Взять или отдаться?

      Илья плетётся на квартиру, зная, что надо учиться жить с болью, но вместо успокоения напивается и засыпает на узкой кровати американца, обняв подушку руками и намочив её слезами. Утром надо идти в штаб, и он идёт. Существует как во сне — день, два, неделю. В штабе никакого траура по Соло — ни поминок, ни фото с чёрной лентой в уголке, ни соболезнований родным. Каждый сотрудник занимается своим делом, будто такого агента не было в природе. В ЦРУ, насколько доходят слухи, тоже постарались забыть о своём самом продуктивном шпионе.              Илья молчит. Пусть забывают: они были для Соло никто, Соло был для них никем. Главное, он не забудет. Ему при всём желании не забыть.              В их общем кабинете стол Наполеона заливают солнечные лучи: в ходе бурного спора бывший цэрэушник отвоевал себе местечко возле окна. Рабочий уголок законсервирован в том состоянии, в каком оставлен перед перелётом через Ла-Манш. Илья только пыль вытирает и то аккуратно, не передвигая предметы. С высоты своего роста подолгу рассматривает карандашницу с пятью разноцветными карандашами, подставку для перьевой ручки, две баночки чернил, новомодную шариковую ручку с золочёным наконечником. Стеклом прижаты карманные календарики за три года, записки с непонятными пометками и цветная фотография римского пейзажа с балкона в гостинице «Плаза».              От фотографии всегда что-то ноет под сердцем. Она как признание в чувствах. В молчаливой любви, вспыхнувшей с первого взгляда. Или с первого выстрела. С первого «ты ужасный агент».              Иногда кажется, что Соло войдёт, чинно усядется на свой стул, достанет из ящика пишущую машинку и будет долго нудить, что он оперативник, а не стенографист, а когда поймает на себе внимание и услышит предложение помочь, заткнётся и в два счёта составит отчёт. Илья знает, что на самом деле ему нравилось писать. Так же, как и нудить. Но больше ему нравилось покрываться мурашками под его, Ильи, взглядами.              Взять или отдаться, Соло? Прямо на этом столе средь бела дня, когда на балконах дома напротив курят жильцы. Страстно, чтобы ножки скрипели, а весь он шатался. Чтобы потные оба, и стоны пугают гнездящихся на карнизе голубей. Втрахивать в гнущуюся дээспэшку или биться о неё спиной? Взять или отдаться?              Едва выдаётся свободный уикенд, Илья летит в Париж, оттуда автобусом — в Дижон. Улицы днём полупустые, ветер несёт по тротуарам сухие листья. Ориентироваться легко по посечённым каменными снарядами стенам, небрежно замазанным штукатуркой, и новым оконным рамам. Обугленный остов библиотеки торчит посреди утоптанного участка земли, в основном это фундамент высотой где в десять кирпичей, где в три.              Территория оцеплена бело-красной лентой, в нескольких местах она разорвана, куски трепещут от малейших дуновений. Внутри периметра шуба из земли, шиферной крошки, смоченного дождём пепла, горелых щепок. Она утрамбована, но под ногами всё ещё проминается. В середине наскоро сооружённый мемориал из четырёх бетонных плит с неровными краями и следами копоти, на них — цветы разной степени вялости и нацарапанные вразнобой, вычерченные краской имена и прощальные слова.              Илья приближается аккуратно, ведь под подошвами смешанный с пеплом прах, смотрит на плиты, читает, потом присаживается на корточки, упирается коленом в землю. Цветов у него нет, но рука сама тянется к выщербленной поверхности, оглаживает. Соло, пожалуйста! Соло, ты обещал вернуться через два дня! На щеки падает влага, течёт, щекоча, к подбородку.              Илья оглядывается, находит в куче мусора осколок красного кирпича и подносит к плите. «Соло» хочет вывести он, но кирпич крошится и не оставляет следов. Илья выбрасывает его и скользит пальцами. «Взять или отдаться?» бессознательно пишут они и ниже — «Я люблю тебя».              Курякин встаёт и осматривается, шагает широкими шагами вдоль торчащих обломков. Пытается подметить детали, найти то, что упустили криминалисты. Ему важно узнать, что здесь произошло, кто устроил взрыв. Он достанет этих уродов на краю света, они пожалеют, что лишили Соло жизни, умрут мучительной смертью.              А это было простое безопасное задание — подтвердить подлинность книги, датированной семнадцатым веком, для объекта, к которому они втирались в доверие, обычному разжиревшему букинисту. Пройдохе, но мелковатому для организации крупного взрыва ради устранения одного единственного иностранного агента. Да и пуля в затылок по любому выйдет дешевле, чем постановка на уши всей страны. Здесь рыба покрупнее и понаглее.              Но Илья не знает, кто. Он уже два месяца ломает голову, но никаких догадок или зацепок, миссия шла гладко, Наполеон не нервничал, отправляясь в Дижон, ну а там не сунулся бы в библиотеку, почуй хоть малейший подвох.              Илья останавливается и медленно поворачивается вокруг себя, глазом сканируя пространство. На втором обороте опускает веки, освобождает разум от постороннего, открывая его для интуитивного восприятия, словно пытаясь слиться с эфиром и проникнуть в картинки прошлого.              Ничего не выходит, но, может, потом. Илья метр за метром фотографирует руины, снимает детальные и общие планы, пока хватает плёнки. Забежавшие в проулок мальчишки косятся на него и опасливо убегают.              Как-то вечером Габи вваливается в его кабинет, где он уединился при свете настольной лампы. У неё в руках два красных яблока, одно кладёт перед ним прямо на бумаги, от другого откусывает сама. Садится на стул у стола и нахально хватает стопку фотокарточек, презрительно вглядывается в чёрно-белые изображения.              — Что это? Археологический лагерь?              — Библиотека, в которой погиб Соло, — мягко говорит Илья, забирая фотографии и складывая поближе к себе.              — Зачем? — Габи разваливается на стуле, качает ногой в туфле с каблуком.              — Хочу докопаться до сути.              — Четвёртый месяц пошёл, пора уж забыть.              Я не забуду его никогда, про себя грубо отвечает Илья. Вслух демонстративно молчит, глядя в упор. Габи кидает недогрызенное яблоко в корзину у стола, встаёт, отряхивая юбчонку, фыркает на вырезки газет и отпечатанные на машинке документы и, гордо задрав подбородок, выметается.              — Взять или отдаться? — шепчет Курякин и растирает воспалённые глаза ладонями перед тем, как снова приняться за изучение отчётов по взрыву.              Через несколько дней, возвращаясь с обеда, он обнаруживает, что дверь кабинета приоткрыта, хотя он точно запирал её на замок, а внутри кто-то копошится. Воришка, думает он вопросом, и мгновенно распахивает дверь. Пистолет в кобуре, но, чтобы достать застигнутого врасплох гостя, достаточно голых рук.              Мужчина в тёмном костюме стоит спиной к нему, склонившись над столом Соло, и по-хозяйски трогает там вещи. День пасмурный, в помещении сумрачно, и на фоне более светлого окна силуэт кажется чёрным. Плечи у него широкие и зализанная причёска.              — Наполеон? — выдыхает Илья. Сердце делает кульбит, ноги становятся ватными, но в следующую секунду ясно видна ошибка — и рост ниже, и сложение худощавее, и ноги кривее, и задница костлявее.              Илья бросается вперёд, но незнакомец уже сам поворачивается, заслышав его, и на губах приторно-приветливая улыбка.              — Товарищ Курякин! — восклицает он, коверкая сильным американским акцентом, вскидывает руки в дружелюбном жесте. Илья останавливается с занесённым для удара кулаком, хотя беспорядок на столе Соло бесит. И не просто бесит, а лишает контроля. Особенно не нравится картонная коробка, в которую сложены подставка для перьевой ручки и пузырьки чернил.              — Кто ты? — рычит он, до колик мечтая выбить уроду белые зубы.              — Агент Джонс, — спохватывается незнакомец, будто не замечая угрозы, и суёт руку с раскрытой ладонью. — Виктор Джонс. Из ЦРУ.              Илья не пожимает ладонь, но расслабляет кулак и опускает руку.              Сзади входит Уэверли. Щёлкает выключателем, зажигая трёхрожковую люстру, и подходит ближе.              — Вижу, вы уже познакомились, — с неизменной улыбочкой кивает он на руку, которую всё ещё протягивает цэрэушник. Впрочем, Джонс тут же убирает и прячет в карман. Говорят они уже на английском.              — Да, мистер Курякин именно такой, как меня предупреждали. Думаю, мы обязательно поладим.              Уэверли одобрительно щурится. Илья ничего не понимает. В голове только то, что вещи Наполеона сдвинуты с мест.              — Курякин, — босс поворачивается к нему, — агент Джонс переведён к нам сегодня. Он твой новый напарник. Надеюсь на успешную работу, — добавляет он и снова смотрит на Джонса. — Вот стол, располагайся. Вещи Соло можешь отнести в хранилище. Хотя… что зря занимать полки? Под лестницей бак на уничтожение улик, кинь коробку туда.              — Постараюсь найти, — воодушевлённо обещает Джонс.              Илья в ступоре, стоит истуканом. В мозгу, словно лошади в табуне, несутся мысли. Напарник? Как же Соло? Вещи — в хлам? Это вещи Соло! Это всё, что осталось от Соло! Это стол Соло! Его напарник — Соло! Соло!              Уэверли смотрит по очереди на обоих, похлопывает Илью по плечу и уходит.              — Ну, пообщайтесь, — советует он напоследок.              — Уютный кабинет, — говорит Джонс и берёт со стола карандашницу. Илья вырывает левой, а правой бьёт наотмашь по лицу. Карандаши разлетаются по всей комнате. Американец спотыкается через стул, звучно бьётся затылком о стену. Илья хватает его за горло и тянет вверх, вдавливая пальцы в артерии. Джонс хрипит, выкатывая глаза, силится бить, потом бросает все силы на то, чтобы отцепить. Ногти впиваются Илье в предплечья. Ярость вспыхивает вдвойне и потухает. Он разжимает пальцы. Джонс падает ему под ноги и трёт шею.              — Ты сумасшедший, русский, — кашляет он, — я наслышан о тебе от своих. Они уважают тебя за злость. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, да?.. Вот это знакомство! Мне сразу ясна расстановка сил в нашей паре.              Курякин хочет его пнуть, но хладнокровие уже вернулось. Самонадеянно думать, что отряд оставят без американского представителя, он международный и действенный. Для других людей жизнь не остановилась на точке взрыва, направление нового агента ЦРУ взамен погибшего было делом времени.              — Извини, — бурчит Илья и отступает. — Стол твой, только вещи я сам соберу.              Он собирает всё до мелочей и относит коробку домой, к чемодану из Парижа. Поужинав всухомятку, садится в кресло перед телевизором, но тоска слишком жжёт, и Илья почти бежит в спальню Соло, садится на пол возле изголовья и утыкается носом в подушку. Она всё ещё пахнет бриолином.              Курякин вытягивает руку поперёк узкого, застеленного покрывалом матраса, трогает попавшие под пальцы округлые складки и представляет, что прикасается к Соло. Воображение ведёт плавную линию от широкого лба по виску к острой скуле, затем по гладко выбритой щеке и чёткому изгибу нижней челюсти до ямочки на подбородке и наконец к губам.              Какое бесчисленное количество раз он на них украдкой смотрел! Как сильно жаждал поцеловать, догадываясь, что и Нап хочет того же!              Их единственный поцелуй… Сладкий, дурманящий, лучший в мире. Незабываемый.              Взять или отдаться?              Теперь никогда не узнать, что бы он выбрал. Как бы у них это произошло? Его каменный стояк в Соло или каменный стояк Соло в нём? После наверняка десять тысяч раз они опробовали бы и то, и другое, но в первый… Чего бы он хотел больше в первый?              — Нап, как же так? Нап…?              В дверь звонят. Курякин спохватывается, что Джонса могли подселить в эту квартиру, отдать ему ещё и кровать Соло, но на площадке всего лишь пожилая соседка, которой надо достать шкатулку с самого верхнего шкафа. Илья помогает. И целый вечер ждёт Джонса, тот не приходит, а утром сообщает, что живёт у троюродной бабушки в Вест-Энде.              Через неделю они пробираются на склад в порту Лиссабона. Ровно полночь. Сыро и ветрено даже под крышей. Воняет рыбой. Джонс слишком медлительный, Илья психует, слыша его шаги и дыхание за спиной.              — Топай тише, — рычит он сквозь зубы. — Держись в тени. Всему тебя надо учить!              Джонс хмыкает. Он наглый и самонадеянный как все американцы.              — Ты направо, я налево, — командует он. Илья возмущённо зыркает, но покорно сворачивает в заданном направлении: про необходимость разделиться верное, а вступать в спор ради возможности пойти налево нецелесообразно и просто глупо. Наполеона не хватает так, что ломит в костях.              Ящики, ящики, ящики — длинные ряды или кубы, высотой три метра. Курякин идёт вдоль них, скользя лучом фонарика. Их задача — поиск зацепок, выводящих на след изобретателя лазерного оружия. Оптический модуль, по уже выясненным данным, нелегально прибыл сегодня на корабле и сгружен на этот склад. Найти бы его в тысячах одинаковых ящиков.              Вдруг в луче что-то коротко блестит. В щели между досок. Илья настораживается и изучает ящик. Внутри второй, из серебристого металла, на нём навесной кодовый замок. В других ящиках подобной начинки нет.              Илья отходит назад, поднимает фонарик лампой вверх и трижды нажимает на кнопку. На потолке расцветают и исчезают светлые пятна. Наполеон увидит сигнал…              Илья осекается, руки холоднеют — нет Наполеона, нет.              Илья злится на себя, ворчит, что может сам справиться с пустяковым кодом, Джонс не вор, не медвежатник, а теперь придёт сюда и будет путаться под ногами. Будь прокляты привычки, доведённые до автоматизма за время работы в команде.              Илья аккуратно, пальцами выдирает гвоздики, отодвигает дощечки, освобождая внутренний ящик. Спешит, чтобы успеть до появления Джонса, но тот тут как тут. Подходит, оттесняя.              — Замочек? Секунду… — Откуда-то в его руках возникает отмычка, и через реальную секунду дужка замка отщёлкивается. — О-па. Вот и всё. Молодец, что позвал, я мастер на такие штуки.              Илья отворачивается, прикусывает губу, но Джонс радостно восклицает, и приходится повернуться. В ящике упакованный модуль. Они фотографируют, фиксируют местоположение, возвращают дощечки и гвозди обратно. Илья уходит раньше, твердит, что Джонс в подмётки не годится Соло, но в глубине души знает, что предвзят.              В годовщину Илья бросает работу в Цюрихе недоделанной и мчится в Дижон. Джонс, если понадобится, прикроет его перед начальством.              По проулку он идёт медленно, отмечая изменения — развалины разобрали, землю разровняли, а самодельный мемориал сдвинули в угол. Плиты сплошь усыпаны свежими цветами, на грунте вокруг — плошки с зажженными и потухшими свечами. Перед памятником склонили головы две молодые женщины, у одной на руках ребёнок. Пожилые мужчина и женщина попались Илье навстречу. Он не хочет, чтобы ему мешали, но и другим людям надо почтить память жертв теракта.               Илья ждёт в стороне. Сердце печёт огнём, будто оно весь год находится в центре того злополучного пожара и никак не может ни выбраться из него, ни сгореть. Когда женщины, вытирая слёзы, уходят и проулок пустеет, он приближается к плитам. У него снова нет цветов, но в бумажном пакете бутылка скотча — то, что принёс бы Соло. Курякин открывает её, плескает на землю и делает глоток. Горький напиток обжигает горло, но он не сравнится с пеклом, полыхающим в груди.               — Нап, — шепчет он. — Как же так, ковбой? Как мне без тебя?               Нелепая смерть, ужасная. Сотни раз вокруг Соло свистели пули, десятки раз в висок упиралось холодный ствол, он истекал кровью, травился, но случайный взрыв? Если бы Соло погиб в бою, если бы тело упокоилось в гробу… Легче бы не стало, но было бы проще принять, осознать его смерть. А так его тело развеяно на атомы, втоптано в грязь по всему Дижону. Соло достоин другой смерти, другого погребения.               — Я скучаю, Нап… Ты мне нужен… Ты обещал…               Илья глотает скотч. Вообще, он не пьёт, но сейчас чертовски хочется напиться в хлам и… не забыться, нет, наоборот — сделать воспоминания ярче, пережить их последний момент, поцелуй. Щедрый аванс наслаждения, ставший прощальным подарком. Страстные губы, нахальный язык, бёдра, жмущиеся друг к другу, подкашивающиеся ноги, вероятность спустить в штаны и первый сладкий импульс — взять или отдаться?               Выбор, который никогда не будет сделан.               А может, и не пришлось бы выбирать. Может, всё решил Соло, пока ехал на роковое задание, у него всегда было лучше с решимостью, он редко страдал муками выбора. Через два дня вернулся бы, точно зная — возьмёт или отдастся. Но теперь решать не ему.              Больно. Нервы трещат. Глаза щиплет. Нап, мой любимый Нап. По крайней мере ты умер счастливым.              Илья снова льёт скотч на землю и тоже хочет умереть.              Из-за кустов подходит старичок, опирается на клюку перед ним, смотрит на него, на бутылку, на цветы. Спрашивает:              — Невесту потерял? Красивая была?              Илья молчит. Нап был красивый.              Дед не требует ответа, кряхтит, вытирая платком подслеповатые глаза и нос.              — Я во время войны жену потерял, — продолжает он, — хорошая была!              Илья молчит. Нап был хороший.              — Время лечит, — говорит старичок, и Илья встаёт, всучивает бутылку и стремительно уходит. Время лечит.              Но не вылечивает.              Оно лишь притупляет боль, помогает — или заставляет — к ней привыкнуть. Илья думает об этом, сидя над секретными документами о взрыве, собранными по разным архивам, иногда украденными из них. В кабинете жарко от радиатора, на столе горит лампа, за окном зимний вечер.              Полный тупик, ответов нет. Надо бы попросить помощи у коллег, только это лишь его вендетта. Разобраться самому — дело чести. Потом попросит, если не осилит.              Без стука вторгается Габи. На ней яркое платье и сапоги до колен. Длинные ресницы порхают, на губах улыбка, в руках чашка дымящегося чая.              — Привет, Илья, — светится она и протягивает чашку, — тебе принесла, с лимоном.              — Нет, спасибо, — вежливо фыркает Илья, — я уже пил.              — Как хочешь, — делано обижается она, бросает взгляд на разложенные бумаги и плюхается в кресло, которое когда-то притащил Джонс и поставил в углу. Отпивает из чашки. — Илья, тебя под трибунал отдадут за кражу документов.              — Ничего, я осторожно, — отшучивается Курякин, — научился у Соло. В них мало секретного.              В кабинет, стряхивая снежинки с пальто, входит Джонс. Удивляется:              — О, Габи! Составляешь Илье компанию? Не забудь, завтра в кино на последний сеанс. — Он снимает пальто и вешает в шкаф. — Илья, а ты что здесь торчишь, домой не идёшь?              — Дела есть, — Курякин взял карандаш и откинулся на спинку стула.              — Илья всё пытается разобраться, кто устроил взрыв, в котором погиб Соло.              — Габи, не надо, — просит Илья, но не настаивает.              — Так это ж сколько… полтора года назад было? — морщит лоб Виктор, садится за свой стол. — Ещё не разобрался? Тоже интересно узнать. Соло ещё тем позёром был, но, надо признать, равных ему было мало.              Никого. Илья всё равно благодарен за тёплые слова.              — Илья его сам чуть не пристрелил в первую встречу, — вертя кружку, улыбается Габи, — а потом бросил на минном поле. Помнишь, как мы перелетали через Берлинскую стену? Я чуть богу душу не отдала.              — Так это был Илья, там, на тросе? — смеётся Джонс. — Я за рулём сидел, неудобно было головой вертеть, сматываться было пора. Помню, Соло подождал минуту, заломив брови, и цокнул языком в досаде: «Чёрт, а я так хотел услышать взрыв». Вот и услышал…              Илья улыбался. Сейчас сердце жгла светлая печать старых воспоминаний. Бережно лелеемых воспоминаний.              — Я много их стычек перевидала, — подхватила Габи, рисуясь перед американцем. — Они по каждому поводу сцеплялись. А потом, однажды, я увидела такую картину, что обалдела. Это, наверно, месяцев через пять было, в Дрездене. Мы сидели вечером за круглым столом на конспиративной квартире, изучали инструкции и легенды. У нас была коробка конфет, мы их ели. Илья с Соло склонились над картой города, о чём-то там спорили, думала, до драки опять дойдёт. А тут Соло, продолжая доказывать свою точку зрения, откусывает конфету и половинку передаёт Илье. Илья, тоже не переставая препираться, кладёт её в рот и съедает! Потом ещё раза два или три такое за вечер, пока весь план обсудили.              — Ого, — присвистывает Джонс. Они с Габи смеются.              У Ильи отвисает челюсть. Истории с кормлением конфетами он не помнит, хотя сам тот вечер и коробка немецкого шоколада в памяти остались. Верит каждому слову — их с Наполеоном ненавязчивые знаки внимания друг к другу начались задолго до поцелуя и принимать их было приятно, доверие было безграничным.              — Наверно, это получалось автоматически, — почти не врёт Илья. Изображает смущение, терзая карандаш. — Я такого не помню.              Илья помнит, как Наполеон собрался в Дижон, упаковал вещи, надел костюм, но всё мялся у двери, видя, что и он мнётся, не желая расставаться. Наконец вытащил руку из кармана, сказал: «Большевик, что мы как дети? Ты мне нужен» и получил ответ: «Я люблю тебя, Нап». Потом они целовались.              Илья смеётся со всеми, радуясь ещё одному кусочку нежности в шкатулке воспоминаний о Соло, хранимой в потаённом уголке души. Смеётся, но позже, шагая по сугробам домой, пригнув голову от ветра, не переставая, бубнит свою мантру — единственное спасение от бездны.              Взять или отдаться?              Взять или отдаться?              Что, если бы у них не было того поцелуя? Что, если бы они опять промолчали и не объяснились, не тёрлись членами друг о друга? Что бы он тогда вспоминал о Соло? Была бы у него другая мантра, другой спасательный круг?              Дома Илья принимает горячий душ и заворачивается в махровый халат Соло. Он широковат в плечах и короток в рукавах, на нём после стирок нет родного запаха, но это всё равно халат Соло. Когда он надет, внутреннее пекло немножечко стихает.              Через три месяца в Бейруте пекло совсем другого плана — удушающая жара, пыль. Они с Джонсом уходят от погони, добыв «артефакт». Маленький кабриолет мчится по окраинам. Илья держит руль, успевая оглядываться. Строчат пулемётные очереди. Слава богу, мимо.              — Илья, их пятеро! — сообщает, перекрикивая шум моторов, американец и стреляет из вальтера. Смеётся. — Ой, прости, уже четверо. Направо! Направо давай! В подворотню!              Илья не раздумывая сворачивает туда, несётся, обвиливая мусорные баки и цветочные тумбы. Улица незнакомая, узкая и, по всей видимости, пешеходная. Прохожие кидаются в рассыпную. Преследовали на хвосте. От стен летит рикошетом.              — Сука, — орёт Джонс и снова стреляет. — Промазал! Налево теперь и снова налево! Патроны кончились! Чёрт! Чёрт!              Илья быстро нащупывает между сиденьями свой пистолет и протягивает, на бешеной скорости лавируя по заставленной торговыми лотками дороге.              — Полная обойма!              Джонс забирает и дважды стреляет.              — Ещё один мерзавец… Ха-ха, так ему и надо! Илья, вон под тем мостом проедешь? Надо, Илья, надо!              Курякин видит мост. Тот низкий, только начинающийся на подъём, бетонная арка, в которую надо втиснуться, как игольное ушко. Кабриолет может рискнуть, а джип преследователей точно не пройдёт, а в объезд им добрые триста метров, можно рискнуть и затеряться в лабиринте дворов.              — Попробую! — кричит Илья и резко выворачивает туда. Дороги нет, машину трясёт на покрытых чахлой травой кочках. Арка стремительно нарастает, за ней развилка и дома, дома, дома…              — Держись! — Илья выравнивает руль, сжимает зубы. Машина влетает в проём, слышен скрежет по заднему крылу, но миг, и снова яркое солнце. Джонс стреляет ещё раз и радостно вопит:              — Курякин, чёрт тебя дери!              Илья ныряет во дворы, петляет и наконец ослабляет давление на акселератор. Улыбаясь, поворачивается.              — Витёк, ты здорово придумал…              Он осекается, видя на плече напарника влажно-кровавое пятно. Рукав на бицепсе вспорот, под ним пузырится красными каплями разорванная плоть.              — Ерунда, — замечает его беспокойство Виктор, — царапина.              Илья понимает, что царапина, что она не опасна. Он просто привык жить с мыслью, что сотрудничество не временно, что Наполеон не вернётся занять своё место в тандеме. С Джонсом уже слаженная команда.              Тем не менее в австрийском Зальцбурге он один, но это и не совсем задание. Двухнедельный отдых на горнолыжном курорте с одной лишь целью — встретиться со связным из Сербии, дата приезда которого укладывается в этот промежуток, но точно не определена. Илья ждёт уже третий день. Горные лыжи он не очень уважает, съезжает по утрам два-три раза по трассе для новичков, чтобы не казаться странным для других туристов в отеле, остальное время проводит в городе, гуляет по людным местам, морально расслабляется и размышляет — взять или отдаться?              Илья натыкается на него около четырёх дня. На человека, похожего на Соло.              Илья идёт неспешной походкой по тихой старинной улочке, а этот мужчина сидит в одном из бесчисленных летних кафе и у него чертовская схожесть с Соло.              Соло? Соло!              Сердце пропускает удар. Курякин тормозит посреди пешеходного потока, в него кто-то врезается сзади, сквозь ватную пелену слышится немецкая брань, он механически бормочет извинения в ответ и во все глаза, поверх голов смотрит на мужчину.              Тот ничего не замечает, заинтересованно разговаривает со своей привлекательной спутницей, лет на десять его моложе. Они едят мороженое из креманок, рядом стоят чайные чашки с напитком и десерты на тарелочках.              Сходство не полное. У мужчины аккуратная борода и длинные волнистые волосы, колышущиеся при взмахах головы. На нём голубая футболка с рисунком и светлые штаны без стрелок, спортивные тапочки на шнурках. Общаясь, он реже взмахивает бровями и совсем не морщит лоб.              Но овал лица, форма носа, острые скулы, размах плеч — как у Соло.              Боже правый, неужели он выжил?