттью с трудом сдержал улыбку и прижался губами к губам турка. Поцелуй был сдержанным и теплым, и Садык почувствовал, что его сердце пропустило удар. Казалось, что с Мэттью произошло то же самое. Он на секунду напрягся и снова расслабился. Отстранившись, Садык, у которого уже кружилась голова, едва смог сформировать предложение. — Зачем ты это сделал? Мэттью скромно улыбнулся. Такая скромная улыбка. И она для него одного. — Я подумал, что если мы выживем, нам стоит делать это чаще. Садык улыбнулся в ответ. — Я в деле. Мэттью кивнул. — Знаешь, если ты действительно хочешь быть со мной, будь добр, помоги найти остальных. Садык почувствовал, как внутри разлилось тепло, и он хотел что-то ответить, но слова никак не выходили. Он влюбленно посмотрел на Мэттью, который уже полз в неизвестном ему направлении. Если это того стоит, я готов пойти ради тебя на край света. А потом немного дальше, чтобы убедиться, что ты будешь со мной.

***

— Я не могу поверить, что из всех людей я застрял именно с тобой, ублюдок. Людвиг вздохнул, продолжая раздвигать высокую траву локтями. — Да, да, я понял, ты это уже в третий раз говоришь. Ловино оскалился. — Вот именно, я всё ещё не могу в это поверить. Людвиг не стал отвечать. Последнее, что ему было нужно — громкая ссора, которая точно бы привлекла внимание преследователей. — Куда, блин, запропастился Фели? — пробормотал себе под нос Ловино, — Как я мог его потерять? Он был буквально передо мной. — Найдём его, если продолжим искать, — Людвиг старался смягчить свой тон. Ловино не мог поверить, что потерял брата. Людвиг не мог поверить, что они вообще братья. Ловино был грубым и холодным, а Феличиано был добрым, и заботливым, и… — У тебя опять этот взгляд, — раздраженно буркнул Ловино. — Что? Какой взгляд? — Этот чертов взгляд, которым ты всегда смотришь на моего брата. Людвиг остановился, и Ловино сделал то же самое. Он постарался скрыть румянец. Неужели он настолько плохо скрывался? Но опять же, Ловино был гиперопекающим в отношении своего брата. Он не знал, что ответить, поэтому дал Ловино высказаться до конца. — Не надо прикидываться, будто ты не знаешь, о чем я. Я в курсе, что ты давно уже к нему пристраиваешься, и я хочу, чтобы ты держал свои грязные лапы от него подальше. Людвиг устало вздохнул. Прекрасно. Теперь курица-наседка была в курсе, а ведь он даже не предпринимал ничего серьёзного. По закону подлости, Феличиано, в свойственной ему манере, абсолютно ничего не заметил, а Ловино понял всё сразу. Хотя Людвиг тоже был своего рода наседкой. Приходилось — Гилберт был живым воплощением безответственности. Он ухмыльнулся. — А что на счет тебя и моего брата? У вас сегодня был очень насыщенный разговор. Лицо Ловино в миг покраснело. — Это… это не то, что ты думаешь! Этот придурок вёл себя, как кретин, и мне пришлось привести его в чувство парой метких словечек. Людвиг помотал головой. — Ты правда думаешь, что я не слышал, что происходило тогда в доме на втором этаже? — после этих слов Ловино побледнел, — Вам повезло, что Яо был на улице, а Феличиано спал без задних ног, иначе о ваших ночных приключениях знало бы больше людей, чем я и Мэттью. Ловино опустил глаза в землю и начал нервно заламывать пальцы. — И этот в курсе… — не то что бы они с Гилбертом старались быть тихими. Почему он раньше не подумал о том, что их могли услышать? Он посмотрел на Людвига, стараясь игнорировать выступившие на глазах слезы. — Не смей никому об этом рассказывать, — они с Гилбертом только помирились, и он не хотел потерять его из-за чьего-то развязного языка. Людвиг снова помотал головой. — Только в том случае, если ты никому не скажешь про нас с Феличиано, — он протянул ладонь, — По рукам? Ловино неуверенно пожал протянутую руку. —Ладно, черт бы тебя побрал. Поверить не могу, что заключил договор с этим ублюдком…

***

Иван обернул свой шарф вокруг шеи лишний раз, чтобы он не волочился по земле. Это уже случилось несколько раз, и он не хотел вызывать подозрений. Но любое движение приносило боль. Пуля, сидевшая у него глубоко в боку, делала болезненными даже вздохи. Когда на них напали, Иван не развернулся и побежал, как остальные, а остался на месте. Он достал свой АК-47 и выпустил в нападающих очередь пуль. Стрелять долго у него не вышло, так как один из них метко выстрелил ему в левый бок. Боль была невыносимой — будь он прежним собой, бессмертным существом, ранение было бы не больнее укола булавкой. Из-за боли он на мгновение потерял бдительность. Нападающие оправились и снова целились в него — единственную мишень. Иван понял, что сильно уступает им, и бросился бежать. Это было тяжело — он никогда раньше не бежал от сражений, а если и отступал, всегда оставлял обидчикам что-то напоследок. Сейчас он бежал с позором. Он ничего не сделал. Не убил ни одного человека, даже не попал ни разу — слишком суетился, чтобы целиться чётче. А теперь он сбегал с пулевым ранением в боку. Рана кровоточила и адски болела. Никогда раньше он не думал о том, что для ползания нужно столько мышц, но ранение напоминало ему об этом ежесекундной режущей болью. Иван попытался оценить урон, и заключил, что пуля не задела никаких жизненно важных органов. Но прошло десять минут, а кровотечение не прекращалось, и у Ивана начинала кружиться голова. Когда он забегал в траву, первой задачей было найти товарищей, но сейчас он понимал, что не может дольше игнорировать свою рану. Нужно было чем-то её обернуть. Иван потянул за край своей шинели, но ткань была слишком плотной, чтобы рвать её голыми руками, а времени снимать рюкзак и искать в нём нож у него не было. Он вздохнул. Иван с самого начала знал, что выход только один. Иного выбора у него не было. Он снял с шеи шарф и на секунду посмотрел на него. Светло-розовый. Тёплый и мягкий на ощупь. Связанный его сестрой вручную. Екатерина дала ему этот шарф, когда он был совсем маленьким, и ещё не знал, что станет сверхдержавой. Каждый день он напоминал ему о невзгодах прошлого, которые он вытерпел. Этот шарф был символом стойкости, был с ним столько веков… он был напоминанием о его сестрах. У них были сложные отношения, но без них он не представлял себя. Казалось, что он выбрасывает последнее, что их связывало. Он прижал шарф к губам, перекатился на бок с болезненным шипением и надавил на рану. Его сердце болезненно вздрогнуло, когда кровь просочилась сквозь мягкую ткань. Он прогнал мерзкое чувство и начал оборачивать шарф вокруг своего тела. Повезло, что он был длинным. Ему удалось обернуть шарф три раза и пережать рану достаточно туго, чтобы остановить кровь. Он сделал несколько глотков воды. Она была ледяной, но он привык к холоду, и знакомое чувство придало ему сил. Он должен продолжать движение. Нельзя было умирать вот так, лёжа в поле, подставляясь под удары надвигающегося дождя и холода. Если он продолжит двигаться — хотя бы просто двигаться — у него может быть шанс. Нет. У него обязательно будет шанс. Потому что он знал — Альфред все еще там. Он поклялся защищать его, заботиться о нем — любить его. Он не может его оставить. Не сейчас. Не теперь, когда они наконец так близки. Я найду тебя, моё солнце. Даже если эта рана выжмет из меня последние силы, я увижу тебя снова.