Завтра будет лучше

Спросите любого, каждый скажет: Бен Соло — тот ещё мудак. Да вот, хотя бы того парня, у которого я угнал мотик. Он именно так и кричал вслед: — Верни мотик, мудак! Ну, не только это, конечно. Там ещё много эпитетов было. Не поймите неправильно, у меня нет привычки воровать чужую рухлядь. И в других обстоятельствах я бы ни за что не покусился на ржавый Suzuki(1) (в войне марок я всем сердцем на стороне Honda(2)), но уличные заезды бывают только раз в месяц. Так уж вышло, что дражайшая матушка разнесла вдребезги мой байк за день до стартов, и я никак не успевал обзавестись новым. В смысле, купить новый. Обзавестись-то мне как раз удалось. Запишите для протокола: психованная Лея Органа-Соло, член Палаты общин парламента Великобритании, подталкивает несовершеннолетнего сына на противозаконные действия. Записали? Окей. Продолжаю. В общем, пришлось рискнуть. Откуда мне было знать, что парень такой нервный? Я, между прочим, собирался вернуть мотик. Погонять ночью, выиграть гонку по-быстрому, и к утру припарковать обратно, у вагончика. Даже цепь купил взамен спиленной. Нет, правда, посмотрите в рюкзаке. Заправил бы бак в знак благодарности. А он полицию вызвал. На самом деле жутко обидно. Копы перекрыли дорогу перед самым финишем. Выкатили тачки поперёк улицы, ослепили фарами, а я так-то вторым шёл. Считай, почти выиграл. Повезло, что у мотика тормоза оказались хорошие (хоть что-то Suzuki нормально делают), и удалось не вписаться в полицейский капот. Глупая была бы смерть. Мы как-то спорили с Бобби Феттом о том, как хотим умереть. Он называл какую-то лажу, по типу: мирно уйти во сне или не выйти из комы. Трусил, короче. Я такое презираю. Мне думается, если уж взялся жить, то живи на полную. И умри ярко. Ставлю десятку, что моя смерть будет на первых страницах всех британских газет. Не знаю пока, как это проверну, но проверну обязательно. Времени на придумать чего-нибудь поинтереснее полно. По плану, хочу дожить до тридцати, чтобы успеть выиграть чемпионат мира по мотокроссу. Желательно, дважды. А там и на тот свет можно. Как раз на фоточках получусь красавцем в расцвете сил. Представляю, сколько девчонок будет обливаться слезами. Красота! — Да выруби эту мутатень уже, а?! — восклицает Бобби и бьёт кулаком по решётке. Это он зря. Металл грохочет в разы противнее, чем заигравшая по третьему кругу Folsom Prison Blues(3). У копов определённо хреновое чувство юмора. — Сел и заткнулся, ушлёпок, — грозит усатый охранник. И прибавляет громкость на проигрывателе. Меня ещё мудаком называют? Бобби загребает обеими руками волосы на затылке, вдыхает глубоко-глубоко, словно хочет орать во всю глотку, а нельзя, и порывисто садится на железную скамью, на противоположный от моего край. Будь в камере место побольше, он бы ещё дальше отсел. Обиделся, видите ли. — … And I ain't seen the sunshine… Since, I don't know when… I'm stuck in Folsom Prison … And time keeps draggin' on… — надрывается Джонни Кэш. Я только цокую. — Расслабься, — говорю, первым предлагая перемирие. — Скоро нас вытащат. — Тебя вытащат, — отвечает Бобби. Он горбится, уткнувшись лбом в колени, и я еле слышу его голос. — Тебя, блять. Мать сказала, больше не станет меня выкупать. — Да брешет она. — Нет. — Бобби распрямляется, смотрит прямо в глаза, а сам кулаки сжимает. Кулаки у него не маленькие и удар поставлен, я знаю. Не хотелось бы получить от него промеж бровей. — Это твоя мамаша деньгами ворочает. Моя… — он замолкает на полуслове. Но я и сам в курсе, что его семья живёт небогато. Иначе бы он не стал организовывать заезды, ради сомнительного заработка на ставках. — Слушай сюда, Соло. Чтобы на гонках я тебя больше не видел. Усёк?! Ты проебался. — Ты гонишь! Мне будто вмазали в под дых. Поверить не могу, что он меня исключает. Даже если полиция пришла за мной, я не заставлял его тупить и попадаться. — Не гоню, — рявкает Бобби. — Увижу тебя ещё раз, подпорчу рыло. Да твою-то мать! — взвывает он, когда песня заходит на четвёртый круг. Вот именно. Твою-то мать. Мне нечего сказать, и Бобби отворачивается, вновь утыкаясь в колени. Он тихо бубнит себе под нос. Кажется, снова и снова повторяет «не хочу в тюрьму». Я не уверен, но, чёрт, лучше бы ты сел Бобби Фетт. На подольше. Желтая лампочка под потолком постоянно мигает. Я смотрю на неё до рези в глазах и считаю секунды: сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать. Прошло две минуты, а дышать по-прежнему тяжело. И дело не в вони рыбы, которую кто-то из копов принёс на ужин в участок. Без гонок я не жилец. Серьёзно. Я тут распинался о желании умереть ярко… Да вот она — смерть. Тусклая и унылая, ещё скучнее, чем размазаться по капоту полицейской тачки. Дело в чём: у меня редкая болезнь — мотозависимость. Не смейтесь, всё серьёзно. Без контакта с мотоциклом руки сами тянутся к верёвке и мылу, не могу их контролировать. Пусть городские заезды даже близко не сравнятся с мотокроссом, они были моей отдушиной, тем — ради чего я просыпался по утрам. А теперь что? — Бенджамин Соло, — окликает охранник. — На выход. Тот самый усач стоит в открытом проёме и крутит связку ключей на пальце. Звон резонирует от кирпичных стен. И когда он отпер камеру? Я смотрю на него и сижу. Какой смысл вставать? Что в этой клетке, что в родительском доме (читай: клетке побольше) мне теперь одинаково неуютно. Впрочем, в участке даже немного приятнее. — Вали, блять. — Бобби толкает в спину. Кулак врезается в его нос быстрее, чем я соображаю, что делаю. Бобби взвывает белугой, кровь хлещет, заливая белую футболку. Наверное, матушке теперь придётся выложить ещё парочку сотен фунтов сверху. Плевать. Она не обеднеет, зато мне приятно. Аж полегчало. — Мудак ты, Соло! — хрипит Бобби, держась за переносицу. Тоже мне новость. Надо быть оригинальнее, Бобби. Охранник хватает меня за шкирку и вышвыривает прочь. Он что-то орёт про малолетних преступников и какими палками их надо драть, пока поспешно захлопывает решётку. Покрасневшая рожа Бобби Фетта остаётся по другую сторону прутьев. Надеюсь, он сгниёт в этом крысятнике. Меня выводят в длинный коридор, где у стен примостились деревянные стулья. На одном из них сидит человек, которого я совершенно не ожидал здесь увидеть. — Ваш? — сердито спрашивает охранник, встряхнув меня за плечо. — Мой, — кивает Хан Соло, поднявшись на ноги. Уж не знаю какими судьбами сюда занесло моего непутевого папашу (он дома месяца два как не появлялся), но лучше он, чем матушка. Она бы опять начала читать воспитательные проповеди. Я их все наизусть знаю. Не помогают. Отец выглядит холёным. Где бы его ни носило, там определённо кормили на убой: щёки у него округлились, ремень плотно сидит на появившемся животике. Не помню, по какой очередной отмазке он сбежал в последний раз, и не могу его осуждать. Будь моя воля, я бы тоже сбежал. Жить под одной крышей с Гитлером в юбке сложно, даже если он приходится тебе матерью или женой. — В какой раз ловим, — нудит охранник. Его лаптя по-прежнему сжимает плечо, и я терплю из последних сил, чтобы не скинуть её. На мне надета косуха поверх майки, но жар от ладони словно прожигает одежду насквозь. Отвратно. — В следующий раз просто так не выпустим. — Следующего раза не будет, — обещает отец. Ха. Звучит убедительно. Я почти верю. Охранник сдаёт меня с потрохами, в подробностях рассказывая, как я чуть не убил беднягу Бобби. Его послушать, так я в сто раз круче, чем есть. Пожалуй, засчитаю за комплимент. И продолжает распинаться про опасность для общества ночных гонок, важность перевоспитания малолетних воров и весь остальной бред, про который обычно распинаются копы. Отец выслушивает молча, потом отстёгивает из потрёпанного кошелька несколько сотен в обмен на мой рюкзак и кивает на выход. На парковке нас встречает старенький Форд Фалкон. Сколько себя помню, отец трясётся над ним, как над живым. Он эту машину любит больше, чем матушку, зуб даю. Наверное, страсть к колёсам у нас семейная. Только он выбрал четыре вместо двух. — Пристегнись, — кидает отец, когда мы садимся в салон. Рюкзак летит на заднее сидение, гремя десятками навешанных на карманы значков разных панк-групп. На торпеде стоит игрушка: пёс, качающий головой. В детстве я любил передразнивать его, вертя башкой до тех пор, пока к горлу не подкатывала тошнота. Игрушку зовут Чуи (не спрашивайте, понятия не имею почему), и сегодня мне кажется, что он меня осуждает. Я запоздало пристёгиваюсь, и отец заводит мотор. Фалкон ревёт не хуже дракона, и трогается с места. Под капотом у него лошадей больше, чем я когда-либо осёдлывал в виде байка. Салон вибрирует от сдерживаемой мощи. Прикольно. Давно я в нём не катался. Есть один знакомый — щуплый дрыщ по кличке ДиДжей. Я у него траву периодически перехватываю. Только давайте договоримся сразу, не вешайте на меня ярлык наркомана. Я к сильной дряни и близко не подойду. Мне хватило один раз увидеть, что наркота с людьми делает, нет уж, не надо. А в косячке ничего страшного нет, если не перебарщивать. Так вот, ДиДжей увлекается автогонками. Однажды он потащил меня на этап хрен-знает-какого кубка. Там всюду были крутые тачки, со стартовыми номерами на блестящих кузовах. А на капотах сидели сногсшибательные красотки. Охренеть просто какие. Девочки высшей пробы. Такие на ночные мотогонки не ходят, не их уровня мероприятие. В общем, он всё уговаривал меня сменить профиль, мол попробуй пересесть из седла за руль, та же фигня, но бантик с боку. Ну, я впечатлился и попробовал. Это был первый раз, когда я чуть не погиб. Больше машинам не доверяю и водительское кресло не занимаю. Никогда. — Завтра ты собираешь вещи и уезжаешь в академию Люка. Слова отца так резко выдёргивают меня из задумчивости, что я вздрагиваю. Мне послышалось? — Что? — Лея загружена по не балуйся из-за засухи, ей некогда с тобой возиться, — говорит Хан, выстукивая пальцами рваный ритм по рычагу коробки передач. — Я отвезу тебя к Люку. Не послышалось. Зашибись. Меня отправляют в ссылку. Люк Скайуокер, мой дорогой дядюшка, заправляет военной академией где-то в глухих лесах штата Вашингтон. Штата Вашингтон Соединённых Штатов Америки. Среднее время перелёта из Лондона занимает около девяти часов. То есть матушка не просто хочет скрыть нерадивого сына с глаз долой, она буквально избавляется от меня. Чёрта с два. — Нет! — Да, — отрезает отец. Звучит, как окончательное решение. И моего мнения никто не спрашивал, разумеется. Сто процентов эта гениальная идея родилась в голове матушки. В нашей семье она главный диктатор. Я пытался донести до неё основы демократии, но это всё равно, что пытаться убедить футбольных фанатов не мочить панков — нереально. И, если генетика не брехня, вряд ли дядя Люк отличается бо́льшей вменяемостью. В последний раз я видел его на рождественском ужине лет восемь назад. Незабываемые впечатления. Мало того, что он тогда вырядился в странный балахон, подозрительно смахивающий на тогу, так ещё добрую половину вечера сидел на кухне и болтал со старым попугаем по кличке Йода. Клёвый был попугай. Зелёный. Только говорил вечно как-то странно, нарушая порядок слов. Жаль, умер. Короче, ложных надежд относительно дяди я не питаю. Да и сомнительно, что по соседству со строевым плацом притаился кроссовый трек. — А сам? Опять свалишь потом? — спрашиваю, заранее зная ответ. Отец кивает, и я поспешно выпаливаю: — Лучше уеду с тобой. Плевать, куда нелёгкая занесёт Хана Соло, там точно будет веселее, чем за колючей проволокой академии. — Я тебя не звал. — Так позови, — настаиваю. — Мне ни к чему избалованный мальчишка, ворующий чужие мотоциклы, только потому что мама не дала денег на новый. Как отрастишь яйца, дай знать. Жёстко. Я не моргая смотрю на отца и не нахожусь с ответом. Рот открывается и закрывается, открывается и закрывается, но слова не идут. По сути он не ругается за гонки, даже не ругается за угон. Мне нужно время, чтобы переварить услышанное. Словно читая мысли, отец тянется к магнитоле и включает радио. Салон оглашают гитарные переборы, и Стив Уолш распевает первые строчки: -…Carry on my wayward son… There'll be peace when you are done…(4). Похоже, хреновое чувство юмора не только у копов. Фалкон сворачивает на Лиолл- стрит. По бокам улицы вырастают низкоэтажные дома, все, как один, окрашенные в светлые тона и на каждом завиваются разномастные лепнины. Матушка чуть ли не кипятком ссалась, когда ей удалось отхватить квартиру в районе Белгравия(5), да ещё с видом на Итон-Сквер(6). Мне место не нравится. Помимо того, что тут слишком светло, любой, кому я говорю, где живу, сразу меняется в лице и начинает понимающе кивать. А потом просит денег в долг. Отец паркуется напротив строя белых колон, подпирающих длинный балкон второго этажа. Несмотря на поздний час, в третьем по счёту окне горит свет. Мне пиздец. — Иди в дом, я догоню, — говорит отец. Он не глушит мотор, и я нутром чувствую подставу. У каждого есть некая животная чуйка, предупреждающая об опасности. Матушка верит в божественное происхождение людей и во всю остальную Библейскую муть, но я больше склоняюсь к старому-доброму Чарльзу Дарвину. И сейчас остатки шимпанзе во мне скалят клыки и щетинят шерсть. Мне не хочется идти одному. И не хочется показаться слабаком. Отец уже опустил мою самооценку ниже плинтуса, чёрта с два я дам ему повод убедиться в моей никчёмности. Пошёл он! Поэтому сжимаю зубы, забираю рюкзак и вылезаю из машины. Снаружи жарко, как в сауне. До рассвета остаётся пара часов, однако из-за дурацкой засухи температура не падает ниже двадцати пяти градусов. Или это засуха случилась из-за аномальной жары? Хрен с ним. Суть-то одна: тянет стянуть одежду и нырнуть в Темзу. Холл встречает приятной прохладой. Я бреду мимо лифта к мраморной лестнице, стараясь хоть немного оттянуть надвигающуюся катастрофу. Глупо, знаю, ничего не могу с собой поделать. Отпирая дверь квартиры, сглатываю вязкую слюну. В прихожей темно, но из гостиной льётся свет. Матушка сидит в кресле-качалке, наряженная в один из своих ночных халатов с оборочками и читает, только чашки чая для полноты картины не хватает. Она слышит меня, однако голову не поднимает. Привычно поправляет очки на переносице, облизывает пальцы и переворачивает страницу. Вот так. Будто я не существую. Я скидываю рюкзак с плеч, разуваюсь, ставлю истоптанные мартинсы на подставку для обуви и замираю на перепутье коридоров. Понятия не имею, что делать. Самому пойти к ней? У меня в роду не было богомолов. У них же самцы лезут к самкам, а те их пожирают? Вроде, там немного иной сюжет, да и пофиг. Это я для примера вкинул. Ладошки вспотели. Я вытираю руки об джинсы и неловко топчусь на месте, пока глаза не натыкаются на выпуск The Times(7) от сегодняшнего числа. Ещё одна привилегия члена парламента — получать информацию раньше других, включая печатные издания. Свеженапечатанная газета лежит на комоде, сверкает чернилами и прямо кричит: прочти меня! Не замечал за собой тягу к новостному чтиву, но всё когда-то случается впервые. Я подхватываю газету и направляюсь в свою комнату, потому что ничего не может быть важнее мировых событий. Точно вам говорю. Открываю дверь, прохожу к кровати, включаю светильник и охую. Моя комната больше не моя. Судя по обилию икон на тумбочке, она теперь принадлежит Христу. — Какого… — начинаю, но ругательства застревают в глотке. Вместо множества развешанных пластинок над изголовьем кровати красуется распятие. Одно единственное. Все стойки, на которых я хранил детали для байка и модельки кроссовых мотоциклов, вынесли. Оставили платяной шкаф да учебный стол. Всё. Стены без плакатов Led Zeppelin и Pink Floyd выглядят невинными, как девушки из приходской школы. Кстати, о девушках. Трясущейся рукой я шарю под матрасом, и ничего не нахожу. Золотая коллекция эротики канула в Лету. В прихожей хлопает дверь, и следом слышится голос отца. Я швыряю газету на матрас, вылетаю в коридор и ору: — Где мои вещи?! Отец молчит, нервно перебирая ключи от машины в руке, зато говорит матушка: — Они тебе больше не понадобятся. Она, наконец, оторвалась от своего чтива. Так и не встав с кресла, матушка смотрит поверх очков и ждёт реакции. Глаза у неё карие, пронзительные, и я невольно вспоминаю день, когда отец сводил меня в зоопарк. Мне было семь, и я впервые увидел кобру. Улыбчивый смотритель увлеченно рассказывал о змее, а потом взял и закинул в террариум живую мышку. С розовым хвостиком и шёрсткой белее снега. Кто бы знал, как знатно я охренел, когда кобра убила мышку к хренам, впрыснув в маленькое тельце яда больше, чем требовалось для убийства слона. Но важно другое. Перед укусом ядовитая гадина замерла, раскрыв воротник и гипнотизируя жертву взглядом. Вылупилась, точь-в-точь как матушка сейчас на меня. Я втягиваю воздух, готовый разнести весь дом по кирпичику до основания, и тут же сдуваюсь, точно лопнувший воздушный шарик. Во-первых, она права. Если завтра меня отправят к дяде Люку, о прежней жизни можно забыть. Во-вторых, не хочу повторить судьбу мышки. Журналисты сойдут с ума, наперебой печатая новости о смерти сына Леи Органа-Соло от рук собственной матери. Первые полосы обеспечены, но — эй! — я ещё не стал чемпионом мира. Рановато. Поэтому закрываю глаза, мысленно считаю до десяти, разворачиваюсь и ухожу обратно в комнату, на прощание громко хлопнув дверью. Спасибо, хоть её оставили. Руки чешутся сломать что-нибудь, и я одним махом сгребаю иконы на пол. Следом летит светильник и сверху с громким треском приземляется тумбочка. Будь на ногах мартинсы, я бы ещё попрыгал на обломках, кроша их в дребезги. Из глотки сам собой вырывается нечленораздельный вой. Из гостиной доносится шипение и следом начинает играть музыка. Какая-то вшивая классика, без которой матушка и дня прожить не может. Она издевается?! Ненавижу Шопена, Баха и всех остальных мужиков в сальных париках, знать не знающих о бас-гитарах. Я дёргаюсь к проигрывателю, чтобы врубить кого-то нормального (Роджера Далтри(8), как вариант), но его больше нет. Ничего больше нет. Ни проигрывателя, ни гонок, ни меня прежнего. Невыносимая тяжесть бытия давит на плечи, и я падаю спиной на кровать. Что теперь делать? Лучше выпрыгнуть из самолёта без парашюта, чем угодить в военную академию. Мне не идёт бритая башка. Я, знаете ли, лопоухий. Газета шуршит под задницей. Вытаскиваю её и в свете уличных фонарей, льющимся из окна, вижу знакомое название: Deep Purple. Конечно, музыкальные новости печатают на последних страницах, как же иначе. О дурацких пожарах расписано несколько первых листов, а о самой великой группе современности всего пару абзацев. Зря я разбил светильник, без освещения мелкий шрифт разобрать сложнее, чем весь вечер быть вежливым с матушкиными коллегами на ежегодных банкетах. Однако улыбаться не кривясь этому сборищу пресмыкающихся у меня получается, и прочитать текст тоже. К сожалению. — Нет… — шепчу я, пока глаза перебегают от строчки к строчке. Судьба решила убить меня сегодня ночью. Определённо. С дотошностью маньяка, она выстреливала по мне неудачами, а теперь, когда я окончательно обессилел, всадила нож в самое сердце. — Да как?! Нет! Deep Purple распались. Прямо совсем, окончательно. Давно ходили слухи, мол в группе что-то неладно, но никто и помыслить не мог о распаде. В статье никаких подробностей. Лишь сухая выжимка информации и приписка в конце: британские фанаты стягиваются со всех концов страны в Карлайл(9) на прощальный фестиваль. Понятия не имею, какой, нафиг, прощальный фестиваль, но я должен там быть. Обязан! Я медленно моргаю. А затем подрываюсь и со скоростью света бегу в прихожую, хватаю мартинсы с рюкзаком, замираю на секунду, искоса глянув на кресло-качалку — матушки в нём уже нет. Где она — хрен знает. Может, уже успела поссориться с отцом и ушла спать, забыв вырубить музыку. Или, судя по тому, что отца тоже не видно, они самозабвенно трахаются. Всегда так. Сколько их помню, они постоянно то ссорятся, то мирятся, разъезжаются и съезжаются, орут друг на друга до одурения, а потом стонут в спальне. Фу, блять. Никогда не вдуплял — нафига им эти драмы. Разошлись бы уже окончательно, нашли себе кого-нибудь нового и жили в своё удовольствие. Лично я вообще не понимаю зачем нужен брак. Какой смысл себя ограничивать кем-то одним, когда по планете Земля ходят миллионы девчонок? И примерно столько же парней, но с этим ко мне лучше не лезть. Втащу сразу. Я мотаю головой, отгоняя лишние мысли, выгребаю из выдвижного ящика комода деньги на мелкие расходы (поверьте, на «мелкие расходы» Леи Органа-Соло семья из Хакней(10) сможет прожить месяц. Ну, если будет экономить) и бесшумно выскальзываю за дверь. Замок щёлкает на прощание. Босиком сбегаю по лестнице, пробегаю через холл и выскакиваю на улицу, навстречу рассветной заре. Лондон безлюден в такую рань, тих и спокоен, словно кто-то поставил город на паузу. Окна в домах тёмные, будто закрытые глазницы, ночной сумрак укутывает переулки, а под сенью деревьев в Истон-Сквер клубится туман. Власти распорядились поливать траву холодной водой, спасая газоны от засухи, но, как по мне, — это лажа полная. Природа лучше знает, что для неё правильнее, сама разберётся. Может стоит баллотироваться в парламент в будущем? А что, хорошая мысль. Если уж матушка справляется, то я точно вывезу. Я обуваюсь, закидываю рюкзак за плечи и, не оборачиваясь, ухожу.