ten thousand lonely drums

— Стреляй. Шепот Адачи за его спиной такой приторный, гипнотизирующий, почти обнадеживающий — просто спусти курок, просто избавь себя от невыносимого ужаса, и все будет в порядке. Ю хочется в это верить. Ему очень хочется верить в то, что, сделав это, у него все еще будет возможность проснуться в завтрашнем дне. Проснуться, вдохнуть кислород полной грудью и понять, что произошедшее сегодня — просто кошмар, который кончится в момент, когда он нажмет на спусковой крючок. Ю — он же сильный. Он не может сдаться. Однако. Нервы сдают, ничего не поделаешь. Зажатый в дрожащей руке револьвер так и норовит выскользнуть, словно бы предупреждая: выстрел не будет избавлением, не будет спасением. Крик исходит прямо из горла, такой же несвязный, как мысли. Чужих ушей он не достигает. — Докажи мне, что ты не неудачник. Докажи мне, что ты достоин правды. Докажи мне, что ты достоин вершить правду. В глазах мутится — он так не хочет, так не хочет!.. Ему уже не хочется что-то доказывать, ему не хочется ничего вершить, ему хочется просто все остановить. Нервы сдают, ничего не поделаешь. Он видит их лица. Он видит их лица. Он не может отвести взгляда от их лиц. Ему не убежать от взгляда этих лиц. Они все идут по очереди: — Сенсей, эта странная штука... — Тедди. На его лице ужас. — Что происходит, сенпай? — Наото. На ее лице ужас. — Сенпай, мне так страшно... — Рисе. На ее лице ужас. — Какого черта, сенпай? — Канджи. Даже на его лице ужас. — Боже, Наруками... — Юкико. На ее лице ужас. — Ты же ведь не сделаешь этого, Наруками... — Чие. И на ее лице ужас. — Напарник?.. Ёске. Боже, Ёске. Черт возьми, Ёске. Как же ему не хочется смотреть на него. У него на лице ведь тоже страх. Но... — Ты тратишь мое время, сопляк. Стреляй уже. Крик Адачи за его спиной не помогает — Наруками не может отвести взгляд от этих лиц. Так нельзя. Так нельзя. Он не может пойти против себя. Он же должен доказать, что... — Послушай, Напарник. Ты не должен доказывать что-то этому монстру. Ю опустил пистолет. Он не может. Он не сможет доказать. Он чертов неудачник. Отныне пути истины для него перекрыты. Упав на колени, он в отчаянии хватается за голову. Стискивает зубы, глотает застывший в горле комок. Он не плачет — не может себе позволить эту слабость. Но в глазах все равно образуется влага — это не то, что он в состоянии сейчас контролировать. — Лидер, да? Да всего лишь кусок дерьма, как я и предполагал. Голос Адачи звучал до жути спокойно. Он схватил его за горло, со всей силы сдавил пальцами кадык и повалил его на пол. Затем поднял с земли ствол и наставил его на перекисовшегося в болезненной гримасе Ю. — Бесполезный, скучный кусок дерьма. Неудачник. Жалкий. В его глазах плясали веселые огоньки — Ю не мог поверить, что обычный человек может быть таким чудовищем. Его даже не душили, но перед глазами медленно поплыли красные пятна, в ушах завибрировал звон. Как будто какой-то кошмарный ток разыгрался в нем. Ю не мог пошевелиться — и не хотел. Он заслужил. — Убивай, — прошипел через стиснутые зубы Ю. — Убивай. — Другого тебе не дано. Это и есть правда. Когда Ю закрывает глаза в обречении, он слышит: кто-то приближается. Кто-то рвется сюда, к ним. — Не позволю. Такому грязному, отвратительному и лживому куску дерьма, как ты. Адачи отбрасывает в сторону. Открыв глаза, Ю видит Джирайю... и Ёске. Ёске, глаза которого горят решимостью. Ёске, абсолютно готовый драться. Который готов бороться. Ю кашляет в кулак, пытаясь подняться с земли. Ёске протягивает свою ладонь: — Ты в порядке, Напарник? И Ю колеблется секунд пять, прежде чем кивнуть и протянуть в ответ свою. Ёске помогает ему встать. — Какие же вы все... какие же вы идиоты! Адачи с шумом всасывает воздух. Едва переминается с ноги на ногу, кричит: — Магацу-Изанаги! Появившейся за его спиной манифестация его — темной, прогнившей, опустевшей — души метнулась в сторону Ю и Ёске. Джирайя блокирует атаку. — Сделай что-нибудь, Напарник! — говорит Ёске. — Нам нужно разобраться с этим подонком и валить отсюда! — Нет, — голос Ю дрожит. — Я не могу. Я останусь здесь. Он знает: Ёске не сможет держаться долго. Адачи слишком силен, с ним невозможно справиться в одиночку. — Твою мать, — зашипел Ёске, хватаясь за бок, — ты что, хочешь, чтобы он нас в фарш превратил? Очнись, Напарник! — Я отвратителен, — голос Ю тих. — Я грязен. Я противен. Я чуть не убил вас. Я чуть было не послушался его и... Он не может больше говорить. Ёске тянется к нему, хочет схватить его за руку, но Ю дергается, делая шаг назад. — Нет. Не надо. Не прикасайся. Ю снова опускается на колени. Он пытается закрыть лицо ладонями, но Ёске всегда обладал быстрой реакцией, а потому ловко перехватил его ладони. — Возьми себя в руки, Напарник. Ты справишься. Мы справимся. Ю плотно сжал веки. — Черт, я не... — кашляет, внезапно давится воздухом, — я не могу. Отпусти меня. Отпусти! — Никуда не пущу, — твердо говорит Ёске, прижимаясь своим лбом к его. — Мы Напарники до самого конца, помнишь? У него нервы сдают, ничего не поделаешь. — Согласись, Напарник, хорошо я тебя зацепил. Я же тебе говорил не недооценивать меня! Ёске звучно рассмеялся, в блаженстве прикрыв глаза. Его абсолютно ничего не волновало: ни солнце, такое палящее и яркое, ни даже синяки и царапины на теле — больно, конечно, но терпимо. Он просто лежал на траве рядом с ним — и хохотал. Беззаботно, безмятежно и — можно сказать — немного заразительно. Нельзя не пойти на поводу его магнетизма. И, бесспорно, Ю тоже хотелось бы сейчас засмеяться, засмеяться искренне, во весь голос, отпустить на свободу переполнявшие душу теплые чувства, но… но не было сил. И времени — тоже. Поэтому он просто улыбается. Сдержанно, но искренне. Изящно, надо отметить. Просто… просто улыбается — и никакой глубины. Но это было бы ложью, скажи он, что он не боится. Это было бы гнусной, жалкой и нелепой ложью, признай он, что время, что он провел здесь, для него ничего не значит. Ибо время — это не просто череда мгновений. Не всегда они пустые, бессмысленные и одинаковые. Во всяком случае, не для них двоих. — Все в порядке, Напарник? Сильно... болит? Может, нужна помощь? О, Ёске. Если бы он знал, что скрывает Ю от всей команды, от своего дяди, от него... Отвратительно. Бесконечно мерзко. — Не стоит волноваться, — отмахивается Ю. — Как скажешь, — легко отзывается Ёске и отворачивается. У них очень мало времени, и тратить его остатки на тишину в корне неразумно. Но Ю не может позволить себе и слова вымолвить — его желание доказать себе свою смелость, показать свою силу сейчас сродни капризу. Но он не может тратить время впустую. Он должен удостовериться: — Мы же Напарники, верно? Ю — полный эгоист. Даже если он предаст доверие Ёске, даже если он сделает что-то такое, о чем позже пожалеет, — он хочет быть заверенным в том, что с ним искренни. Ёске — достойный Напарник для Ю, но сгодится ли сам Ю на роль достойного Напарника для Ёске? — Верно, — отвечает Ёске. — Не переживай. Ю сглотнул. Как же мерзко, как же противно. Нервы сдают, ничего не поделаешь. — И, — прочистив горло, начал Ёске, — не смей когда-либо сомневаться в этом. Мы Напарники до самого конца. Я тебя никуда не отпущу. — Будь по твоему, — вздыхает Ю — в этом вздохе столько скрытых мучений и боли, — Напарник. «До самого конца». И ему даже знать не хочется о том, когда этот конец придет. И тем более не хочется думать о том, что он все-таки придет. — Черт побери, — Ю утыкается лицом в плечо Ёске, позволяя образовавшейся в глазах влаге все же выйти на волю. Когда Магацу-Изанаги замахивается прямо над их головами, Ю наконец осознает. — Персона! Изанаги, манифестация его израненной, грязной, несомненно, темной, но все же души, отражает удар. — Это мой Напарник! — и Ю порой завидует тому, каким искренним энтузиазмом исполнен голос Ёске, голос его Напарника. «Так докажи себе, что ты не неудачник. Докажи, что ты достоин правды». Ю выпутывается из объятий Ёске, и на сей раз это он — тот, кто протягивает своему Напарнику руку. Тот охотно берется за нее, поднимается и... не отпускает ее. — Теперь я знаю, — говорит Ю тихо, словно обращаясь к себе самому, — я знаю, кто я. И я знаю, что достоин правды. Все — и знакомое, и чужое — кажется таким ничтожным и неважным, когда он стоит рядом с живым светом. Рядом с Ёске. Рядом со своим Напарником. — Сдавайтесь, Адачи. Отзывайте Персону, — приказывает Ю, голос твердый и решительный, — нет смысла сопротивляться. — Идем домой, Ю? Это было первым разом за весь день, когда Ёске обратился к нему по имени. Теплое чувство разлилось по груди Ю — впервые за все эти недели. Он сжимает чужую ладонь в своей сильнее. — Идем. Ю остановился, когда услышал за спиной: — Вот как, значит. Уходишь? Оставляешь меня здесь одного? Твои руки в крови, парень. Ты увяз в ней. Ты такой же порочный, как я. Ты такой же... — Нет, Вы ошибаетесь, — поспешно возразил Ю. — Я не один. Он слышит голоса — они все принадлежат его союзникам. Его друзьям. — Я не один, вот и вся правда, — оборачивается лишь на мгновение, улыбаясь так, что хочется зареветь — но уже не от боли. От искренней радости. Хочется реветь от радости. Нервы все-таки сдали, но это того стоило. Его сейчас интересовало кое-что другое: он и Ёске все еще держались за руки. — Ёске... — хочет начать он, но его прерывают коротким поцелуем в губы. — Полагаю, теперь у тебя слишком много вопросов ко мне, но, прошу, Напарник, потерпи до того, как мы вернемся... Ю не столько вслушивался в поспешную речь Ёске, сколько завороженно наблюдал за тем, как с каждой секундой багровеет его лицо. Теперь у него достаточно времени. Теперь он понимает. «Напарники до самого конца». ...почти что верится в это.