ten thousand lonely drums

— Чувак, мне хочется, чтобы это поскорее кончилось, — Ёске не смотрел на него. Ю на момент подумалось, что тот уже действительно смирился с происходящим. Но когда Ханамура обернулся к нему, то Наруками увидел, что в глазах его застыло совершенно другое чувство — ужас, граничащий с тем, что испытывает приговоренный к смерти перед казнью. Ужас, смешанный с уверенностью в скорой гибели. Ю сжал его ладонь в своей. Глубоко выдохнул — он лидер, не в его компетенции сейчас давать слабину. Он же экзекутор, стратег, здравый смысл и голова — словом, все, что положено. Мир по ту сторону экрана и для него был кошмаром: этот чертов туман и мрачная дорога, никуда не ведущая, и невыносимая сырость. Ненависть росла в нем с каждой уходящей секундой, кровь кипела, так, что не раз уже он готов был ворваться в серый мираж, покончить со всем, что он видел, и вернуться обратно в Токио. Вернуться, но уже не прежним Наруками Ю — родители не признают в нем своего сына. Эта деревня, черт возьми, эта деревня сломала его. Она превратила его скромную жизнь в параноидальную смесь страха и безумия. Он мог умереть, и думать об этом приходилось постоянно. Но нельзя забывать, что тот мир, туманный и беспощадный, все еще существовал, оставил после себя только холодок равнодушия и глубокой отчужденности. Ханамура положил голову на его плечо, и Ю почувствовал облегчение — минутное, конечно, практически неощутимое, но этого хватило, чтобы несколько отвлечься. Рядом был Ёске — партнер, лучший друг. Любовник. Он именно такой, настоящий, искренний. Тянущийся к нему, отзывающийся на его зов, всегда готовый помочь и поддержать. Лучший друг. — Мы справимся, даю слово, — в себя-то Наруками давно не верит, но ему не хочется, чтобы его отчаяние повлекло за собой всеобщее уныние: словно бы по цепной реакции все бы утратили веру. Чие и Юкико хрупкие — они огорчатся. Канджи и Наото — они промолчат, они разочаруются. Рисе — она назовет его трусом. Тедди — он махнет рукой и убежит в свой мир, он испугается. Ёске — он соратник, он не должен уйти. Ёске — он же любит, он не может уйти. И он не позволит уйти Наруками. Он запускает пальцы в его волосы — уже привычно, как делал тысячи раз до этого. Все идет как обычно — движения чуть вялые, медленные. Перед глазами всплывает вчерашнее небо — туманное, тусклое, безнадежное, отчего он сжимает веки сильнее. Ему больно, ему омерзительно, ему очень хочется кричать, но Наруками будет рядом. И он даст им всем немного радости, вселит надежду. Он — вдохновение, ориентир, направление. «Ты особенный, и когда-нибудь ты это поймешь». Ёске так говорил. И верить ему хотелось. Особенно сейчас, в миг вселенского безрассудства. Эта деревня, черт возьми, эта деревня не отпускает его.