Взять или отдаться?

      Взять или отдаться?              Илья никак не может решить, чего из этого хочет больше. Сосредоточиться мешают безумно страстные губы Соло и его бесстыдный язык во рту. Кровь стекла в пах, накачав член до предела, о ясности мысли не идёт и речи.              — Нап, милый…              Первый поцелуй, и такой сладкий.              Илья не может выразить эту сладость в словесной форме, а так хочется отблагодарить за неё Соло. Не может выразить даже поступками, разве что стонами. Чтобы Соло знал, как хорошо ему делает.              Он стонет искренне и смело. Извиваясь натянутыми нервами под умелыми пальцами, которые играют на них, как на струнах. Он водит в ответ руками по телу, ласкает, стараясь подарить такое же удовольствие, хоть каплю его. Вжимается, трёт. Всё естество молит продолжать, переходить дальше. Взять или отдаться.              Блядский Соло не торопится, прижимает его к стене, сосёт губы, соперничает языком, дразнит. И Илья терпит. Терпит сладость как пытку. Млеет, не зная, сколько выдержит, прежде чем кинет на кровать. Яйца гудят, член пульсирует каждым сосудом, предсеменная жидкость намочила трусы, вот-вот как в юности хлынет сперма, выгибая в оргазме. Илья нечеловеческой волей оттягивает момент. Чтобы дать Соло насладиться игрой.              И никак не может решить — взять Наполеона или отдаться ему. Чего хочет больше в первый их раз?              — Нап, пожалуйста…              Всхлип, как мольба. Колени ватные, тело дрожит, чуя разрядку. Как Соло терпит, он же тоже возбуждён? У него твёрдый, он им трётся.              — Нап…              Илья выдыхает ему в рот. Мурашки бегут по коже, волосы на загривке поднимаются — он сейчас или кончит в бельё, или завершит пытку безудержным сексом.              Но — взять или отдаться?              Наполеон вжимается яростнее и тут же отстраняется. Слышно, как он сглатывает слюну.              — Илья…              — Нет, — Илья умоляюще тянется за ним, поднимает руку и ловит Соло за кисть. — Пожалуйста, не уходи.              Он вкладывает всю нежность, на которую способен. Соло улыбается сожалеюще, затем сияет белоснежными зубами.              — Задание, Илья, я должен идти. Теперь мы в отношениях, сколько к ним шли, больше года? Ещё два дня — ерунда, вытерпеть можно. Не хочу заниматься с тобой сексом впопыхах, это ведь наш первый раз. Через два дня я вернусь, и мы уделим этому как минимум целую ночь. У нас вся жизнь впереди.              Илья хочет сейчас. Держит его за руку, любуется точёным лицом и хочет до дрожи в ногах. Держит за руку и боится отпустить, будто что-то прервётся. Но они агенты, у них работа.              — Не задерживайся, — молит он.              Наполеон улыбается самой многообещающей улыбкой. У него бугор под ширинкой и встрёпанная причёска, а в глазах нежность. Секунду он держит руку и затем отходит, пальцы выскальзывают.              — Два дня, большевик. Засекай время.              Он усмехается и выходит за дверь. Илья выдыхает и стекает по стене, стискивая в кулаке член вместе со штанами. Два дня. Успеет решить — взять или отдаться.              Здание библиотеки взрывается через двадцать минут после того, как в него входит Соло.              Кадры на выпуклом экране телевизора смазанные и прыгающие. Бегают пожарные, держат оцепление военные, медики укладывают раненых в машины скорой помощи, полицейские усмиряют толпы зевак.              — Мы не можем пойти ближе, — взволнованной запыхавшейся скороговоркой вещает на французском репортёр, пока оператор судорожно пытается снять всё и сразу, — территория, как видите, завалена кирпичными обломками, осколками стекла, повалены деревья. Кроме того, поверьте на слово, от горящего здания идёт ужасный жар, только посмотрите на длинные языки пламени… По предварительным оценкам специалистов, выживших в этом пекле нет…              Огонь на экране белый, с серыми сполохами — такой безобидный, и, если протянуть руку, дотронуться — совсем не жжёт. Как он может навредить Соло?              Илья не протягивает — сидит на полу в метре от телевизора, а руки безвольно лежат на выставленных вверх коленях.              — Напомню, ад в этом тихом дижонском переулке разверзся около десяти утра, — продолжает репортёр, всё-таки пытаясь пробраться за заградительную ленту, изображение скачет туда-сюда. — В муниципальной библиотеке прогремела серия взрывов. Они были такой силы, что слетели крыши соседних зданий, а окна вылетели в радиусе полумили. Имеется много пострадавших среди случайных прохожих, жителей домов, сотрудников различных учреждений. От самой же библиотеки не осталось камня на камне, а то, что уцелело, сейчас пожирает огонь. Повторюсь, ни одного выжившего на данную минуту не обнаружено…              Илья встаёт и выдёргивает провод из розетки, экран, сворачиваясь до точки, гаснет. Пока тело не найдено, скорбеть рано. Соло живучий, а два дня ещё не истекли. Надо сидеть в их парижской квартире и ждать его, думать над тем, взять или отдаться, когда они отсмеются над мнимой гибелью.              Уэверли звонит вечером. В голосе ледяное спокойствие.              — Думаю, ты в курсе, Курякин, — говорит он без предисловий. — Возвращайся первым же рейсом. Будь крайне осторожен, не доверяй никому.              — Но… — возражает Илья и слышит короткие гудки. Понятно, начальство считает, что их раскрыли и убрали одного из агентов, охотятся на второго, однако не знают, кто. Он смотрит на часы, на шкаф и два чемодана под ним, в окно и редкий раз в жизни хочет нарушить приказ — у Соло ещё сутки.              Выпив чаю, Илья собирает вещи — и свои, и Наполеона. Признанием смерти это не считает, просто вычищает помещение на случай контрразведки. Перед уходом прячет записку в месте, где они всегда оставляли друг другу шифровки с информацией в любом городе мире — за дверным косяком на кухне. «Ничьи кровати лучше» — на узенькой, скатанной в трубочку полоске бумаги. Соло сразу поймёт, что надо скорее отправляться в их лондонское жильё. За год у них выработался общий язык, где Британия — ничья из них родина, а кровати ассоциируются с домом.              Уэверли озабочен, но волнуется только о провале миссии. Расхаживает взад-вперёд перед своим столом, слушая отчёт и поглаживая подбородок.              — Ты ничего не упускаешь, Илья? За вами точно не ходили «хвосты»?              — Было чисто.              — Уверен?              — Абсолютно. — Конечно, в Париже они дошли до точки кипения в чувствах, но такие вещи, как наружка, фиксируются глазом автоматически. — Мы ведь не с улицы пришли, мы профессионалы.              — Профессионал взлетел к чертям вместе с книжками. — Уэверли даже психует сдержанно. Илья сжимает губы и считает в уме до пяти, потом произносит про себя как мантру — взять или отдаться? Пальцы пока не дрожат.              Уэверли требует изложить письменно и отпускает.              Идут седьмые сутки, Наполеона нет. Во Франции во всю развёрнуто расследование. Илья читает газеты, в коротких британских статьях излагаются лишь сухие факты — погибли все, кто находился в библиотеке, из них шестнадцать сотрудников. Количество посетителей уточняется. Ранены тридцать восемь человек. В стране объявлен траур. Подробности не разглашаются в интересах следствия.              Илья надеется. Терпение с детства было важной его чертой. Он пишет отчёты, в мельчайших подробностях излагая всё, что происходило на свёрнутой миссии. Замалчивает лишь о взаимном объяснении в любви и пылком поцелуе буквально на пороге. Он блокирует тревожные мысли, заменяя их раздумьями, что будет желаннее — взять или отдаться, когда Наполеон вернётся, но всё чаще замечает рябь на поверхности чая, который подносит ко рту.              Уэверли вызывает в среду. Его и Габриэллу Шмидт. Англичанин сидит за столом, постукивая пальцами по тощей картонной папке, и предлагает занять кресла напротив него. Вид у него недовольный, вежливая улыбка в самых краешках губ только усугубляет. Фройляйн Шмидт перестаёт бухтеть про сорванный поход к парикмахеру и насторожено замирает.              — Итак, настало время поговорить, — сообщает Уэверли после скупых приветствий, отворачивает обложку папки. — Агент Наполеон Соло мёртв.              У Ильи дёргается только кадык. Хотя всё естество вопит протестом и перед внутренним взором ломается мебель.              — Допрыгался мистер Важный Костюм, — бормочет Габи и произносит громче: — Прискорбно.              — Обнаружено тело? — спрашивает Илья. Голос ровный и твёрдый.              — Нет, — машет головой Уэверли, листает подшитые бумаги. — Тел вообще не обнаружено, только фрагменты костей, вперемешку, в радиусе ста ярдов. Собрать по кучкам и идентифицировать не удастся, да этим никто и не будет заниматься.              — Но тогда…              — Никаких тогда, Курякин, — нажимает Уэверли. — Соло вошёл в здание, здание взлетело на воздух, пожар довершил дело. Всё, Соло мёртв. Надо радоваться, что взрыв не связан с его заданием. Никто из радикалов пока не взял ответственности за теракт, но это совершенно точно не послание нам.              — Хотите сказать, это случайность?              — Я молюсь за это!              — А если Соло не погиб? Если он что-то почуял и сумел вовремя выбраться?              — Тогда он уже был бы здесь с докладом, не так ли?              — Если он ранен? Если в больнице?              — В больницах его нет.              — Если…              — Хватит, Курякин! — Глаза Уэверли сверкают из-под очков. — Соло мёртв. Был бы жив, нашёл бы способ связаться. Он мёртв. Такое с людьми происходит. Бессмертия не существует… Так, ладно, — он одёргивает рукава, — теперь вы с мисс Шмидт поработаете вместе.              — Как в старые времена, — фыркает Габи, бросает томный взгляд, но Илье не до её попыток обольщения, у него земля уходит из-под ног, мир переворачивается и обрушивается в пропасть, увлекая его за собой.              — Сейчас свободны, — говорит Уэверли. — Ждите звонка.              Илья не уходит. Топчется, пока за Габи закрывается дверь.              — Что тебе, Курякин? — спрашивает Уэверли, наводя порядок на столе. Илья шагает ближе.              — Разрешите мне отправиться в Дижон и самому проверить? Вдруг Соло…              — Курякин, — перебивает англичанин. Встаёт. Он ниже ростом, но смотрит свысока, довлеет. — Всё проверено. Соло негласно сопровождали наши. Он встретился с нужным человеком, вошёл в библиотеку в обозначенное время и не выходил.              — Но я лучше них могу выяснить…              — Соло находился в здании, когда оно взорвалось, — почти сердито обрывает Уэверли. — Кабинет, куда его должны были провести, располагался в каком-то десятке ярдов от эпицентра взрыва. Соло размололо в фарш вместе с ботинками. Он мёртв.              Слова заколачивают гвозди в мозгу. Илья отказывается верить. Чувствует, как похолодели ступни и пальцы рук, как от них мороз распространяется по всему телу, пронизывает все члены, а под ледяной коркой в самом сердце растёт, пульсируя, гнев.              — Соло мёртв, — повторяет Уэверли, будто добивая. — В пепле найден бриллиант от его запонки.              Илья вскидывает глаза, и только чудовищное самообладание мешает ему закричать «Неправда!» и пробить англичанином стену. Он молчит, исподлобья глядя на шефа. Тот вздыхает и отходит к шкафу, наливает скотч в два стакана, подаёт один ему.              — Да, Соло был лучшим, да, он был твоим напарником, и вы сработались, но в нашем бизнесе потери неизбежны, тебе ли не знать. Жаль, конечно, лишиться незаурядного агента, только ничего уже не вернуть. Радуйся, что жив, и будь осторожен. Давай, за удачу.              Уэверли с улыбкой толкается стаканом в стакан и пьёт. Курякин тоже пьёт, ощущая себя сомнамбулой. Потом едет на пустырь в Ист-Энде и там безостановочно орёт, выпуская боль. Её столько, что не прекратить. Соло был его миром, был его светом, был его всем. Как так случилось, что его больше нет?              Илья в безумстве раскидывает сваленные в груду ящики, размётывает кучи строительного мусора и орёт, пока сумерки не прорезают проблесковые огни полицейской машины. Он сбегает. Долго бродит по городу, сидит на берегу Темзы, уставившись в тёмные воды и уговаривает себя принять правду.              Он никогда не увидит Соло. Своего Наполеона. Напа.              Какое страшное слово — никогда.