Завтра будет лучше

Нормальных людей утреннее безмолвие убаюкивает. Меня же нервирует, вынуждая отбивать носком ботинка рваный ритм. Слишком тихо и пустынно. Слишком… безлюдно. Был бы мотоцикл (любой, хотя бы тот ржавый Suzuki), не пришлось бы отсиживать задницу на скамейке у автовокзала. В ранний час на привокзальной площади только я и одинокая чайка, лениво подбирающая остатки еды у помойки. Фиг знает, как она здесь оказалась. До Темзы отсюда далековато. Чайка, во всяком случае, занята делом, а мне отвлечься абсолютно нечем. Билетные кассы откроются не раньше пяти утра, времени в запасе навалом и можно со вкусом погрызть себя. Приятного аппетита. Снова и снова прокручивая в голове события этой чересчур длинной ночи, тщетно пытаюсь понять: когда я умудрился настолько запятнать карму, что теперь так мощно огребаю? Само собой разумеется, в ближайшие недели путь домой перекрыт. Скорее всего, даже в ближайшие месяцы. Надо подождать, пока матушка остынет и переключится из режима берсерка в курицу-наседку. Пусть поволнуется немного, попереживает не только за своё парламентское кресло, ей полезно будет. Я раньше никогда не сбегал, максимум на пару дней загуливал, поэтому, надеюсь, она быстро поймёт, что всё серьёзно. Может, соскучится и передумает насчёт ссылки. Вернусь слишком рано, и здравствуй военная академия. В лучшем раскладе. О худшем думать не хочется… Но это полбеды. Основная проблема в другом: я понятия не имею, как добраться до фестиваля. То есть нет, немного не так. Я не совсем тупой и уже изучил мозаичную карту, украшающую стену вокзала, прикинул примерный маршрут. Несмотря на слова отца, у меня есть яйца, чтобы осмелиться рвануть на своих двоих через всю страну. Сложность в том, что прямых рейсовых автобусов до Карлайла нет. Вот просто нет. Не знаю почему (как стану членом парламента, сразу исправлю это недоразумение). Похоже, единственный вариант: ехать с пересадками, останавливаясь в крупных городах, и на месте ориентироваться, куда дальше. А я ни разу не выезжал один за пределы Лондона… Как-то не было необходимости. Тем более, не колесил на автобусах. Матушка не жалует долгие поездки, предпочитая короткие перелёты. Мол, время стоит гораздо дороже, чем билет на самолёт. И в те редкие случаи, когда она брала меня с собой, единственной сложностью, с которой приходилось сталкиваться, была хреновая музыка в такси по дороге из аэропорта до отеля. Серьёзно, уверен, есть отдельная радиоволна для таксистов, созданная специально, чтобы у пассажиров кровь из ушей шла. В общем, я даже не знаю, сколько стоит проезд на междугороднем автобусе… Об остальном и не заикаюсь. Отстойно. Запала у меня поубавилось. Поспешно сваливая из дома, я не особо продумал дальнейший план действий. Ну, и хрен с ним, да? По ходу дела разберусь. Наверное… Вот дождусь открытия касс, и билетёр подскажет, как лучше добраться. По крайней мере, денег с собой навалом, а значит всё решаемо. Уж чему-чему, а одному жизнь меня научила: пока в кармане шуршат фунты, любые трудности таковыми не являются. Жаль только, поговорить не с кем. В компании всегда веселее. И, если быть совсем честным, не так страшно. Не посчитайте меня трусом, я не ссусь в штаны от неизвестности, просто немного не по себе. Так бывает, когда привычный мир рушится и приходится выстраивать жизнь заново. Позарез нужно подымить. У меня нет привычки курить (мотозависимость, как самый сильный вирус, вытесняет любые другие зависимости. Зараза к заразе не липнет, все дела), но мне нравится сам факт курения. Нравится, каков дым на вкус и нравится небрежно стряхивать пепел, постукивая пальцем по фильтру, точно я Майкл Корлеоне(1). Это придаёт уверенности. Хлопаю по карманам косухи, нащупывая початую пачку, которую таскаю с собой уже с месяц. Она мятая, как моя рожа по утрам, и воняет адской смесью табака, одеколона и бензина. Зажигалка никак не хочет высекать огонь, и я щёлкаю колёсико снова и снова, игнорируя тремор рук, пока, наконец, вспыхнувший огонёк не подпаливает сигарету. С удовольствием затягиваюсь… — Найдётся прикурить? И закашливаюсь от неожиданности. Кашляю так, что вот-вот выплюну лёгкие, от едкого дыма на глазах выступают слёзы. Испуганная чайка взлетает, с громким гомоном. Я подскакиваю следом, резко разворачиваюсь и вижу в утреннем сумраке сухощавую расплывчатую фигуру. Какое счастье, что одну! Приходится с усилием моргнуть, чтобы сфокусировать зрение. — Джонсон?! Вот уж кого я точно не ожидал встретить. — Соло? — переспрашивает Джонсон, вмиг изменившимся тоном. Если до этого её голос звучал звонко, узнав меня, она мгновенно тушуется и говорит тише. — Мать твою, Джонсон, нельзя так подкрадываться, — усмехаюсь, громко выдохнув. Сердце бешено бьётся в груди. Я-то думал футбольные фанаты решили доебаться. В моей внешности мало от панка: я не ставлю ирокез (грёбаные уши!) и не расписываю куртку ругательствами, довольствуясь классическими мартинсами да значками на рюкзаке, но даже так мне периодически перепадает по рёбрам. — Какими судьбами здесь? Успокоившись, глубоко затягиваюсь, разом скуривая полсигареты, и пафосно стряхиваю пепел своим излюбленным жестом. Щёки Джонсон тут же заливает румянец. Она переступает с ноги на ногу и скрещивает руки на груди. — А ты? — вкрадчиво шепчет, а сама рассматривает меня, как лягушку для препарирования на уроке биологии. Во-во, она постоянно такая. Строит из себя тихоню, одевается, как бездомная монашка, и волосы никогда не распускает. Вечно ходит с дурацкими пучками, будто до сих пор в яслях. Но я-то знаю правду. — Покурить вышел, — фыркаю. А что? Почти честно. И, опомнившись, предлагаю взять сигарету из пачки. Джонсон берёт, прикусывает, и я, зажав бычок губами, наклоняюсь вперёд, намереваясь прикурить по-французски(2). Надо видеть её лицо в этот момент. Чёрт, как будто я на неё с ножом кинулся. Она шарахается назад, широко распахнув глаза, которые по цвету напоминают солярку, и чуть не падает, запнувшись об выбоину в брусчатке. Не сдержавшись, захожусь смехом, выплюнув бычок нафиг. Если матушка права и Бог есть, я определённо сгорю в Аду. Но, блять, как же забавно дразнить эту девчонку! — Спокойнее, Джонсон, расслабься. — Отсмеявшись, я зачесываю волосы назад и чиркаю колёсико зажигалки, с первого раза высекая огонь. Руки больше не дрожат. — На вот. Она несмело подходит — один-в-один та мышка из зоопарка — и раскуривает сигарету. К счастью для неё, я не кобра и не пытаюсь её прикончить. — Не знал, что ты куришь. — Не курю. — Джонсон хмурится, явно злясь. Не могу сказать точно: на меня, за издёвку, или на себя, за чрезмерную реакцию. Зато хоть голос прорезался. — Ага, как и я, — говорю, вытряхнув из пачки последнюю сигарету. Мы стоим друг напротив друга и молча курим, выдыхая клубы дыма к голубому небу. Выглянувшее из-за горизонта солнце золотит крышу вокзала, отражается в окнах, пуская солнечные зайчики на автобусные остановки, и начинает припекать. День обещает быть душным до омерзения. Моя майка промокла насквозь, противно прилипнув к спине. Хорошо, куртка прикрывает этот позор. Как жарко Джонсон, одетой в водолазку под горло и плотные джинсы, боюсь представить. Она круглый год ходит закутанная, и спрашивать почему — бесполезно. Вообще, Джонсон — фамилия, а зовут эту девчонку, ростом еле-еле дотягивающую мне до подбородка, Рей. Мы вместе ходили на историю в школе, и она давала списывать домашку. А я в обмен затыкал местных упырей, задиравших её за драные шмотки. Так сказать, у нас были деловые отношения. До тех пор, пока Джонсон не отсосала мне в туалете. Тогда-то я и узнал, что она на меня запала. И перестал с ней общаться. Да-да, не очень-то вежливо. Но — эй! — не судите, не зная ситуации в целом. По идее, стоять вот так, рядом, после всего, должно быть жутко неловко. Должно быть, однако мне, наоборот, отчего-то спокойно. Хмыкаю, удивляясь себе, отщелкиваю бычок в мусорку и сажусь на скамейку, широко раскинув руки по спинке. Круглые часы над главным входом вокзала показывают без десяти пять. Я в курсе, что как бы усердно ни пытался просверлить взглядом дыру в табличке «закрыто» у кассы, это не ускорит открытие. Попытка не пытка. — Ты куда-то уезжаешь? — спрашивает Джонсон и присаживается рядом, на самый краешек. Что-то звенит, подозрительно напоминая стеклянные бутылки, и я только сейчас замечаю рюкзак у неё за спиной. В женских намёках я не смыслю от слова «совсем», но, вроде бы, это явный «белый флаг»? — Ага, — говорю, думая, что Джонсон точно никому не сдаст. Ей просто некому. Репутация у неё в школе паршивая и друзей раз-два и обчёлся. — В Карлайл. — Ммм, понятно, — мычит она, и натягивает рукава на ладони, словно спрятать их хочет. — Через Бирмингем поедешь? А потом как? Через Шеффилд или Манчестер? Вот, уже любопытнее. Я отвлекаюсь от кассы и сосредотачиваюсь на Джонсон, а она болтает без умолку: — Через Манчестер быстрее, конечно. Правда, придётся делать дополнительную пересадку в Кендале. Раньше не нужно было… Зато там море недалеко, можно заехать по дороге. Впервые за утро я рассматриваю её внимательно. Странная она, эта Джонсон, и всегда была странной, но сегодня как-то по-особенному. Глаза припухшие и красные. Плакала что ли? И губы обгрызенные, прямо до крови. — Ты откуда всё знаешь, а? — Я все маршруты наизусть выучила, — глухо говорит Джонсон и поднимает голову, встречаясь со мной взглядом. — Мне нравится приходить на вокзал и представлять, как я сажусь в автобус и уезжаю отсюда. Навсегда. Откровение сбивает с меня спесь. Не похоже на враньё… Слишком много боли в словах. Джонсон смотрит так пристально, точно ждёт насмешек, а я продохнуть не могу. Шумно сглатываю и отворачиваюсь, резко заинтересовавшись камушком под ногами. Я слышал краем уха слухи про её семью, мол жизнь не сахар и всё такое. Приёмный отец строгий, заставляет работать на свалке, какие-то долги. Никогда особо не вникал. Похоже, Джонсон и правда приходится трудно. Интересно, ей над кроватью распятие вешали? — Почему не уедешь? — Да куда мне… — Джонсон морщит носик, утирает его рукавом и начинает рисовать пальцем невидимые узоры на скамейке. — И денег нет… И тут мне в голову приходит идея. Гениальная идея, честное слово! — А если бы были? — Что? — не понимает Джонсон. — Если бы деньги были, уехала бы? — спрашиваю, вновь ловя её взгляд. — Прямо сейчас. Она смотрит на меня не моргая, и я буквально слышу, как в её голове шестерёнки вертятся, перемалывая информацию. Наверняка ведь считает психом. Часы звенят, отбивая пять утра. Вокзальные ворота открываются и из-за поворота слышится шум мотора — автобусы прогревают. Британцы пунктуальны, как военные. Фу, блять, не хочу вспоминать про академию дяди Люка. Благодаря Джонсон, подсказавшей путь, билетёр больше без надобности. Оплатить проезд и кондуктору можно, а расписание утверждает, что ровно в 5:05 от остановки отбывает автобус до Бирмингема. Какая удача! Я встаю, вскидываю рюкзак за плечи и сверху-вниз смотрю на Джонсон: — Короче, я еду в Карлайл, на музыкальный фестиваль. Поехали со мной? С запрокинутой вверх головой и удивлённо вылупившись, Джонсон ещё больше напоминает мышку, маленькую и невинную. Хотя, про невинность я загнул. Она сама меня тогда в туалет затащила, и не особо смущалась, облизывая член, не хуже леденца. Мне, кстати, понравилось. Не то чтобы у меня есть с чем сравнивать, — это был мой первый и единственный в жизни минет, — но парни, делясь опытом, рассказывали какие-то ужастики про укусы и блевотину, а я умудрился кончить. Так что, могу поспорить, Джонсон классно сосёт. И не такая уж невинная, какой хочет казаться. — Деньги есть. Автобус выруливает на дорогу, а Джонсон просто сидит и смотрит. И молчит. Пока, наконец, не спрашивает тихо-тихо: — С тобой? — Видишь тут ещё кого-то? — Я раздражённо развожу руками. — Поеду. Одно слово, а у меня будто многотонный груз с плеч упал. — Тогда поднимай задницу. Протягиваю ей ладонь, помогая встать (ручка у неё маленькая-маленькая, утонула в моей лапе так, что я аж напрягся) и забираю рюкзак. Он тяжёлый до ужаса. Не удивлюсь, если она кирпичи в нём носит. И мы вместе бежим на автобус. В салоне прохладно и приятно пахнет хлоркой. Мы пробираемся мимо пустых рядов, пока не доходим до последних сидений. Я пролезаю к окну, а Джонсон садится рядом, сцепив пальцы в замок — со стороны: точно молится… Бог, если ты есть, надеюсь ты не подложил мне свинью в виде святоши! И как-то кривовато улыбается. Автобус трогается. Просыпающийся Лондон мелькает за окном, размахивая на прощание британскими флагами, и у меня колет в груди. Черт, во что же я ввязываюсь.