Завтра будет лучше

Вы когда-нибудь падали в жерло вулкана? Оказывались в котельной, подкидывая уголь в печь? Может, хоть в сауну ходили? Умножьте жар на два, прибавьте неработающий кондиционер, и получите отдалённое представление во что превратился автобус спустя полчаса езды. В долбанную духовку на колёсах. А я примерил роль рождественской индейки. Индейку так-то убивают перед готовкой, она уже не мучается, меня же решили запечь заживо. Кондуктор — женщина лет сорока с волосами цвета ягодного чупа-чупса — одарила нас с Джонсон сочувствующим взглядом, пробивая билеты до Бирмингема. У неё самой лоб блестел от пота, однако стоило заикнуться о желании приоткрыть окошко, так она запищала, точно рак, кинутый в кипящую воду. И покраснела. Один-в-один варёный рак. Не автобус, а кухня матушки, когда приходит поварская бригада: так же душно, тесно и хрен поймешь, чем воняет. Сама матушка не готовит. Оправдываясь нехваткой времени, она предпочитает платить кучке недотёп, чтобы те забили холодильник едой на неделю. Наверное, просто не умеет. Я однажды заикнулся об этом на одном из редких семейных ужинов, и отец отпустил шуточку про стряпню, которую можно использовать в качестве химического оружия. Отхватил он знатно, так что я решил благоразумно заткнуться. Не понимаю, почему нельзя нанять постоянного повара? Раньше, до переезда из дома в квартиру, у нас работал Ситрипио. Насколько знаю, он ещё моего деда обхаживал, а у матушки совмещал должности управляющего, гувернера и дворецкого в одном лице. И умел готовить потрясающие сэндвичи. Серьёзно, охрененно вкусные, настолько, что слюной захлебнёшься. Как сейчас помню: мне лет пять, не больше, родители в очередной раз уехали на всю ночь, уложив спать пораньше, а я не могу заснуть. Слишком тихо… И прихожу на кухню, где в приоткрытое окно задувает прохладный ночной ветерок, и хозяйничает Ситрипио. Прячусь за колонной, наблюдая, как он стоит спиной ко мне, сортирует столовые приборы, без слов подпевая тихо играющему радио. Дэвид Байрон тянет балладу о любви к даме в чёрном(1), гитары наигрывают ритм… Я такой музыки никогда раньше не слышал. Она такая красивая, что тянет подойти ближе, не могу сопротивляться. Шаг за шагом крадусь к кухонному островку, бесшумно залезаю на высокий стул, но меня, конечно, давно заметили. — Хочешь перекусить? — спрашивает Ситрипио старческим скрипучим голосом. Он не прогоняет, даже не оборачивается, и я соглашаюсь, хотя совсем не голодный. Лишь бы дослушать… — …My labor is no easier… But now I know I'm not alone… I find new heart each time… I think upon that windy day… — тянется песня. Я облокачиваюсь локтями на столешницу, подперев подбородок руками, чтобы было удобнее наблюдать за Ситрипио. А он подкручивает седые усы, делающие его похожим на волшебника из детской сказки, и творит магию. Берёт белый хлеб, — не ту сладкую гадость, которую американцы называют тостами, а настоящий, испеченный на молоке, — режет тонкими, почти прозрачными ломтиками и щедро смазывает сливочным маслом. Потом выбирает огурец посвежее, чистит от шкурки и семечек, оставляя одну мякоть, шинкует быстро-быстро (я даже не успеваю замечать, как движется нож, только слышу мерный стук: вжик-вжик-вжик) и кладёт между кусочками хлеба. Обрезает рыжие корочки, делит сэндвич на два, после чего ставит передо мной тарелку с половинкой. — Ваш сэндвич, сэр, — говорит официально, а сам подмигивает, мол не выдавай нашу тайну. Да я в жизни не выдам. Поэтому расплываюсь в улыбке, хватаю сэндвич двумя руками, но откусываю маленький кусочек, на пробу. Зря остерегаюсь. Огурец хрустит на зубах, масло обволакивает рот, а хлеб на вкус сливочный, как помадка. Не конфеты, конечно, но определенно вкуснее каши. В следующий укус я отгрызаю сразу четверть, жую, раздув щёки, радуясь отсутствию матушки с её постоянными лекциями про этикет. А Ситрипио смотрит на меня из-под белёсых бровей и улыбается, не спеша расправиться со своей долей сэндвича. Та ночь одно из моих самых счастливых воспоминаний. Жаль, матушка отправила Ситрипио на пенсию, мне его не хватает. И не только из-за сэндвичей… Живот урчит от мыслей о еде. Во рту крошки не было со вчерашнего вечера. Джонсон косится на меня, и на секунду мне хочется, чтобы она вытащила из рюкзака съестное, точно фокусник кролика из шляпы. Чёрт, да пусть даже реально живого кролика. Наверняка, если накинуть пару фунтов, кондукторша сумеет приготовить мясо, поджарив на раскалённом моторе автобуса. Хотя нет. Денег достаточно, однако нужно экономить. Неизвестно, сколько мне придётся на них жить. Нам! Сколько нам с Джонсон придётся на них жить. Жутко непривычно думать в таком ключе… Интересно, она останется со мной после фестиваля? Вернётся обратно в Лондон или потеряется где-нибудь по дороге? — Джонсон, — вырывается, прежде, чем успеваю себя остановить. Она поднимает на меня глаза этого странного цвета, и я вдруг понимаю: не хочу знать. Я ничего не обещал ей, а она ничего не обещала мне. Значит, никакой ответственности на нас нет. Что к лучшему. Ни к чему лишняя головная боль. Каждый сам за себя. Да. И пусть не смотрит так… Так, будто перед ней Ричи Блэкмор(2). — Меня рубит, — говорю, скидывая рюкзаки ей под ноги. — Следи за вещами. Солнце противно слепит. Я стягиваю косуху с плеч, накидываю на голову, превращаясь в панкующее Кентервильское привидение. Теперь-то уже бессмысленно прятать мокрую майку, мы оба потные, как после марафона. Раз еды нет, буду спать. Всё остальное само как-нибудь разрешится. Мотор оглушительно рычит, ходовая скрипит, кондуктор базарит с водителем, а сиденье жутко неудобное. Узкое, жёсткое, хрен заснёшь в таком, думаю и тут же вырубаюсь. Что-то больно врезается под рёбра. Снова и снова. Я мычу нечто нечленораздельное, посылая в дальнюю дорогу любого, кто посмел разбудить меня, и отворачиваюсь, утыкаясь лбом в то, что никак не может быть подушкой. Подушка не бывает жёсткой и горячей. Тело болит. Я пытаюсь улечься поудобнее, но лечь не получается, словно я опять заснул в самолёте, и дурацкая спинка никак не опускается. — Соло, — доносится знакомый голос. — Соло, просыпайся, блин! И опять острое тычет в бок. Кажется, локоть. — Мы в Бирмингеме. Слышишь? Некто нехороший срывает с головы косуху, и яркое полуденное солнце ослепляет, резанув по глазам светом. — Да блять! — глухо восклицаю, вдавливая руку в лицо. — Давай, пошли, — теперь узнаю эти просящие интонации — Джонсон. — Вставай! Она тянет за плечо, настойчиво, а я никак не врублюсь, чего ей нужно. По наитию поднимаюсь. В руки пихают рюкзак и толкают в спину, заставляя шевелить ногами. Джонсон едва ли не кубарем спускает меня по трём несчастным ступенькам автобуса, выпроваживая на улицу. Хорошо ещё, мы не сидели на втором этаже Лондонского рэда(3). Костей бы не собрал. Свежий воздух приятно холодит разгоряченную кожу, но в горле пересохло, как на утро после веселой пьянки. И голова также кружится. Ненавижу, когда будят! Автобус шипит, надымив на прощание, и уезжает. Я только слепо моргаю в след. Мозг отказывается работать после резкого пробуждения. — Смотри! — пищит Джонсон, указывая вперёд. — Это Мозли-Бог (4)! Красиво, да? Эмилин подсказала, что мы будем проезжать его, и я попросила нас высадить. Я представляла лес побольше… Но, наверное, раньше он и был больше, а теперь… Бла-бла-бла. Я трясу головой, пытаясь врубиться, о чём она так увлечённо щебечет. — Какая ещё Эмилин? — спрашиваю, хрипя спросонья страшнее, чем на корню прокуривший лёгкие хиппи. — В смысле высадить? Передо мной сплошная стена леса. Деревья шуршат листвой, местами пожелтевшей от недостатка влаги, и конца или края пёстрому морю крон не видно. По бокам — теряющаяся в неизвестности дорога, позади — одинокий покосившийся домик, явно нежилой. Не похоже на Бирмингем. Скорее смахивает на грёбанное ничего. — Эмилин Холдо, — отвечает Джонсон таким тоном, будто я недоразвитый, раз не понимаю. — Кондуктор. А, ну да. Нечто похожее было выцарапано на бейджике той противной тётки. Видимо, успели поболтать, пока я дрых. Но это не ответ на второй, более важный, вопрос. Прочистив горло, пытаюсь снова: — Где мы? Что за дыра? — Мозли-Бог, — супится Джонсон. — Ты не знаешь, что ли? — Впервые слышу. Она смотрит исподлобья, точно я обложил скабрезностями всю её семью до пятого колена, а потом резко хватает меня за предплечье. — Я расскажу! — восклицает и тянет за собой, прямо в чащу. Джонсон с виду мелкая, однако дури в ней, оказывается, не мало. Её ноготки впиваются, как клещи — не вырвешься. Я не успеваю опомниться, как асфальт под ногами сменяется жухлой травой, над головой переплетаются ветки, отрезая нас от внешнего мира. Жутковато. Я вообще не большой любитель природы. Мне на все эти сомнительные прелести в виде пения птичек да журчания ручейков откровенно пофигу (хотя ручей лишним бы не был, пить хочется до одурения). В разы привычнее слушать шум города. Вой сирен, визг тормозов, гомон толпы — вот что меня успокаивает. Может, наши предки и жили на деревьях, питаясь бананами, но современные люди создали себе новые джунгли — городские. И в них я хищник. В лесу же… Я наступаю в грязь, и жижа булькает под ногой, оставляя коричневый развод на мыске мартинсов. Фу, блять. В лесу же просто отвратительно, короче. — Этим местом вдохновлялся Толкин, когда писал Властелина колец. Он вырос тут неподалёку и часто ходил гулять сюда, а потом перенёс воспоминания в книги. Приукрасил, конечно… Джонсон болтает без умолку. Чуть ли не захлёбывается от восторга. Я понятия не имею, о каком-таком Толкине она вещает. С книгами у меня сложные отношения. Ещё сложнее отношения станут с этой девчонкой, если не отпустит. Сейчас же. Мозг, наконец, прогрелся (медленнее двигателя Suzuki, ей-богу), и я резко торможу, вынуждая остановиться и Джонсон. Она не замечает недовольства. Да упади рядом бомба, бровью бы не повела. Отпускает мою руку, шагает назад, высоко запрокинув голову. — Волшебное место, да? — говорит, улыбаясь во все тридцать два зуба, а глаза блестят, как у поехавшей. Впрочем, я уже сомневаюсь в её адекватности. — Кажется, если позвать, то лесной народ ответит. — Какой ещё, мать твою, лесной народ? Вместо ответа Джонсон складывает ладони в импровизированный рупор и кричит в кроны: — Э-э-э-э-энты! Древоборо-о-о-од! Супер. Отлично. Превосходно. Из всего населения Лондона повезло отхватить в попутчики сумасшедшую. Лучше и быть не может. Удача показала «фак». Мне бы разозлиться, однако начинаю смеяться. Ржу до слёз, даже не пытаясь сдержаться из вежливости. Нервы, наверное. Джонсон замирает, приоткрыв ротик, смотрит недоверчиво, и подхватывает настрой. Сначала хихикает в кулак, будто стесняется, а потом откидывает прочь приличия, и от души заливается. Смех у неё звонкий, живой, не то что мой лающий. Я даже опешиваю. Никогда не видел у неё таких ярких эмоций. Не знал, что она вообще на них способна. — Поугорали и хватит, — обрываю я. Руки тянутся за сигаретами, но косуха повязана у Джонсон на поясе, да и сигарет в карманах нет — последние скурили на вокзале. Что, блять, моя косуха делает у неё?! — Где мы? Серьёзно. Джонсон замолкает, в миг считывая перемены настроения. — В Мозли-Бог. Клянусь, если ещё раз услышу это название, кому-нибудь врежу. И поскольку дам не бьют, а себе прописывать как-то несерьёзно, будет неплохо встретить того самого Древоборода, кем бы он ни был. Видимо, негодование проступает на лице, так как Джонсон мямлит, аккуратно подбирая слова: — Это в черте Бирмингема. Надо расслабить челюсть. Не хочу испугать её. Хрен знает, бросит в этом захолустье… — Отсюда около часа пешком до центра, — продолжает она. Сложив цельную картинку, я горестно взвываю. — Пожалуйста, скажи, что ты не вытащила меня из автобуса раньше времени, ради шастанья по кустам? — спрашиваю, заранее понимая: да, вытащила, да, шастать. — Это не просто кусты… — начинает Джонсон. — Ты серьёзно?! — я прерываю её и обеими руками вцепляюсь в лямки рюкзака на плечах. — Джонсон, ты рехнулась?! Хотя нет, не отвечай. И как мы доберёмся до вокзала? Как дорогу найдём? Мы, блять, в чужом городе! — У прохожих спросим, — отвечает она, недоумённо нахмурившись. Звучит просто, как дважды два. Я затыкаюсь, отчего-то устыдившись. Я почти ору на Джонсон, а она старается говорить спокойно, хоть и съёжилась вся, переплетя пальцы в замок. Стоит посреди пролеска, подсвеченная прорвавшимся сквозь листву лучиком солнца, и из-за дурацких пучков у меня ощущение, что ругаюсь на ребёнка. Бесят эти пучки! Дурдом… Глубоко вздохнув, мысленно считаю до десяти. Няня — Кайдел Ко Конникс — научила трюку со счётом. Правда, ни черта он не работает. Помню, когда она уволилась, я досчитался до тысячи, но ком в горле никуда не делся. Как и желание разнести матушкин сервант. Кайдел наняли сразу после переезда в город, и она быстро стала мне лучшим другом. На самом деле, лучшим и единственным другом. Матушка тогда только прошла в парламент и появлялась дома исключительно по выходным. Отец безвылазно торчал в гараже, буквально собирая по частям недавно купленный Фалкон. Я же остался не удел, спасаясь общением с нянькой, которую изначально невзлюбил, думая, что никто никогда не заменит ушедшего на пенсию Ситрипио. К счастью, я ошибся. Немного. Ситрипио, конечно, незаменим, но Кайдел была потрясающей. Правда. Она носила цветастые рубашки и смешные джинсы клёш, заплетала блондинистые волосы в два узла (мне они дико нравились, напоминали причудливые рога), пела перед сном, дурачилась днями напролёт и тайно приносила музыкальные пластинки, вызывавшие у матушки нервный тик. За четыре года её работы, я так прикипел к ней, что почти влюбился. Может, реально влюбился, кто знает (если верить сопливым мелодрамам со всеми этими «в животе поселились бабочки», то такого я до сих пор ни разу не испытывал. И не очень хочу разводить насекомых в кишках, нет уж, увольте). А потом вдруг Кайдел отказалась от должности. Сразу после моего двенадцатого дня рождения. Офигенный подарок, как ни крути. Уехала, ничего не объяснив. Не знаю, почему она так поступила… Просто однажды я вышел из школы и увидел угрюмого отца, вместо улыбчивой няни. Он отвёл меня домой, по пути заявив, что Кайдел больше не придёт, мол пора становится самостоятельным. И тем же вечером разругался с матушкой (ох, громко же они орали), а в ночь свалил, впервые надолго, забыв об обещании научить перебирать мотор. Так и не научил. В память о Кайдел остались пластинки, которые она спрятала под мой матрас, вместе с запиской: «Бенни на память. Как завещали Битлы: делай то, что тебе хочется, и не сворачивай со своего пути (5)». Даже в прощание запихнула строчку из песни… Она помешанная была на музыке. И меня подсадила. В общем, я её послушался. Отрастил волосы так, как нравилось мне, а не матушке; завёл дружбу с парнями в кожаных куртках; и поклялся, что никогда больше не буду страдать из-за бабы. А теперь страдаю из-за тупости Джонсон. Судьба та ещё извращенка. — Чтобы спросить, сначала нужно прохожих найти, — бурчу, чуть успокоившись. — Что-то не вижу тут… никого. — О, это несложно! Эмилин сказала, если пройти лес насквозь, выйдем в спальный район. Я скептически смотрю на Джонсон. — Он совсем небольшой, — тихо добавляет она. — Не лес, а так, парк. Судя по отсутствию просветов среди стволов деревьев, мне нагло врут. Но делать нечего. Я махаю рукой, разрешая Джонсон вести. Вроде бы, она знает куда идти. И что делать. Матушка учила делегировать работу тем, кто лучше разбирается в вопросе. Иногда я не игнорирую советы. И Джонсон ведёт. Молча. По чаще, где корни вздымают землю, зелёный мох стелется под ногами ковром, а над головой шумят ветви, навевая ассоциации с музыкой из ужастиков. От тревоги крутит живот. Смотрел я один фильм, там вот так же всё начиналось. — Джонсон, ты же не собираешься прирезать меня ради денег? Местечко подходящее. Труп спрятать — раз плюнуть. С собаками не найдут. — Нет! — Джонсон оборачивается, широко распахнув глаза. — Нет, конечно! — Да шучу я, — хмыкаю, хотя не то чтобы в самом деле шучу. — Расскажи, кого ты там звала? Что за Энты? Лучше уж слушать болтовню, чем оставаться наедине с невеселыми мыслями. Недоверчиво сощурившись, Джонсон начинает рассказ. Объясняет о разумных деревьях, делящих волшебные леса с эльфами; о хоббитах, ростом с ребёнка, ленивых, но отважных не по размеру; о магах, которые бывают добрыми и злыми; о гномах, любящих эль больше жизни; и о многом другом. Говорит и говорит, постепенно оттаивая. А я наблюдаю, как на её лицо возвращается улыбка, и невольно заслушиваюсь. Занятный бред. К моменту, когда впереди слышится плеск воды, мне почти спокойно. Я ускоряюсь, с треском пробиваясь через кусты, пока не останавливаюсь на берегу узкого ручья, петляющего между камнями. Кажется, язык вот-вот присохнет к нёбу от жажды. — Как думаешь, я сдохну, если попью? — спрашиваю вставшую рядом Джонсон. — Навряд ли. Ручей явно чище, чем вода из-под крана. Возможно, она права. Только мне не приходилось пить из-под крана. Зачем, если есть Пеллегрино (6)? Присев, я зачерпываю воду. Она холоднее льда и на вид прозрачная. Не, ну больницы в Бирмингеме сто процентов должны быть. Откачают, случись отравление. Пахнет, вроде, нормально, не как отхожая лужа. — Соло, ты… — Джонсон недоговаривает. Качает головой, пряча усмешку, наклоняется, чтобы набрать полные ладони воды и жадно пьёт, ни секунды не мешкая. Похоже, меня унизили. Я закусываю щёку изнутри и следую примеру. По крайней мере, в больничку мы тоже отъедем вдвоём. Ох, мне ещё не доводилось пробовать такой вкусной воды. На вкус — сама жизнь, честное слово! Пью глоток за глотком, не могу остановиться, не обращая внимания на ноющие от холода зубы. Набрать бы с собой… — У тебя случаем нет бутылки? — Я встаю, а Джонсон нигде нет. Минуту назад была рядом, теперь испарилась. — Джонсон?! Блять. Всё-таки бросила. Сердце тут же ускоряет пульс. Первым порывом тянет заорать её имя, но какой смысл? Вряд ли отзовётся, раз ушла. Я сглатываю и осматриваюсь по сторонам, пытаясь увидеть очертания домов. Да ладно дома, хотя бы тропинку. Ничего. Под ботинки попадается камень, и я яростно пинаю его, отправляя в полёт. Так, спокойно. Лес нужно пройти насквозь. К ручью вышли через кусты… Мы сворачивали к ним или нет? Тереблю лямку рюкзака, судорожно вспоминая то немногое, что знаю об ориентировании на местности… — Смотри какая прелесть! Как не вскрикиваю, сам не знаю. Джонсон бесшумно появляется позади (у неё определённо талант подкрадываться), что-то сжимая в кулаке. — Джонсон… — слова не идут. От накатившего облегчения становится не по себе. Когда я успел стать зависимым от этой девчонки?! Пошла она. Злость на неё, на себя, на долбанный лес подстёгивает сорваться. И я придумываю наиболее сочные эпитеты, когда замечаю, что именно Джонсон показывает. — Убери. Это. От. Меня, — чеканю резко севшим голосом. Джонсон стоит и нежно гладит по спинке огромного жука. Нет, не так. ОГРОМНОГО ЖУКА. Уродливую херню, с зашкаливающим количеством лапок и усами длиной с палец. Отвратительное, мерзкое, грязное… — Скажи, милашка, — улыбается Джонсон. Она точно поехавшая.