Взять или отдаться?

      Пальцы Соло мимолётно прочёсывают короткий ёжик и перемещаются на запястье, тянут.              — Пойдём. Как я понял, мы ни разу не занимались сексом. Не хочешь это исправить?              Вместо ответа Илья встаёт и стаскивает водолазку, отшвыривает не глядя. Соло довольно фыркает. Одновременно, как по команде, они бросаются за ширму, на ходу снимая брюки, штаны, носки, плавки, оставляя их дорожкой на полу. У изножья кровати магнитом прилипают друг к другу и сливаются в поцелуе. Вжимаются всеми частями и целуются, покуда хватает воздуха. Члены приятно трутся о кожу, вызывая сдавленные выдохи. Наполеон первым клонит к кровати, и они падают, не разрываясь, катаются, беспорядочно кусая, целуя, лапая. Слышны стоны, вздохи и скрип пружин, кровать качается под большим весом.              Курякин не может больше терпеть, горит под беспорядочными жаркими губами. Принимает тяжесть Соло на себя, ноги напрягаются и обмякают, разъезжаются в стороны. Отдастся. Точно отдастся. Сию же секунду отдастся. Но едва горячая ладонь Соло проскальзывает по члену и мошонке, теряет самообладание и подминает его под низ. Раздвигает ему колени, рука ползёт по бедру к ложбинке. Нет, возьмёт. Возьмёт.              Это пытка. Сладкая пытка.              Взять или отдаться?              Взять или отдаться? Взять или...?              Одно движение, и он снова под Соло. Наполеон — искусный палач и соблазнитель. Сдирает кожу живьём, испепеляет. Влажный язык всей гладкой шириною стремится по рёбрам к правому соску, быстрыми движениями играет с твёрдой бусиной, и несётся по ключице, вверх по шее и подбородку. Рука властно перекатывает яички, чуть надавливая и чуть отпуская.              — Соло, — хрипит Илья, выгибаясь. Это сладко, он теряет рассудок. Взять или…? — Соло…              Пальцы Соло выпускают яички и появляются между ягодиц, безошибочно находят анус. Дыхание Соло рваное, опаляющее, он дрожит, сдерживает себя, не проталкивая пальцы внутрь, только массируя.              — Илья… Можно мне взять?              Илья не выдерживает, смеётся. Напряжение расходится по телу тёплой зыбью, поднимает волоски мурашками.              — Что такое, угроза? — отвлекается Наполеон, приподнимается на опорной руке. Глаза у него озорные, любопытствующие. — Почему ты смеёшься?              Ласки исчезают, и Илья жалеет, что не сдержался. Подаётся на пальцы, смежая веки. Шепчет:              — Потом расскажу. Прошу, не прерывайся.              Он раскидывает колени шире, виляет задом, давая больше пространства. Пальцы мягко массируют его анус, готовят к боли. Ощущения странные, пикантные, как перец с мёдом, как сироп с халвой. Провалиться в них, выпачкаться, окунуться. Это невозможно терпеть, и блядский Соло так томно дышит над ухом, так пыхтит, жмётся!.. У него ясный взгляд, а значит, это не похоть по пьяни, Соло хочет его осознанно.              Соло хочет его осознанно.              Илья повторяет ещё раз, и это вливает последнюю каплю скорее, чем раздвигающая анус фаланга. Он обвивает Соло руками, прижимает, целует, подаётся навстречу бёдрами, грудью, наверно, мешает, но больше не может…              — Пожалуйста, сразу член… Господи, трахни меня…              И от звука собственного голоса — сдавленного, молящего, бесстыдного, от вибрации горячего воздуха в сухом горле, от единственной мысли, что в него войдёт Соло — он уже может кончить.              — Люблю тебя, — целует в ярёмную вену Наполеон и, не выпутываясь из объятий, просовывает руку между телами и направляет. Скользкая нежная головка ползёт по промежности и мягко касается анального кольца, Илью пронизывает взрыв возбуждения, член трепещет, и бёдра сами дёргаются назад, насаживая. Соло закусывают губу и напряжённо проталкивает внутрь. Толстый ствол входит туго. Вазелина нет, даже крема, и больно обоим. Илья терпит, сжимает зубы, расслабляет мышцы, насколько способен. Глаза зажмурены, но чувствует, как горячеет Соло, как покрывается липкой плёнкой его бархатистая кожа.              Они натужно молчат, пока Соло не останавливается, и в унисон выдыхают.              — Ох, — шумно сглатывает Наполеон и практически валится на него, жаркий как печь и мокрый как мышь. Влажные волосы с терпким запахом пота падают на лицо, и Илья зарывается в них. Потом головы поворачиваются, и они целуются, медленно и тягуче, не пытаясь двигаться или продолжить, наслаждаются, запоминают.              Душно, по вискам текут щекотные капли. Поза неудобная и в заднем проходе жжёт, распирает, но Илья перемещает всё своё осязание туда и пытается ощущать ещё больше плотного соития, слияния. Твёрдую плоть внутри своих тканей.              — Так чудесно, что ты во мне, Нап, — шепчет он в блаженстве, цепляясь за плечи.              — Люблю тебя, Илья, — мурлычет в ответ Соло и вновь накрывает губы, целует взасос, лишая воздуха, всовывает язык. И начинает размеренно двигаться. Чуть вынимает и вталкивает глубже. Не сразу, но задевает что-то, отчего у Ильи вырывается стон и позвоночник выгибается дугой.              — Больно? — пугается Соло.              — Наоборот — ещё, — сглатывает Курякин, ёрзает задом, пытаясь найти те точку и угол, а Соло снова движется, и всё сразу находится. По нервам бежит электричество, сладкий наркотик. Мышцы дрожат, пальцы на ногах поджимаются, пятки елозят. Кровать качается, скрипит, стучит о стену. Плед и бельё скомкались, съехали вниз.              Илья вдруг понимает, что сдерживается и подавляет стоны, думает, что ковбою приятно, наверно, их будет слышать, и отпускает себя, стонет в голос, всхлипывает на каждый удар по простате, сливаясь с его шумным дыханием. Наслаждение заполняет собой всё, легко свихнуться.              — Я люблю тебя…              — Люблю…              В животе патока, яйца ломит. Илья суёт руку вниз и обхватывает трущийся между телами член и чуть не взрывается ярчайшим оргазмом. Порывисто дрочит. Ствол горячий и скользкий. Темп наращивается, невозможно унять. Наполеон прерывисто целует, куда попадёт, стонет и двигается всё быстрее, впивается ногтями в бёдра, рвёт на себя, со лба капает тёплый пот.              — Илья, мне хорошо с… — сипит он, когда лицо уже перекашивает удовольствием, и вскрикивает, делая ещё серию безотчётных движений внутрь.              — Я люблю, Нап, — вторит Илья и кончает, взлетает в пучину несказанного кайфа. Мысли захлёстывает эйфорией, пятки скользят по простыни, пальцы до боли сжимают безумно чувствительную головку и на секунды продлевают экстаз.              Экстаз, подаренный Соло.              Соло его взял… Он отдался Соло…              Мучительно сладкий кайф.              Уставшие, они падают рядом. Кожа липнет, кругом сперма. Дыхание глубокое, глотки пересохли, нет сил говорить. Лежать близко, разморённым, голым, взмокшим, насытившимся, тоже прекрасно. Просто лежать, чувствуя, как часто бьётся сердце, ощущая всеми фибрами счастье.              Борясь с сонливостью, Илья глядит на Соло из-под опущенных ресниц. Тот вял и расслаблен, на припухших красных устах блуждает удовлетворённая улыбка, грудь в курчавых волосках вздымается. Он тоже смотрит полуприкрытыми глазами, но они расфокусированы и слипаются. Он всегда такой милый после оргазма?              Их обоих клонит в сон, Илья пытается погладить, накрыть одеялом, только проигрывает эту битву.              Он просыпается от неудобства, не понимая, где находится, и вспоминает — с Соло! Они переспали! Они объяснились в любви! Они… Они… Они…! Они вместе, и это навсегда. Естество переполняется радостью. Радости столько, что трудно дышать.              Он лежит на спине, уже отдохнувший и по-прежнему голый, а справа лицом к нему, чуть свернувшись, умиротворённо спит обнажённый Наполеон. Оранжевый свет отбрасывает на лоб и скулы лепестки густых теней — они, оказывается, забыли выключить лампу. И телевизор, у которого за вечер даже не прибавили громкость. Экран идёт серой рябью и еле слышно шипит.              Илья осторожно, чтобы не разбудить, поднимается на локте и спускает ноги, невесомо встаёт. Оглядывает комнату. Плед и одеяло совсем сползли, занавесом стекают к полу, всё пространство от стола до кровати устилают рубашки, носки, брюки. Это так замечательно. Умилительно. Вот бы все вечера были такими же страстными, бурными.              Он поднимает одеяло и аккуратно, стараясь не задеть даже дуновением ветерка, накрывает Соло. Ещё раз улыбается его милому спящему виду и на цыпочках идёт выключать телевизор. В заднем проходе еле заметный приятный дискомфорт, живот и бёдра в засохших корочках спермы.              На часах четыре пятнадцать, за шторами тьма, от радиаторов веет теплом. Илья выдёргивает вилку из розетки, собирает вещи, развешивает по стульям, пустую бутылку бесшумно опускает в урну, стаканы ставит у раковины. Ему нравится заботиться — всё это так по-домашнему, создаётся ощущение семьи. Их с Соло семьи. Илья Соло или Наполеон Курякин.              Забавно. Илья смеётся про себя.              Последней, окинув ещё раз взглядом комнату и кровать с мирно сопящим Наполеоном, он гасит лампу. Пройдя несколько шагов в наступившей темноте, юркает под одеяло, позаимствовав себе лишь край. Пружины коварно скрипят под длинным тяжёлым телом, колыхается матрас.              — Илья, — шевелится Наполеон и придвигается вплотную, кладёт руку и снова засыпает.              — Нап, — Илья целует его в выпирающий бицепс, пристраивает голову на подушку и смежает веки. В жизни у него не было более блаженной ночи.              Они просыпаются, когда окна превращаются в светлые прямоугольники. Одновременно или, может быть, Соло чуточку раньше. Он ворочается, проминая матрас, жмётся ближе, переплетая их ноги. Илья наблюдает за ним, улыбается слегка помятому лицу со следами смущения. Он сам испытывает каплю стыдливости. Алкогольная раскрепощённость рассеялась, и немного боязно, каким секс с ним представился Наполеону.              Знает, что всё хорошо, но хотелось бы идеально.              Наливается утренний стояк. Наверно, где-то под одеялом у Наполеона тоже.              Илья подвигается к нежащемуся Соло и находит рукой твёрдую плоть, быстро целует в губы, так что сладкий выдох приходится прямо в рот. Похоть вспыхивает, ещё и собственный член попадает в захват крепкого кулака. Они целуются, возятся, снова расшатывая кровать, ласкаются, дрочат, но не приступают к большему. Когда грань уже тонка, отваливаются в разные стороны. Ставят подушки у изголовья вертикально и укладываются на них лицом друг к другу. В комнате комфортный полумрак. Наполеон довольно щурится, игриво прикусывает губу.              — Думал, мне приснился сказочный сон.              — Тогда он приснился нам обоим, — воркует Курякин.              Они усмехаются. Смотрят. Взгляды полны любовью. Илья не может выразить словами, сколько в нём этого чувства, всё его хочет подарить ковбою.              Соло опускает ресницы, дотрагивается до его груди, ведёт, мягко взъерошивая волоски.              — Почему ты смеялся, когда мы… ну. Я так смешон в постели?              — Ты чудесен в постели, — уверяет Илья. — Просто… есть одна вещь. Была. Ты меня спас вчера от трудного выбора.              — Расскажешь?              Илья набирает воздуха, открывает рот и вдруг не знает, с чего начать. Все его трёхлетние терзания сейчас лопнули и рассеялись как брызги мыльного пузыря.              — Взять или отдаться, — произносит он и видит непонимающе вскинутую бровь. — Взять или отдаться? Я с самого нашего первого поцелуя задавался этим вопросом. Никак не мог решить, чего хочу больше. Потому что хотел одинаково — быть в тебе и принимать в себя.              — Ох, прости, что вмешался, — тушуется Соло.              — Нет-нет, — Илья гладит его щетинистый подбородок, — спасибо. Я всё равно не смог бы определиться. Не могу решить с тех самых пор, как ты прижал меня к стенке в конспиративной квартире перед отъездом в Дижон. Когда ты уехал, я подумал, что у меня есть немного времени, чтобы решить… два дня. Потом… у меня появилось бесконечно много времени, и я спрашивал себя… миллионы раз спрашивал себя… даже при условии, что никогда не узнаю ответа, ломал голову. Жил этой дилеммой — взять или отдаться? Но я так и не смог определиться. И во вчерашний вечер, когда время решать наконец пришло. Потому что хочу тебя одинаково сильно. Без предрассудков. Во всех позах и комбинациях.              Наполеон слушает внимательно, затем усмехается и сразу серьёзнеет, лоб прочерчивают складки. Сжимает его локоть.              — Илья, бог мой, как же тебе было плохо после взрыва… Прости, я не в полной мере представлял. Два года вместо двух дней…              — Ты жив, ты со мной, и это главное. — Илья тянется к нему, завладевает губами, ласкает, затем отстраняется. — И знаешь, я рад, что мне не пришлось делать выбор и что я избавился от этого вопроса… Наверно, втайне я всегда надеялся, что решение примешь ты, а я лишь последую за тобой. Ты всегда был более решительным, Нап, и я всегда доверял тебе.              Теперь Наполеон подаётся вперёд и целует, скользит ладонями по изгибам, мнёт, напирает, а когда кончается воздух, утыкается лбом в грудь с русыми волосками, перебирает их пальцами.              — У меня как-то спонтанно вышло — взять. Вряд ли у меня смелости больше, просто, наверно, брать — это единственное, что я умею делать. От природы. Единственное, что пришло на ум, в чём я не облажаюсь. Прости, что не выбирал.              — Ещё не хватало, чтобы мы оба мучились, уступали друг другу и так ничем и не занялись. Ты молодец, Нап. Я безумно тебя люблю.              Соло поднимает породистую мордашку. Заинтересованно смотрит. На острых скулах в свете разгорающегося дня появляется румянец.              — Знаешь, Илья, — он застенчиво опускает глаза, — а я ведь совсем не против отдаться… даже сильно хочу.              Соло прикусывает губу, но невинная улыбка всё равно вылезает. И он такой целомудренный и греховный совокупно, что Илья не выдерживает, заваливает, раздвигает ноги и входит. Входит аккуратно, осаживая себя, по обильной слюне, делает передышки. Не только отдохнуть от боли, а осознать — он в Соло, Соло вокруг него, они слиты воедино. Всё, чего он в жизни хотел, всё, о чём мечтал.              Ощущения с пассивным сексом разные. Горячо, туго, плотно сжимает со всех сторон, головка трётся. Сладко и оргазм сразу на подступах. Одно движение и улетишь в нирвану. Как Соло терпел? Как он сейчас терпит? Он почти не напряжён, только зубы сцепил. Красивый в нежном утреннем свете.              Хорошо, что светло и можно видеть его лицо.              Остатками разума Илья вспоминает, как исполнял ведущую роль Соло и начинает медленно раскачиваться, вгоняя и вынимая по сантиметру. Узкий, неразработанный анус пленит, сводит с ума, увлекая в свои сети. Движения против воли ускоряются. Соло всхлипывает и цепляется за плечи, запрокидывает голову.              — Илья… — жарко дышит он, — у меня была… только рука.              Думать сложно, но Курякин понимает, о чём речь, и от мысли, что Наполеон хранил своеобразную верность, окончательно сносит крышу. Кровать громко скрипит, бьётся о стену, соседи стучат по трубам. Илья не останавливается, натягивает, надеясь, что хотя бы случайно выберет нужный угол и заденет простату. И, судя по пошлым стонам Наполеона, задевает.              Звонкие шлепки тела о тело, колени в сгибах локтей, нетерпеливое царапанье ногтей, член Наполеона, багровой головкой мелькающий в кулаке, порывистые объятия, влажная кожа, рваные поцелуи… Илья не представлял, что с кем-нибудь будет так хорошо, так бурно.              — Я люблю тебя, Нап, — шепчет он, не в силах уместить в себе всю нежность, которую испытывает. Её больше, чем океан, её больше, чем все четыре океана мира. Её даже больше, чем всей воды во вселенной. Соло не отвечает — внезапно вскидывается и протяжно стонет, закатывая глаза. Илья видит, как выплёскиваются белёсые струйки, пока кулак ещё ходит по скользкому члену, как падают на пальцы, живот, увязая в курчавых чёрных волосках, и кончает сам. Молниеносно. От вида, от мысли, от узости. Вскрикивает, толкается вглубь и спускает, подёргиваясь в сладких спазмах. Минуту приходит в себя и падает рядом обессиленный и окрылённый. Заваливает Наполеона на себя, целует.              Позавтракав, они едут на пустырь. Соло за рулём. Держатся непринуждённо, но стоит взглядам встретиться, как в них светится доступная только им нежность. День пасмурный, с низким небом, а Илье он кажется солнечным июльским зноем.              Они выходят из машины на том же месте, где разговаривали вчера. Смотрят на заброшенную площадку через периметр облетевших кустов, потом не сговариваясь пробираются через заросли к облепленным вялыми бурыми листьями руинам. Под ногами жухлая трава, выросшая когда-то на пепле из костей.              Постояв, они молча идут к обелиску из покрытых пылью плит, на них лежат увядшие астры и гвоздики. Написанные и нацарапанные имена истёрлись. У Ильи щемит сердце, хоть Наполеон рядом, локтем к локтю.              — Моего имени нет, — косится тот, — я искал.              — Вот оно, — Илья наклоняется и обводит пальцами едва заметную загогулину буквы «эс». Выпрямляется. — Я пытался, оно не писалось. Наверно, потому что тебя здесь не было.              — Но ты не знал, — Соло дотрагивается до его плеча и опускает руку. Вновь смотрит на хмурый мемориал. — Знать бы, кто и зачем… Я ничего не помню.              — Может, и не важно — кто и зачем? Ты жив, ты в безопасности, ты ушёл от шпионского бизнеса — разве плохо? Или ты хочешь в него вернуться?              Соло морщится.              — Наверно, нет. Благодаря тебе я немного узнал Наполеона Соло, но быть Матиасом Штейнером как альтернатива распылению динамитом на частицы … я согласен.              — Будь. Живи с Гретой, воспитывай ребёнка — мне так будет за тебя спокойнее. Я буду приезжать. Буду искать способ уйти в отставку, поселиться с тобой. Сбежать с тобой. Буду хранить твою тайну от всех как зеницу ока. Правда интересна, но не обязательная. Я искал долго, то верил, что ты жив, оставил записку в Париже, она вероятно там и хранится… крал документы, сопоставлял с другими террактами… то смирялся, что ты мёртв. Сейчас я склоняюсь, что мы не найдём никогда. Никогда не узнаем. Может быть, к тебе никогда не вернётся память. Надо жить настоящим, думать о будущем и оставить в покое прошлое.              Илья поворачивается, читает реакцию.              — Надо жить настоящим, — кивает Наполеон и разглаживает лоб, улыбается. — Мне нравится наше настоящее.              Илья делает шаг и целует. Он хочет Соло прямо на этих плитах, много раз с дивидендами за все годы. Теперь он знает, чего хочет — взять или отдаться?              Он хочет лишь того…               …чего желает Соло.