Взять или отдаться?

      За два месяца они созваниваются три раза, потому что мелкие задания следуют одно за другим, наслаиваются, выматывая силы. Соло всегда в голове. Забирая свёрток из тайника в Джакарте, бредя по туннелю канализации в Бомбее, прыгая на страховочном тросе с крыши отеля в Гранаде, совершая десятки других поступков, Илья думает о нём.              Ещё о Грете, маленькой Бетти и будущем малыше.              В четвёртый раз Курякин звонит, когда ребёнок по примерным срокам вчера-позавчера появился на свет. Знает, что разговором разорвёт себе душу, но не поздравить Соло с отцовством не может.              Он в Берне, соединение с Зальцбургом происходит намного быстрее, чем из Южной Америки, на линии почти нет помех. Три гудка, и трубку снимают.              — Штейнеры слушают, — говорит в динамике Грета. Голос замученный и одновременно счастливый.              — Это Илья, — слегка теряется он, не чая наткнуться на девушку, и переходит с английского на немецкий: — Привет. Ребёнок ещё не…? Я хотел вас поздравить, извини.              — Поздравляй, — смеётся Грета, смех звучит колокольчиком. — У нас девочка, Ханна. Уже восемь дней. На две недели раньше срока…              — Здорово, — выдавливает Курякин, натянуто улыбается. — Дочка — здорово. Поздравляю.              — Спасибо, — радуется в трубке Грета. — Приезжай, посмотришь на нашу красавицу.              — Обязательно, — обещает Илья и собирается выполнить, как бы много иголок не впились в сердце. Боль для него не повод отказываться от визитов к Соло.              — Тебе, наверно, Матиаса позвать? Так его нет. Утром улетел на пару дней. Во Францию, в Дижон.               Илья успевает расстроиться, но, когда слышит город, впадает в волнение. Трубка трясётся в руке.              — Зачем? Почему сейчас? Он что-нибудь вспомнил?              — Вроде бы нет. Сказал, ему надо увидеть что-то собственными глазами.              На линии щёлкает, и Илья даже не успевает попрощаться, перед тем, как связь обрывается. Идёт к телефонистке, чтобы подлить разговор и выяснить у Греты важные моменты, затем принимает решение отправиться в Дижон и выбегает из переговорного пункта. Прыгает в служебную легковушку, втыкает ключ и… остывает. Задание выполнено не до конца, однако фора есть и Джонс на подхвате.              Всё естество рвётся в Дижон. Что Соло там забыл? Неужели ухватил ниточку? Неужто память вернулась?              Вдруг Соло там увидят организаторы взрыва? Вдруг узнают, что он вернул себе стёртое прошлое? Вдруг ему грозит опасность?              Интуиция буксиром тащит в путь. Предчувствия неясны, но они редко подводили.              Илья несётся на конспиративную квартиру, по пути обмозговывая варианты действий. Перед дверью успокаивается, настраивается вести себя естественно. Лжи, к сожалению, не избежать.              Джонс сидит на табурете в кухне, пьёт чай и разгадывает кроссворд в газете. Курякин опирается задницей на шкаф справа от него.              — Вить, мне надо уехать. На пару дней. В другой город. К девушке. У неё… — он хочет сказать «беда», но вдруг пугается её накликать. Впрочем, повод второстепенен. — День рождения, — заканчивает он. — Отпустишь? Буду твоим должником.              Американец словно специально медленно откладывает ручку, поворачивается и вздыхает с осуждающим видом. Наконец прыскает.              — Езжай, напарник! Никаких долгов — ты нас с Габи тоже прикрывал. Езжай и трахни девчонку хорошенько.              Насчёт последнего Илья сильно сомневается, но не говорит об этом. Мчится в спальню, вытаскивает из-под кровати спортивную сумку, кидает в неё сменные вещи из шкафа, деньги и документы рассовывает по карманам, вытаскивает из тумбочки атлас автомобильных дорог. С ношей спешит сразу к двери.              — Пока, Вить, — кидает он на ходу. — Извини, что так вышло.              — Хоть музыку громко послушаю, — подкалывает Джонс, и Илья захлопывает дверь.              На улице морозно, но не так как в России, снега почти нет, дороги без льда. Илья не ощущает холода, запихивает сумку на заднее сиденье, влезает за руль, сверяется с картой. Сто девяносто километров. На машине быстрее, чем самолётом, если прямые рейсы на маленький аэродром вообще есть.              Илья заводит мотор и выезжает, не желая терять драгоценные минуты. Едет, понимая, что его внезапный порыв — чистая авантюра. И он не жалеет, что очертя голову бросился в омут, ведомый одним лишь иррациональным чувством. Или непреодолимой потребностью увидеть Соло.              Время клонится к раннему ноябрьскому закату. Илья выжимает из машины предельные сто тридцать километров в час, уверенно продвигаясь к цели. На границе случается получасовая заминка из-за очереди. Он выпивает кофе в буфете и съедает мясной пирожок. Проверка документов проходит как обычно гладко, хотя они выписаны на вымышленную личность. До Дижона теперь рукой подать.              Город он видит в сумерках, гирляндами сияют сотни огней. Люди устроились на вечерний отдых по домам, гуляют лишь парочки, пьяные и бандиты. Илья замедляет скорость и в скудном потоке двигается по хорошо знакомому маршруту. Где ещё искать Соло в стасорокатысячном городе он не знает. С самого начала уповал на авось. Однажды ведь нашёл эту иголку в стоге зальцбургского сена?              Моля, чтобы и в этот раз повезло, Илья паркуется на обочине, выключает фары. Место глухое, заброшенное, кругом кусты да деревья, трепыхаются последние бурые листья. Снега нет, в сумерках всё серо, грязно. Не видно ни души. Угольное небо без звёзд.              Он смотрит в боковое пассажирское стекло туда, где за голыми колышущимися ветками чернеют неровные глыбы фундамента и памятных камней. Вспоминает, как боялся этого кладбища непогребённых, как плакал, навсегда прощаясь с Соло. Ком встаёт в горле, липкая тоска проникает под кожу, становится трудно дышать, и ногти впиваются в оплётку руля.              Надо встать, пойти проветриться и проверить, не гуляет ли здесь Соло, отыскать хотя бы следы его ботинок на влажной земле. Убедиться, что живой Соло — не сон. Здесь, в зловещей темноте, в проклятом богами и людьми переулке, многое кажется нереальным, зыбким как морок.              Надо идти, но он сидит как загипнотизированный. И слёзы снова текут.              Соло. Мой Соло.              Взять или отдаться? Взять или отдаться? Взять или…?              Стук в стекло над ухом. Неожиданный громкий звук заставляет вздрогнуть и резко подобраться. Илья оборачивается, готовый увидеть шпану или призрака, и там действительно призрак.              Полупрозрачный, скрытый тьмой Соло заслоняет собой далёкие огни, чуть наклонившись смотрит в окно. Сквозь него видны неясные тени.              Илья теряется. Около минуты у него уходит, чтобы понять, что тени — игра отражений на стекле, Соло реален. Левой рукой он хватается за рычаг на дверце и отжимает, открывая её, правой экстренно утирает стыдные слёзы.              — Я напугал тебя, угроза? — спрашивает Наполеон с обычной надменностью, по-русски, суёт руки в карманы брюк, оттопыривая полы пальто. — Не ожидал встретить тебя здесь. По делу или…?              Он замолкает, глядя на лицо, бровь ползёт вверх. Илье делается неловко. Он смущённо стирает последнюю влагу. Прячет глаза и вылезает наружу, выпрямляясь в полный рост.              — Не обращай внимания. Просто вспомнилось.              — Всё теперь хорошо, Илья, — успокаивает Соло и приветственным жестом обнимает за плечи. — Сложно представить, что тебе пришлось пережить, потеряв напарника. Приятно, что моя смерть кого-то печалит. Но ещё приятнее быть живым.              Он отстраняется и, сияя ослепительной улыбкой, даёт рассмотреть себя во всей красе, чуть кривляется, как модель на подиуме. На нём великолепное чёрное кашемировое пальто с отложным воротником и большими пуговицами, на руках тонкие кожаные перчатки, вокруг шеи повязан шарф. Голова непокрытая, и длинные тёмные спиральки волос колышутся на ветру.              — Живой, — выдыхает Илья. Наполеон лондонский денди по сравнению с тем, одетым во что умчался он. — Узнал, что ты уехал в Дижон и… Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Я был тут рядом…              — Хотел защитить меня, — с нотками упрёка и примесью благодарности почти вопросительно догадывается американец. — На меня не нападали. И слежки я не заметил. — Он ещё раз обернулся в разные стороны. — Всё тихо. Но спасибо тебе за заботу, правда. Кроме тебя, за мной никто не шпионит. Я тут полдня ходил и весь вечер ходил, пока батарейки в фонарике не сели, в отель собирался, вдруг машина подъехала. Затаился, думал зарослями уйти, но смотрю — ты.              Курякин кивает, молчит. Оба смотрят на шелестящие сухими листьями заросли шиповника и молодой лозы. В глубине мелькают силуэты, но это всего лишь две бездомные собаки.              — Тебе опасно здесь находиться, — говорит Илья.              — Знаю, — произносит Соло. Зябко ёжится, перекатывается с пятки на носок. — Мне необходимо было сюда приехать. Увидеть место, где я умер.              — Тебя это всё-таки терзает? — Илья поворачивает голову и пытливо смотрит на Соло. У того лицо напряжённое, серьёзное.              — Просто страшно, что я мог рассеяться здесь, в этом пепле. Хочу понять, для чего меня оставили жить. Есть ли в моей второй жизни какой-то смысл, какое-то предназначение.              Соло раскрывается, непрофессионально обнажает свои уязвимые точки. Кажется слабым, раскисшим. Но Илья знает, что как раз в этом и есть сила — решиться довериться. И он рад, что ковбой откровенничает, а не закрывается наглухо. Что откровенничает именно с ним.              — Есть продвижение в поиске? — спрашивает он, не собираясь лезть глубже в душу.              Соло коротко машет головой.              — Нет. Ни в поиске, ни в воспоминаниях. Как обычно.              Они смотрят сквозь ветки на тёмные безмолвные руины. В прорехе облаков зажелтела луна, качаются густые длинные тени.              — Тебе есть, где остановиться? — спрашивает, поворачиваясь, Соло. На его красивых губах снова мягкая улыбка. Вопрос с намёком.              — Нет, — с удовольствием сообщает Илья.              — Тогда едем ко мне, — приглашает довольный Наполеон и по-хозяйски обходит капот, берётся за ручку дверцы. — У меня номер в гостинице, с администраторшей я договорюсь.              — Кто бы сомневался, — усмехается Илья и ныряет за руль. К девушке на ресепшене он совершенно не ревнует, в груди волнительное предвкушение, что Соло позвал ночевать с собой. Тот усаживается, оглядывает салон и одобрительно кивает. Илья счастливый трогает машину с обочины.              — До перекрёстка и направо, — командует Наполеон и добавляет: — Чему ты так радостно улыбаешься, угроза?              — Давно мы так не ездили, ковбой. Вместе. Раньше часто. Иногда в просто сумасшедшем ритме смывались с обнесённых объектов. Или за кем-то гнались. Иногда за рулём был ты. Ты первоклассный водитель. Ещё на первом общем задании это показал, когда по горам и воде, по бездорожью на квадроцикле гнал. За нацистом, который увозил нашу подопечную, британскую агентку.              — Успешно хоть?              — Спрашиваешь! — фыркает Илья и сворачивает на перекрёстке. — Габи спасли, она тоже с тех пор в «А.Н.К.Л.», нациста убили, а ты добыл диск, из-за которого был весь сыр-бор.              Наполеон смеётся, а потом прищуривается.              — Погоди, ты как-то говорил, что первая миссия была провальной… Как, если я добыл этот важный диск?              — Всё просто: тот же диск должен был добыть и я, для своей страны, — поясняет Курякин. Сейчас легко об этом говорить. — Мы были идеологическими врагами, нам даже разрешили убить друг друга за этот диск. А мы его сожгли, чтобы не делить. Это был первый акт доверия между нами.              Соло не комментирует, указывает рукой:              — Налево и приехали.              Илья повинуется. Выворачивает руль и сразу видит яркую вывеску отеля. Здание трёхэтажное, компактное, в стиле барокко. Светятся почти все окна, возле дверей стоят с полдюжины машин. Илья паркуется там же.              Внутри милое убранство, чуть помпезное, на четыре звезды. Соло и вправду быстро договаривается о госте, заказывает из ресторана ужин с двумя бутылками бургундского. От денег, которые суёт Илья, отказывается. По лестнице они поднимаются этажом выше, по сонному коридору доходят до углового номера. Наполеон приглашающе распахивает дверь.              В номере одна комната, поделённая ширмой на спальную и гостиную зоны, есть диван. Маленький, едва ли больше полутора метров длиной, без раздвижного механизма, но Илья не возражает провести ночь скрючившись. До сна ещё достаточно времени.              — Располагайся, — говорит Соло, снимая пальто. — За зеркалом свободный шкаф. Как знал, что надо большой номер брать.              Илья улыбается: значит, предчувствие было у обоих. Ставит сумку в шкаф, вынув из неё детектор, раздевается, пальцами прочёсывает волосы перед зеркалом и входит в комнату за американцем. Пока тот скрывается в ванной, обходит комнату, выглядывает в окна.              — Жучков и слежки нет, — отчитывается он, когда Соло возвращается.              — Должны быть?              — Просто привычка. Надо быть начеку, особенно в твоём случае.              Соло понимающе кивает, включает телевизор и переодевается у кровати в домашнюю футболку и полуспортивные штаны. Илья и так почти в домашнем — в водолазке и брюках. Он бесстыдно пялится на мускулистый торс и ноги, сглатывает слюну. Потом с нагруженной тележкой приходит официант.              Ужин накрывают на круглом столике у стены с картиной. Садятся напротив друг друга. Соло разливает вино по округлым бокалам.              — У меня есть отличная новость, за которую стоит выпить, — говорит он, отставляя бутылку. — Но, наверно, ты знаешь.              — Знаю, — подтверждает Илья, поднимая бокал. — Поздравляю тебя, Нап. Ты станешь прекрасным отцом, ни минуты не сомневаюсь.              — Я во всём безупречен, — соглашается Наполеон. Они чокаются и пьют, потом Наполеон пускается в эмоциональный рассказ, как это было: как начались схватки, как вызывал медицинскую бригаду, расхаживал по больничному саду, как украшал дом шарами и цветами, как взял на руки маленькую Ханну. Илья слушает, стараясь не потерять аппетит, отправляет в рот кусок за кусочком, пьёт ещё, предлагая тосты за здоровье девочки и родителей. У самого ноги балансируют на краю пропасти, и камни под ними осыпаются вниз, норовя утянуть за собой. Пальцы подрагивают, приходится размеренно дышать. И повторять себе, что быть семейным и счастливым полезно для безопасности Соло.              — Почему ты уехал от них? — интересуется Илья, взбалтывая вино в бокале. Он уже наелся, тарелку отставил, в голове приятно шумело, затормаживая реакции.              — Меня позвал Дижон, — пожимает плечами Наполеон и смотрит в глаза, лукаво и будто о чём-то спрашивая. Илья не может прочитать мысли, он немного пьян, в животе тепло, да и Соло, судя по шальной улыбке и расплывающемуся взгляду, немного захмелел. Откупорена вторая бутылка.              Они смотрят друг на друга. Не стучат вилки, не тикают часы, не гудят за окном машины. Время замерло. Илья больше не пытается читать мысли, просто наслаждается удивительными серыми глазами с рыжими крапинками в них, со смешинками, утопает, погружается, транслируя свою нежность, своё расположение. Ему кажется, — мерещится, хочется думать, — что Соло утопает в ответ.              Что-то между ними определённо происходит, но в холле громко хлопает дверь, и миг рассыпается, лишая шанса понять, что это была за связь.              — Ты наелся? — спрашивает Соло. — Может, продолжим на диване? Оттуда телевизор виднее. Возьми, пожалуйста, вино, а я уберу мусор.              Илья встаёт, берёт бутылку, втыкает в горлышко пробку, аккуратно подхватывает за ножки сразу оба бокала. Соло уже смотался в прихожую, где стоит мусорное ведро, и, вернувшись, поправляет подушки на диване. Взять бы его там сейчас или отдаться ему.              Курякин подходит, неся в левой руке бутылку, а в правой бокалы. Соло оборачивается, пристраивая подушку к спинке, и смотрит на него странным взглядом. Обречённым. Алчущим. Хотя Илья не уверен, что ему не чудится желаемое.              — Будь моим гостем, — улыбается Наполеон, но садится первым, близко к середине. Диван короткий, остаётся мало пространства. Не долго раздумывая Илья примеривается сесть симметрично, но только зад касается мягкой сидушки, Соло разворачивает его к себе и целует.              Илья ошеломлённо замирает и даже инстинктивно дёргается назад, но мигом смиряет удивление и отвечает настойчивым губам. Лучшим губам в мире. Приоткрывает рот, впуская тёплый язык, закрывает глаза. Чем бы это ни было, подумает об этом позже, когда насладится.              Если когда-нибудь насладится.              Губы Наполеона осторожные, пугливые, не спешат. Целуют медленно, словно разведывают спорную территорию и каждый миг ждут опасность. Они немного твёрдые, со вкусом красного вина. Они самые желанные, самые нужные.              Наполеон держит его за плечи, а у Ильи бутылка и бокалы, и руки разведены в стороны как для баланса. Поза неудобная, с вытянутой шеей, а он боится пошевелиться, чтобы не рассеять видение, и молится, чтобы нигде не хлопнула дверь.              Их второй поцелуй. Илья помогает, как может, посасывает, перевивается языком. Щетинки бороды царапают. В штанах уже ноющий стояк, в животе горячее море, а что в мозгу!.. Мозг расплавлен и стёк, но пусть эта сладкая пытка никогда не кончается. Пусть Соло целует, пожалуйста.              Ладони на плечах соскальзывают, а следом исчезают губы. Илья ещё сидит с открытым ртом, вытянутой шеей, надеясь, что ласка повторится, а после опускает руки и с сожалением открывает глаза, робко, боится, что ему приснилось в пьяных мечтах.              Но Соло напротив него, напряжённо смотрит и отводит взгляд, встряхивает головой.              — Илья, прости…              Илья в недоумении: не таких слов он ожидал. Как и других не ожидал. Вообще не ожидал. Почему он извиняется? Мелькают прежние подозрения, что амнезия обман или прикрытие, но Соло по-настоящему в смятении и связано оно отнюдь не с давними событиями. Соло, конечно, видит какое неизгладимое впечатление произвёл и что отповеди не будет, но отчего-то кусает губы.              — Тебе не за что извиняться, — произносит Курякин, кладёт наконец бутылку и бокалы на диван и сам целует Соло, ловя его лицо в ладони, откидывает спиной на высокие подушки. Целует, гладит, успокаивая, давая понять, что всё нормально. Соло быстро откликается, подаётся вперёд, и нежный поцелуй переходит в голодный. Илья теряет контроль. Они вжимаются друг в друга, цепляются, как безумные, не могут насытиться. Ритмично скрипит диван. Языки толкаются, и где-то в груди зреет осознание, облегчение.              Соло жив. Соло мой.              Соло отваливается в полном изнеможении, запрокидывает голову через подлокотник и вдруг смеётся. Дыхание сбитое, а он смеётся. Мелодично, заразительно. Илья инстинктивно улыбается следом, любуется его колкой шеей, задранным подбородком, которые теперь свободен в любое время коснуться губами, прочертить языком. Безотчётно подтягивается над Соло, заглядывает, сияя, в счастливое лицо, всматривается секунду и чмокает в губы, потом убирается на другой край дивана, усаживается с ногами.              — Хочешь вина, Нап?              — Очень, — жалуется тот и, потерев лицо ладонями, рывком принимает сидячее положение. Диван, на удачу, маловат, их колени, лодыжки натыкаются друг на друга.              Илья вытаскивает из-под подушки бутылку, откупоривает зубами, наливает в бокал и подаёт. Соло берёт, на щеках смущённый румянец. Пальцы соприкасаются на ножке и несколько секунд там остаются. Во взглядах отпущенная на волю влюблённость. Неловкая, застенчивая, как у подростков. Мальчишек, ещё не доросших до важных агентов.              — Почему ты сделал это, Нап? — Илья достаёт второй бокал, звякая ногтями по стеклу. Булькая, льётся вино.              — Тебе ведь понравилось? — Наполеон держит бокал, ждёт его. Курякин отставляет бутылку на пол, чокается с ним.              — Безумно.              — Мне захотелось, — отвечает Наполеон. Изгибает уголки губ, а потом подносит бокал ко рту, тянет глоток, не сводя цепких глаз.              — Но ты женат… Как же Грета?              Соло опускает глаза к рукам, виновато дёргает бровью и заодно плечом.              — Она моя жена, да, но у нас… фиктивный брак. И ребёнок не мой. Грета подобрала меня, растерянного, без денег и документов, которому некуда было идти, но у неё уже был мужчина. Женатый. Ей нужно было прикрытие, особенно когда забеременела, и я в благодарность предложил ей…               Он бросает робкий взгляд, словно сознаётся в преступлении, а Илья открыл рот, не в силах поверить, и ошеломлённо хлопает ресницами. Готов прыгать от радости и задушить в объятиях. Не замечает, как бокал качается в трясущейся руке, плескается вино.              На губы Соло выползает улыбка.              — Я не сплю с ней, — заканчивает он смелее и добавляет смятенно: — Мне вообще кажется, я… гей.              Последнее Соло почти шепчет, чуть втягивает голову в плечи. Опасливо ловит реакцию. Илья отставляет вино, наклоняется вперёд и находит его руку, трёт большим пальцем середину ладони. Мог бы снова наброситься, зацеловать, увлечь за ширму и там со всей неистовой страстью наконец взять или отдаться, но видит, что Соло ещё не готов, ещё в растерянности от осознания нетрадиционного себя, как бы давно это не случилось.              — Почему ты раньше не рассказал, ковбой?              — Не знал, как ты воспримешь. — Соло нежно переплетает пальцы и легонько пожимает их. — Не был уверен, что и в прошлом рассказал тебе. Ты говорил, что мы друзья без секретов, только есть тайны, которые хранят даже от друзей.              Курякин понимает, о чём тот говорит. Они несколько месяцев скрывали друг от друга свою запретную симпатию, боясь быть отвергнутыми, возненавиденными, заклеймёнными, потерять так сложно завоёванное доверие. Они молчали, даже когда взаимное влечение стало явным. Открылись лишь в последний день, благодаря смелости Соло.              — Я знал, — отвечает Илья, поглаживая руку. — Но подумал, ты забыл, и решил не напоминать. У тебя оказалась семья, жена, не хотел вносить смуту в твою благополучную жизнь.              — Да уж, оба хороши, — усмехается Соло. Ему немного спокойнее, но он всё равно печален, смотрит рассеянно, думает, поигрывая переплетёнными пальцами. Вдруг устремляет прямой взгляд. Мгновенье мнётся, будто сомневаясь. — Илья, скажи мне, кого я любил? Я гей и чувствую, что кого-то в прошлой жизни любил, возможно, безответно… Ты знаешь, кто это?              У Ильи пересыхает во рту.              — Знаю, — говорит он онемевшими губами и замолкает, не в силах больше выдавить ни звука. Мнительность сдавливает горло: ковбой ассоциирует любовь не с ним. Соло с минуту ждёт продолжения и теребит за руку, подгоняя, просит прежде, чем Илья успевает сообразить про второй поцелуй и обнимания:              — Илья, кто он? Это ты? Пожалуйста, скажи, что это ты… Потому что, если это не ты, я очень…              Взгляд у него лихорадочный, между бровей напряжённые складки. Весь подтянут, тронь — зазвенит, как струна. Пришедший в себя Илья улыбается. Выпрастывает пальцы и поднимает руку к его лицу, осторожно, почти невесомо ведёт по скуле, щетинкам, очерчивает рот, ощущая, как Наполеон расслабляется под его ласками, размыкает губы, выдыхая на подушечки влажное тепло.              — Это я, Нап, — произносит Илья своим самым мягким тоном, и голос неожиданно дрожит, западает, но Соло не придаёт значения, закрывает глаза и утыкается лбом ему в ключицу, машет головой.              — Слава богу, Илья, слава богу…              — Ты любил меня, — повторяет Курякин, берёт бережно за плечи, подначивает: — А если бы не я, то что?              — Если бы не ты, — Соло разгибается, садится в прежнюю позу, морщит нос, — я бы очень расстроился. Налей мне, пожалуйста, вина… Наверно, я бы чувствовал, что предаю того человека. Наверно, я никогда не захотел бы его вспоминать. Захотел бы навсегда оставить в прошлом. Ты понимаешь, о чём я?              — Думаю, понимаю, — отвечает Курякин подавая полный бокал. Наливает себе. Бургундское тёплое, вкусное. Соло отпивает, откидывает пальцем волосы со лба, облизывает влагу с губ, удобнее вытягивает ноги.              — В моей новой жизни есть ты, Илья. Я надеялся, что и в старой был тоже. Я почувствовал что-то к тебе ещё в первую встречу, когда наставил на тебя пистолет, а ты обернулся. Отголосок. Смутный, как и все фантомы эмоций. Я что-то испытал. Будто во мне что-то включилось при твоём появлении. То, что спало. Конечно, это могли быть отголоски дружеских чувств — не берусь судить, трудно разобрать… но потом… потом я понял, что сейчас во мне совсем не дружеские чувства.              Илья слушает, покручивая бокал. Признания Соло — музыка для его ушей. Сам американец взволнован, хоть и старается казаться бесстрастным. Усмехается иногда, вскидывает брови и бросает взгляды. Откровенничать на амурную тему тяжело. Особенно первому.              — Я люблю тебя, Нап, — облегчает ему задачу Илья. — Больше жизни своей люблю.              Соло замирает с бокалом у губ.              — Расскажи мне, Илья.              Илья кивает, застигнутый просьбой врасплох. Велик соблазн насочинять, расписать красивую историю любви с романтическими ужинами и бурными ночами, которую миллионы раз придумывал себе во время бессонницы в одинокой холодной постели, но зачем? Им выпал шанс написать настоящую, подлинную, красивее. Он роется в ворохе воспоминаний, в завалах надежды, радости, горя, счастья, чтобы нащупать ниточку и потянуть.              — Я не знаю, когда влюбился ты, а меня, наверно, накрыло, когда ты выпрыгнул за мной в окно.              — В окно? — удивляясь, смеётся Соло.              — Второй этаж. В нас стреляли, а я думал, что внизу вода. А там был деревянный причал. — Курякин улыбается. Теперь те проделки кажутся забавным приключением. — Ты выпрыгнул за мной, впервые последовал моему совету, разбился, а я подумал, не такой уж ты и хилый.              — Ну спасибо, угроза.              — После и была та самая погоня на катере, о которой ты вспоминал. В меня палили из автоматов, а ты… ты сам рассказывал, сидел в грузовичке неподалёку, смотрел как меня убивают и пил вино, закусывая бутербродом с сыром и томатом.              — Ох, прости, — Соло смеётся, смахивает слезинки из уголков глаз.              — А когда меня затопили, ты тоже решил утонуть вместе с грузовиком — задание провалено, напарник погиб и всё такое… И напоследок отомстил за меня и нас обоих, сбросившись в машине на головы моих убийц, а идя ко дну, увидел бессознанного меня и передумал, спас. Но не смей возгордиться, ковбой, я тоже на следующий день тебя спас — с электрического стула. Тебя и твои ногти, которые один фашист собирался выдрать. Может, ещё и зубы.              Приоткрыв рот, Соло испуганно потрогал верхние зубы языком. Поморщился.              — Брр, какая гадость. Наверно, тогда я и влюбился — мои зубы мне нравятся. Как и ногти. — Он пошевелил пальцами, показывая.              — Наверно, Нап, я не знаю… Понимаешь, мы очень долго скрывали это друг от друга. Я, наверно, только через полгода заметил взаимность, ты, возможно, чуть раньше, но мы всё равно не говорили откровенно. Заботились, подстраховывали, и всё. Наливали чай, подсовывали лучший бутерброд, приносили тёплый свитер или уступали удобное место. У нас были общие вещи, тайный язык, мы часто спали в одной постели и ссорились как женатая пара.              — Мирились? — спрашивает Соло озадаченно.              — Да, — взмахивает рукой Курякин, видит, что у американца закончилось вино и наливает последнее. — Для нас никогда не было проблемой помириться. Потому что мы не могли врозь — мы любили. Знали о любви друг друга и всё равно молчали. Трудно объяснить почему. Считали себя неправильными? Боялись обидеть, навредить? Перейти грань, разрушить наш маленький мирок, не оправдать ожидания? Как ты сказал, мужчина не должен испытывать нежных чувств к себе подобному, тем более напарнику, идеологическому врагу, человеку, которого в любой момент прикажут убить. Мы бы не убили, вопреки всем приказам, и дело даже не в запрете на мужеложство… Я хотел тебя, Соло, до ужаса хотел и плевать мне на запреты, но… я боялся, что ты разочаруешься во мне, узнав поближе. Я думал, что недостоин тебя, боялся тебя потерять. И можешь издеваться — в любви к тебе я был трусом.              — Похоже, я тоже, — роняет Наполеон. Хмурит лоб, задумчиво взмахивает бокалом.              — Нет, нет, ты нет. Ты первый прекратил это.              Соло вскидывает бровь, и Курякин понимает, что неправильно выразился, поправляет:              — Ты первым признался. Сказал переставать быть детьми. Ты смелый, Нап. В любви ты всегда был смелее меня. Решительнее.              — Я просто менее терпеливый, угроза, — усмехается Соло, свободной рукой дотягивается до его пальцев, мнёт, наслаждаясь. — Вот сегодня я тоже так подумал: надо решаться. У меня были опасения, что скрывать?.. Боялся, ты мне двинешь в челюсть. Но ты так смотрел на меня всегда… съедал глазами… и я пошёл ва-банк. Скажи, Илья, а дальше… Мы жили долго и счастливо?              Илья смотрит на их сцепленные руки, переключается на осязание и ощущает силу, нежность, тепло. Поглаживает большим пальцем бархатистую холёную кожу. На секунду зажмуривается, истирая страшные картины из памяти, и встряхивает головой.              — Нет, потом ты умер. Взрыв произошёл в тот же день. У нас был всего один поцелуй, перед самым твоим отъездом сюда, в Дижон.              Американец растеряно охает, крепче вцепляется в руку, взгляд уходит в себя, губы сжимаются. На одно короткое мгновение. Потом Соло расцепляет руку, отставляет на пол свой стакан и отправляет туда же второй, подвигается ближе, так, что коленки давят друг на друга, и берёт уже за обе руки. Смотрит в глаза.              — Я сожалею, Илья. Не представляю, что ты пережил. Теперь совсем не представляю. Господи… как ты выжил?..              Вопрос был риторическим, но Илья отвечает, играя его ладонями, проводя по линиям.              — Я не жил. Существовал по инерции. Ожил, только когда убедился, что это ты там, в Зальцбурге, а не кто-то похожий на тебя.              Он перехватывает за плечи и целует. Вылизывает рот, задыхаясь от нежности, а Соло отвечает и пылко шарит руками по телу, проникая под водолазку и пояс брюк. Когда отстраняется, сразу встаёт и скидывает футболку, сексуально сдёрнув её снизу вверх обеими руками, бросает на диван. Илья подвисает на голом торсе, его великолепном завидном рельефе, груди и прессе в тёмных волосках. В брюках усиливается жар, член расценивает стриптиз как приглашение, а приглашение это и есть. Тело само рвётся вперёд, руки обхватывают Соло за бёдра, губы припадают к оказавшемуся на их уровне низу живота — под пупком и над самым поясом штанов, подбородок упирается в недвусмысленную выпуклую твёрдость, ноздри жадно втягивают запах, уши улавливают блаженный стон, мозг…              Мозг плавится, растекается, уступая место желанию, в нём успевает проскользнуть только одна сладкая мысль: вот сейчас, сейчас настанет время решить — взять или отдаться?