Я просто был в тебя влюблен

Глеб хорошо выучил уроки, которые преподала ему жизнь — он никого не подпускал к себе близко и по-прежнему никому не доверял. Теперь он твёрдо знал (потому что проверил на собственной шкуре), что за близостью обязательно следует боль, за надеждой наступает разочарование, а за счастье приходится расплачиваться потерей. Поэтому ни у кого из тех, кто согревал время от времени его холодную постель, не было шансов в ней задержаться. Кто-то оставался всего на одну ночь, кто-то скрашивал затянувшуюся зиму, с кем-то было прикольно сходить на футбол, а потом потрахаться в ближайшей гостишке, с кем-то хорошо было провести вместе отпуск, а потом разбежаться на много месяцев и забыть о его существовании до следующего раза. С кем-то он тусил по клубам во время очередного запоя и вместе нюхал, а кто-то утирал ему сопли на отходах. Всех их объединяло одно — в какой-то момент они отправлялись нахуй без объяснения причин. Нет, он никого не обманывал — изначально ставил условие, что никакие отношения невозможны — только никакого не обременяющая периодическая ебля — а принимать его или нет потенциальный партнёр уже сам решал. Многие из тех, кто соглашался на это условие, таили ту же надежду, что и Слава когда-то — что он втянется, заинтересуется, увлечётся. Но этого никогда не происходило. Лучше всего было с теми, кто сам не хотел ничего большего, чем просто секс. Сделали дело, сбросили напряжение и разошлись — и никаких тебе драм, скандалов, претензий, никакой вытягивающей из тебя душу тревоги, мыслей, которые до рассвета не дают заснуть — что он там, где, с кем, а надолго ли у нас, а что будет завтра, а он меня правда любит или пользуется, а у нас есть будущее, а как я буду без него, если нет, а вдруг кто-то узнаёт? Не было ничего — убрав из своей жизни все тревоги и переживая, Глеб убрал и все ее радости, все то, что придавало земному существованию красок. Нет, он мог отметить, что с кем-то ему в постели лучше, чем с другими, с кем-то приятно было после поболтать, по кому-то он даже немного скучал, если долго не виделись, но это вообще и близко не было тем, что можно назвать привязанностью. И уж тем более влюблённостью там и не пахло. Глеб мог бы сказать, что научился властвовать собой и своими эмоциями, но на самом деле ему не приходилось прикладывать никаких усилий для того, чтобы не влюбляться и не привязываться. В действительности никто из череды его любовников, как бы ни были они хороши, как бы ни были интересны и привлекательны, не вызывал в нем какого-то особенного отклика, не будил по-настоящему глубоких чувств. Нет, все это было весело, прикольно, но настолько, блять, ровно, настолько у него ничего не екало, что в какой-то момент его это начало не радовать, а пугать. А после секса с кем-то, кто был к нему также совершенно равнодушен, он в итоге чувствовал себя ещё более одиноким и пустым, и это уже было совсем не весело и не прикольно. Сердце, которое он так старался заткнуть, совсем замолчало. Невозможно издеваться над собой без каких-либо последствий и безнаказанно — он настолько загнал все человеческое в себе, что действительно внутри как будто умер. Все то, что помогало ему писать пронзительные тексты и ярко чувствовать, теперь было уничтожено, и ему начало казаться, что навсегда. Так, наверное, тоже можно жить, да только вот была одна проблема — песни не писались. А если и писались — то уже не те, что раньше. То, ради чего он когда-то Славу оставил, принес в жертву во имя музыки, без него начало само исчезать. В глубине души ему не хотелось верить, что все то прекрасное, что когда-то цвело в его душе, отгорело. Катарсис наступил, когда он позволил себе вскрыть коробку воспоминаний — он едва не захлебнулся своей болью, когда позволил себе ее ощутить. Чтобы выжить, он превратил эту боль в вдохновение и это сработало. Альбом вышел отличным, да, прямо как раньше, один сплошной оголенный нерв, но зато сам Глеб остался с разобранной душой и с выпотрошенным сердцем. Он уже много месяцев чист, ничего не употребляет, но в какой-то момент понял, что сейчас стоит на краю бездны, рискуя вновь в неё угодить, если не сделает что-то с собой, если как-то свою жизнь не изменит. Когда он уже ехал сюда, то размышлял — в какой именно момент он все-таки принял окончательное решение? Когда летел в самолете в Украину или сразу как только в списке городов его тура оказался Киев? Или значительно позже, в тот момент, когда вышел после концерта, чувствуя полное опустошение и горечь от того, что на протяжении всех трех часов его мучали воспоминания о том времени, которое, как ему казалось, он давно забыл. Он не знал, как объяснить себе этот поступок, и, на самом деле, даже не пытался. Просто бездумно следил взглядом за мелькающим за окном пейзажем, стараясь унять внутренний трепет. Он думал, что будет волноваться, переживать, и все это действительно было, но все-таки затаенной радости и мучительно-сладкого предвкушения было больше. Словно вечер перед Новым годом, когда родители пытались уложить его спать, а он ворочался без сна и не мог заснуть, думая о том, какие его утром ждут подарки. Сейчас никакие подарки его, разумеется, не ждали, в действительности он даже представить себе не мог, как его встретит Слава, что они будут друг другу говорить, как ему нужно вести себя, и все прочее. Он не готовился, не репетировал какую-то речь — решил полагаться на волю случая, обещая себе только одно — быть искренним, ни ему, ни себе не врать. Он не собирался играть и что-то изображать из себя — знал, что перед человеком, который знает тебя наизусть, как строчки твоих песен, это бессмысленно. Они никогда не обрубали связь до конца — иногда что-то писали друг другу, но это было в основном по работе, какие-то профессиональные моменты. Иногда Славу прорывало какой-нибудь истеричной смской в четыре часа утра, но Глеб на такое никогда не отвечал. Когда ему самому хотелось что-то в таком же духе написать, он мог разбить или утопить в стакане с алкоголем телефон — обрубал себе любые пути к искушению самым действенным методом. Слава согласился встретиться не сразу — Глебу пришлось несколько раз ему писать и несколько раз переносить рейсы, и он все сидел в этой гостинице в Киеве, сам не понимая дождется ли. Почти не спал, последние пару суток провел в тревожном ожидании, из-за чего его срубало по дороге к нему несколько раз. Но сейчас он уже и думать забыл о том, каких трудов ему стоило добиться этой встречи. Он был рад, искренне рад видеть Славу, как никого и никогда. Стоял и смотрел на него молча, не в силах ни отвести взгляд, ни сказать хоть что-нибудь в ответ на приветствие. Он с трудом преодолел те несколько метров от машины до него — Слава ждал его чуть в стороне от дома, глядя куда-то вдаль. Краем глаза Глеб, когда ещё выходил из машины, заметил, что за ними наблюдают — лучший друг Славы, Гурам, стоял неподалёку, возле беседки, с ещё одним типом. Он явно был настроен враждебно — едва кивнул Глебу, когда он поздоровался. А когда он услышал, что Глеб отпустил Колю, который его сюда привёз, сказал ему не ждать, лицо его вообще приняло крайне возмущённое выражение. Глеб догадывался, что это вроде как дом Гурама, как догадывался и о том, что лучший друг Славы явно против его встречи с человеком, который заставил его столько страдать. Не то, что Глеб надеялся остаться здесь с ночёвкой, но ему действительно бы хотелось пробыть со Славой целую ночь, даже если для этого придётся проторчать на улице до утра. Этот прямой, немигающий взгляд смущал, и Глебу захотелось увести Славу чуть подальше, чтобы, по крайней мере, не говорить с ним прямо у Гурама на глазах. — Мы можем… Немножко отойти? — это первое, что сказал Глеб, прервав их молчание. Слава кивнул — обернулся мельком на Гурама и сделал несколько шагов в сторону, к растущим у дома густым деревьям. Раздумывая, что бы ещё сказать, Глеб начал шарить по карманам, отыскиваю пачку сигарет. Тут он и понял, что забыл ее в машине — так торопился выскочить, что забыл обо всем на свете. Там же оставил телефон, паспорт и кошелёк — если Слава не захочет с ним говорить, он в буквальном смысле слова останется до утра на улице в этой глуши. Слава без слов догадался, что ему нужно — достал из кармана штанов пачку и протянул ему. Не стал доставать сигарету или тем более ее самому прикуривать, как делал раньше. Он был собран, отстранён. Между ними пролегло все то время, что они провели в разлуке, между ними лежала целая бездна. К ней они и собирались сейчас делать шаги на встречу друг другу. Обоих охватило странное чувство, что они по-прежнему невыносимо близки — руку протяни и преодолеешь эти километры. Руку протяни — и стена между ними развалится. Несмотря на все то, что их разделяет, они по-прежнему остаются пазлами чего-то одного, очень цельного. Слава дождался, пока Глеб закурит, закурил сам. Он молчал, глядя на него выжидательно, но Глеб не решался начать. В конце концов у Славы закончилось терпение. — Так ты… Зачем приехал? Ты хотел о чем-то поговорить или что? — Да, — сказал Глеб и признался: — Я просто не знаю, как начать. — Говори, как есть, — Слава бросил тоскливый взгляд за плечо, в ту сторону, где остался его друг. — Потому что у меня вообще-то не так много времени, и я… — Я очень по тебе скучал, — оборвал его Глеб. — То есть… Скучаю и сейчас. Мне… Очень тебя не хватает, я… Наверное, так и не смирился с тем, что тебя нет рядом. Я понимаю, что нельзя делать вот так — с нихуя заявляться, и я понимаю, что это ничего не изменит и не перечеркнёт все то, что тебе из-за меня пришлось пережить, но… Слава слушал молча — в глазах его не было ничего, ничего, кроме, может быть, усталости. Выражение лица не изменилось, он никак не выдал своего волнения, или удивления, или переживаний. Глеб этого не ожидал. Он запнулся, смешался. — Дело в том, что один человек однажды сказал мне, что… — Глеб тяжело вздохнул и опустил глаза. — Что это проходит. Что надо просто дать себе достаточно времени, потерпеть, переждать, и оно пройдет. Отболит, заживет… Ну, знаешь… — И? — Слава посмотрел на него — серьёзный взгляд, нарочито прямой и равнодушный. — И как успехи? Глеб долго думал, прежде, чем ответить. Казалось, он взвешивает что-то внутри себя, прислушивается. Потом медленно покачал головой. — Ничего не вышло. Совсем. Вообще ничего, — он бросил на Славу осторожный взгляд. — А ты? Слава усмехнулся — и это был горький смешок. — Я? А что я? Ты и так все знаешь. Ты был… Как это сказать? — он задумался. — Всем для меня, всей моей жизнью. Ты был лучшим, что было в ней, ты… — Может ты и не поверишь, но, — торопливо перебил его Глеб. — Но время с тобой тоже было самым лучшим в моей жизни. Я не мог забыть это, я все потом сравнивал с тем, что было у нас… — Ну и как? Насравнивался? Теперь пошёл по второму кругу? — хмыкнул Слава. Губы растянулись в улыбке, а вот глаза остались печальными. Глубокие и темные, как та самая бездна, что разворачивалась сейчас между ними. — И скольких… Ну так, просто интересно… Много перепробовал для сравнения? Глеб отвел глаза. — Ну ты, я думаю, тоже не жил монахом. — Я до последнего верил, что ты вернешься, — выпалил Слава и отвернулся. Он, наверное, пожалел о сказанном сразу же, едва признание сорвалось с его губ. Но, немного подумав, все же добавил: — Мне казалось, что это будет измена. Смешно, да? Хранить верность тому, кто давным-давно про тебя забыл. Кто про тебя и слышать не хочет. Кому твоя верность нахуй не всралась. Глеб молчал — ему было нечем крыть, нечем ответить, нечем оправдаться. — Их было намного меньше, чем можно подумать, и… Мне ни с кем не было так, как с тобой, — пробормотал он. — И я тебя не забыл. Я все время вспоминал то, как нам было и… — Но это уже не вернуть, — оборвал его Слава. — Ты хоть это понимаешь, нет? — Понимаю, — Глеба охватил какой-то ступор. На самом деле все это время он думал, что стоит ему вернуть Славу в свою жизнь, как и то самое ощущение полета вернется. — Да, наверное, я должен понимать. — Я уже совершенно другой человек. Когда ты меня бросил, мне пришлось заново учиться жить. — Я не бросал тебя, и ты знаешь об этом, — поправил его Глеб. — Нет, правда, ты знаешь, что иначе я поступить не мог. — Ты не бросил меня, ты меня просто уничтожил. Все чувства у меня выжег. Я никогда больше не полюблю. Ни тебя, ни кого-либо еще, — произнес Слава запальчиво. — Я теперь как моральный калека. Я уже не тот, кого ты знал и кого ты когда-то полюбил, Глеб. Тот человек умер. Мне пришлось его убить. — Я понимаю, — Глеб поднял глаза, еще раз оглядел стоящего напротив него парня. Даже в темноте от него не могли укрыться те перемены, что с ним произошли. Повзрослел, да, но это не основное. Теперь, казалось, печаль навсегда поселилась в его глазах, и даже появление Глеба его уже не обрадовало. Все переживания и страдания отпечатались у него на лице, и если в начале их отношений это был маленький, испуганный волчонок, который отзывался на любую ласку, то теперь это был человек, на долю которого выпало слишком много испытаний. И у Глеба внутри все переворачивалось — он не мог не признаться себе в том, что все это отчасти и его рук дело. Что заботясь о собственном благополучии, репутации и душевном спокойствии, он, кажется, испортил чужую жизнь. В один момент отнял все, что с такой щедростью давал, и это совсем не про материальное и не про деньги. Сможет ли Слава однажды его простить? Даже если сможет, вряд ли это сотрет печать страдания с его лица. — Я просто подумал, — сказал Глеб, чувствуя, что от волнения у него кружится голова. — Что мы могли бы… Он запнулся — некстати вспомнилось, как почти такие же слова ему говорил Артем, только по-другому — нагло, уверенно, совершенно не боясь отказа. А он стоит, трясется и не может ни слова из себя выдавить. — Хотя бы попробовать, — выпалил он. — Проверить, сможем ли мы… А вдруг… Это себя не изжило? Вдруг между нами ещё есть что-то? Вдруг мы оба ошибаемся, и прошлое вернётся — по-другому и другое уже, конечно, но вернётся. Ну просто попробуем, а там… Нет так нет. Он не сказал, что на самом деле хотел бы не прошлое вернуть, а их чувства, то, что когда-то их так плотно связывало, и не чувства даже, а Славу самого, но понимал, что просто не сможет объяснить весь тот шквал противоречивых эмоций, который раздирали его душу. — Интересное предложение, конечно, — протянул Слава, глядя куда-то в сторону — куда угодно, только не на Глеба. Он помолчал немного, подумал. В этой задумчивости достал еще одну сигарету, протянул ее Глебу, а следующую взял себе. — Какое-то время назад я бы убил за то, чтобы услышать эти слова, — произнес он тихо. — А сейчас… Глеб замер в напряжении, ожидая, что он продолжит говорить, а сам думал про себя, что если Слава его сейчас оттолкнет, то это будет полный крах. Он настолько привык считать, что даже если весь мир от него отвернется, всегда есть человек, который будет любить его любого и при любых обстоятельствах, что если ещё и это убеждение окажется иллюзией, он этого просто не перенесёт. Однажды Глеб присвоил его чувства себе и не хотел даже думать о том, что любовь этого парня, возможно, ему уже не принадлежит. Выдохнув, Слава покачал головой. — И почему ты появился именно сейчас, когда я уже смирился с тем, что больше никогда…? Ты хоть знаешь, сколько времени и сил у меня на это ушло? Через что мне пришлось пройти? — Прости, — Глеб пожал плечами. — Я… Я тоже через многое прошёл. Мне тоже было очень больно. Слава хмыкнул, закатил глаза, пытаясь таким образом удержать в них набегающие слезы. — Я пообещал себе, что не стану, — ответил он. — Да и какой смысл? Да, нам когда-то было очень хорошо вместе, но больше уже не будет. — Да, ты прав. Ты прав, да… — поспешно пробормотал Глеб, опуская глаза. — Все правильно. Он подумал о том, что снова все сделал не так — он должен был по-другому это сказать, не разводить эти игры, не прикрывать свои истинные чувства предложением «попробовать», а просто сказать прямо, что все еще любит его и не знает, что с этим делать. Что любовь его проросла сквозь года, оказалась живучей, как сорняк, что ему трудно жить без половинки своей души. Что ему хорошо известно, что прошлого не вернуть, что будущее все так же туманно, что он по-прежнему не знает, как правильно поступить. Но у них есть настоящее — одна ночь, чтобы понять что-то для себя, чтобы просто побыть вместе, чтобы хотя бы немного отогреть свое заледеневшее сердце в все еще родных, неравнодушных руках. Он мог бы сказать, что так и не встретил человека, который бы относился к нему так, как Слава, который с такой же готовностью дарил бы ему свою любовь, ничего не прося и не ожидая взамен, что никто и никогда не смотрел на него с таким восхищением, с таким теплом. Единственный человек, который принимал его целиком и полностью, безо всяких условностей, который просто хотел быть рядом. И он снова его оттолкнул. Он так и не научился говорить о любви, признавать свои ошибки и показывать свои слабости. Ляпнул какую-то ерунду про то, что хочет что-то проверить, хотя уже давным-давно должен был все понять. — Ты прав, малыш, извини, — сказал он, не поднимая глаз. Он и не заметил как сказал это привычное «малыш» на автомате. — Прости за то, что снова все растревожил. Прости за то, что так у нас все вышло. Ты прав, не стоит нам ворошить прошлое. Спасибо, что согласился встретиться. Я… Я пойду, наверное. Ты… Он сделал шаг вперед — хотел подойти и заключить его в прощальные, дружеские объятия, но одернул себя — понял, что, наверное, это будет слишком. И для него слишком, и для себя. Да и никакие они не друзья — и тогда не были и потом не стали, когда близкие отношения пришлось оборвать. При одной мысли о том, что он мог бы сейчас прижать Славу к себе, вновь ощутить биение его сердца, потрогать его волосы, вдохнуть его запах, головокружение усилилось — земля поплыла под ногами. Нет, лучше уйти прямо сейчас, не медля и не раздумывая. Даже учитывая, что ему некуда пойти. Он попытался улыбнуться, кивнул Славе, и, засунув руки в пустые карманы, шагнул в сторону, повернулся, чтобы уйти. — Стой, я, — голос Славы пригвоздил его к месту. — Я, наверное… Мы можем… Глеб повернул голову, впился взглядом в лицо Славы — на нем отражалась целая гамма противоречивых чувств, он все еще колебался, в нем происходила огромная внутренняя борьба, которая раздирала его на части. Глаза лихорадочно блестели — он жадно вглядывался в лицо Глеба, в ту надежду, которая светилась в нем. — Похуй, давай сделаем это, — бросил он вдруг нарочито небрежно. — Что нам терять? — Мы уже и так все потеряли, — закончил за него Глеб и кивнул. Он опустил глаза, подтолкнул носком ботинка какой-то камешек, подошел чуть ближе. — Да, давай, — Слава посмотрел на него прямо — в его глазах была какая-то отчаянная смелость. Решившись один раз, он уже не думал о том, чтобы отступить. — Давай просто сделаем это и все. Я тоже хочу проверить, осталось ли что-то. Мне казалось, я почти уже все изжил. Но если ты хочешь, то… — Я хочу, — торопливо бросил Глеб, думая про себя, что это одно из самых идиотских решений в его жизни — коту под хвост пару лет терапии, тысячи попыток забыться и переключиться на кого-то или на что-то еще. Он здесь, он снова видит его, и готов лезть в это болото, бередить уже поджившие раны. Это безумие. Но он давно ничему так не был рад, как этому «похуй, давай», знакомому ему в бесчисленных моментах их недолгого совместного существования. Там, где Глеб утопал в сомнениях, там где он часами думал о том, как поступить и на что решиться, Слава с разбега прыгал в омут, не утруждая себя долгими размышлениями. Как же ему этого не хватало. Та чистая, ничем не замутненная радость, которая охватило его, когда он получил от Славы согласие на этот совершенно нелогичный поступок, была лучшим ответом на это решение. Сердце не обманешь — оно затрепетало, забилось сильнее в предвкушении того, чего оно ждало слишком долго. Они вместе зашли в дом, прошествовали к лестнице под осуждающими взглядами Славиных друзей, которые они даже не заметили, не почувствовали на себе, и поднялись на второй этаж. — Вот моя комната, — Слава толкнул дверь, пропустил Глеба вперед себя. — Не буду зажигать свет, — добавил он. — Потому что бардак? — усмехнулся Глеб. — Наверняка бардак же? — Ну да, — хмыкнул Слава. — Не без этого. Они оба замолчали, стоя в этой беспросветной темноте, ожидая, когда глаза привыкнут. И Глеб вспоминал их бесчисленные комнаты в разных отелях в десятках городов — разбросанные вещи, неразобранные чемоданы, пепел на смятых простынях на его двухспальной кровати, батарея открытых бутылок, их одежда на полу вперемежку, открытая форточка, в которую они по очереди курили. Эта незабываемая атмосфера долгого тура, где каждый день переезд, каждый день новый город и снова концерт. Он бы не выдержал всего этого, если бы с ним не было Славы. Он стоял в темноте, улыбался, перенесясь мыслями в воспоминания, и вдруг вспомнил, что он тогда так же беспричинно и бессмысленно постоянно улыбался — потому что Слава был рядом с ним, и они смеялись вечно с нихуя, и ему было так хорошо, так тепло на сердце. И сейчас это сердце, которое так долго молчало, потому что он приказал, дрогнуло, отозвалось. Погнало кровь по венам быстрее. Осознав, что они уже какое-то время стоят в абсолютной темноте и полном молчании, Глеб кашлянул, сделал шаг туда, где, по его предположению, должен находиться Слава. Протянул руки к нему, пытаясь обнаружить. Почувствовал, как рука коснулась чего-то округлого, теплого — плеча, сделал еще шаг, ближе придвинулся и на этом запнулся. Что делать дальше он не знал. Забыл вообще, что это такое — не забыл как заниматься сексом, нет, этого добра у него было навалом — а именно как быть с ним, как вести себя, как прикасаться, как трогать. Он так старательно все это из себя выжигал, так хотел забыть — не только их дни, но и их ночи — что сейчас совершенно растерялся. Слава тоже придвинулся к нему, тоже кашлянув как-то нервно, и они оказались прижаты друг к другу почти вплотную. Рука Глеба у него на плече, рука Славы у него на талии, и стоят, как два школьника, совершенно не понимая, как действовать. Наконец Глеб взял себя в руки — кому, как не ему быть ведущим в их дуэте? — второй рукой обнял его, привлек к себе, наклонился. Он хотел поцеловать, но наткнулся в темноте на что-то твердое — лоб или макушку, и довольно ощутимо ушибся. — Ты чего? — с тревогой спросил Слава, услышав его сдавленный стон. — Ударился? Тебе больно? — Ничего, — Глеб засмеялся, трогая губы, проверяя расшиб до крови или обошлось. — Чувствую себя полным дураком просто. — Я тоже, — голос Славы заметно потеплел. — Но мы же… Это же мы. Я имею в виду… Это я, а это ты… — он окончательно запутался, пытаясь выразить свою мысль. — Я хотел сказать — мы же созданы друг для друга. У нас была полная гармония, хотя мы даже особо не старались совпадать, — закончил он и тут же сам себя поправил: — Ну то есть мы думали так когда-то, что созданы… Ну ты понимаешь. — Да, — Глеб решительно обнял его, прижал к себе крепко, обхватил двумя руками. — Нам всегда было вместе очень хорошо. Они оба замерли, прислушиваясь к тому, как у обоих стучат сердца. Глеб почувствовал, что Слава немного расслабился в его объятиях, напряжение начало отпускать. Выдохнув, тот уткнулся лицом в его грудь, а Глеб начал гладить его по спине, будто успокаивая, утешая. То, что происходило между ними, с трудом можно было бы назвать прелюдией к сексу — скорей прелюдией к слезам. Две измученные души встретились и потянулись друг к другу, потому что только они могли дать друг другу утешение. Глебу показалось, что и его начинает отпускать — и прошлое, и настоящее растворяется как дым, мир исчезает, его попросту не существует за пределами этой комнаты. Постоянное, фоновое чувство потерянности, одиночества и вины, чувство, что он сделал что-то не так, что он сделал так много всего и вообще весь такой молодец, но в чем-то действительно очень важном проебался, тоже испарилось. Поток мыслей в голове остановился — ему сейчас очень спокойно. Спокойно и тепло. Слава поднял голову, и они одновременно потянулись друг к другу. Их губы встретились, безошибочно нашли друг друга в полной темноте. Глеб почувствовал, что у него сердце замирает от того, какие эти губы мягкие, теплые, податливые, нежные, знакомые. Нет, не знакомые — они родные. Целует их осторожно и по спине гладит. Запустил пальцы в его отросшие волосы, а они на ощупь все такие же — и в голове совсем некстати флешбеки: Слава заходит к нему в номер до начала концерта, его потрясывает от волнения, он к нему жмется, льнет, ищет утешения и уверенности в его руках. И Глеб всегда ему это давал — прижимал к себе крепко, желая передать частичку себя, зарядить своей силой. Поцелуй становится более глубоким — нескольких секунд хватило, чтобы они вспомнили все то, что им нужно было вспомнить, и их руки и губы начали сами делать свое дело, потому что головы у обоих пусты. Зато сердца наполнены до краев — и новым, и старым, и радостью, и болью, и затопляющей все вокруг нежностью. Глеб попятился спиной, догадываясь, что где-то там их ожидает кровать. Они сделали несколько шагов назад, но вдруг Слава разорвал их поцелуй, отстранился, убрал его руки с себя и опустился куда-то вниз, на пол. Было слышно, как он сгребает и сбрасывает вещи с кровати. — Вот, — он снова поднялся. — Можно эээ… Продолжать. Глеб усмехнулся, притянул Славу к себе. Он успел снять майку — и Глеба от понимании этого как огнём обожгло, а Слава вздрогнул от касания его пальцев к своей голой коже. — Холодные, да? — прошептал Глеб и отдернул руку. — Не, — Слава перехватил его за запястье и решительно прижал к своей голой груди. — Все нормально. Он закинул руку ему на шею и поцеловал в губы, слишком резко, слишком сильно, будто боялся, что Глеб сейчас передумает и сдаст назад. Но Глеб уже передумать не мог, ничто не заставило бы его остановиться — он определенно хотел быть именно здесь, именно сейчас и делать то, что они делают. Происходило именно то, что он искал в других и так и не нашел — мгновенная реакция и тела, и души. Когда все вместе — и желание, и нежность, и страсть. Губы Славы раскрылись, впуская в себя его язык, и голова у Глеба закружилась уже всерьез — обхватив парня, он упал спиной в темноту. Хорошо, что они все-таки попали на кровать, а не промахнулись — для спины Глеба такие фокусы с падением на пол точно бы даром не прошли. Дальше уже спокойнее, привычнее — скользил губами по его шее, нежно прикусывая и поглаживая по груди и спине. На нем уже тоже не было майки, и он прижимался голой кожей к разгоряченному телу Славы. Эта ночь становится одной из длинной цепочки их ночей, и это ощущается так гармонично, так правильно. С удовольствием Глеб отметил, что дыхание у Славы учащается, что он больше не чувствует скованности, что напряжение из его тела окончательно ушло. Оно отзывается на каждое прикосновение, загорается, расцветает. Слава привычно мягкий и податливый, а его тело будто действительно создано для него — для его ласкающих рук, для его поцелуев. Когда ему удалось вырвать из губ Славы первый тихий стон, в душе у Глеба поднялось ликование, и он стал ещё больше стараться. Опустил руку ниже, провел по животу и скользнул за резинку штанов. Сжал его член ладонью и впился в губы, проникая языком, потом приник к шее. Он вспомнил, сколько раз ставил ему засосы, как ему нравилось потом смотреть на эти отметины в вороте его майки, и сам глухо застонал. Вдохнул его запах, провел языком и почувствовал вкус его кожи. Возбуждение стало уже болезненным, почти невыносимым — от того, что происходило в темноте этой спальни, член у Глеба колом стоял, распирая до невозможности узкие джинсы, и без всякого кокаина. Ему хотелось бы, чтобы Слава сейчас опустился ниже, расстегнул ему ширинку и открыл для него свой ротик, но, когда тот попытался именно это и сделать, Глеб его остановил. Он решил, что должен сделать это первым для Славы, но в тот момент, когда он начал спускаться ниже, у него так помутнело в голове, что он понял, что не выдержит откладывать основное. Он так безумно его желал, что должен был взять прямо сейчас — и Глеб залез сверху, раздвинул коленом ему ноги и, приподнявшись, начал расстегивать свои штаны. На секунду наклонил голову, чтобы спешно его поцеловать, и хотел было продолжить, но тут Слава обхватил его за шею и остановил. — Ты только… Потише, помедленнее, ладно? — попросил он. — У меня просто… Он застопорился, замялся. Его явно встревожил настрой Глеба и его напор. — Что? — Глеб навис над ним, чувствуя как невыносимо ноет в паху. Хотелось резко перевернуть его, сдернуть штаны и трахать до тех пор, пока не наступит рассвет. — У меня просто… — Слава еще немного поколебался и все-таки решился сказать: — Давно никого не было. — Насколько давно? — переспросил Глеб, облизав мгновенно пересохшие губы. Одна только мысль о том, что у его Славика кто-то был, вызывала злость и отторжение, но он взял себя в руки, сказав себе, что это нормально, так и должно было быть, ничего в этом нет неправильного. — Давно, — Слава посмотрел куда-то на потолок, мимо Глеба, и тот заметил, как у него блестят глаза. — Очень. Было ясно, что он не хочет отвечать, хочет уйти от этого вопроса, и на его лице опять маска, он опять отстраняется, уходит в себя, но Глеб этого уже не может допустить — он встряхивает его легонько, заставляет посмотреть себе в глаза. — Так что? Сколько? — переспросил Глеб — ему почему-то было необходимо услышать ответ на этот вопрос, без него он бы не смог продолжить. Он остановился, замер в ожидании, и, казалось, забыл о том, что его только что коротило от почти неконтролируемого возбуждения. Прикрыв глаза, Слава выдохнул: — Не было после тебя. Вообще. Глеб замер, застыл — услышанное заставило его похолодеть. Мысленно он отмотал время назад, вспомнил когда, а главное каким был их последний раз — в пьяном угаре, совершенно обдолбанные, растерянные и напуганные, в последнем городе их тура по Европе, не смотрят друг другу в глаза. Не любовное слияние, а какая-то схватка с отчаянием на полу гостиничного номера. Слава очень старался, чтобы у них хоть что-нибудь получилось, а Глеб был настолько пьян, что не мог даже ширинку самостоятельно расстегнуть, не говоря уже о чем-то большем. Грубо, быстро, сумбурно, смазано, не понятно зачем, для чего. Через несколько часов Глеб проснулся, посмотрел на Славу, спящего рядом с ним беспокойным, поверхностным сном, и подумал о том, что не хочет, чтобы любое их появление вместе порождало поток новых сплетен. Все их существование будет отравлено этим, как и их любовь — она умрет, она этого не выдержит. Они могут стать посмешищем, а их личная жизнь потехой для толпы. Кем-кем, а посмешищем Глеб становиться точно не собирался. Торопливо закинув шмотки в чемодан, Глеб свой билет выкинул, а Славин оставил на прикроватной тумбочке. Там же оставил какие-то деньги (целую пачку – сколько там было, он не считал, возможно, это был их общий на всю команду расчёт за последние несколько концертов) и уехал в аэропорт, когда еще не рассвело. Слава позвонил ему через полчаса, когда он уже купил себе новый билет, и он просто скинул звонок и написал что-то вроде «нам надо взять паузу». И все. Пауза ожидаемо затянулась. Один-единственный раз они ещё пересекутся на общем концерте, который у Глеба не получится отменить, Слава захочет поговорить, а Глеб прошипит ему — не подходи. Держись от меня подальше. Глеб опустил голову, прижался лбом к его животу. Такая тяжесть навалилась, что невозможно вдохнуть. Прошлое будет преследовать их, совесть будет его грызть — и от этого невозможно спрятаться ни в одной, даже самой темной комнате, и не уехать от этого даже на другой континент. С тяжелым вздохом он приподнялся на локтях, скатился с парня и лег на спину. Лежал рядом со Славой, глядя, как и он, в потолок. Горечь и сожаления обо всех: своих, его и их общих ошибках, затопила с головой, и в теле не осталось места возбуждению и любовной лихорадке. Но Слава расценил резкую перемену в нем по-своему. — Ты больше не хочешь, да? — спросил он тихо. — Попробовал и… Понял, что прошло? — Нет, малыш, — прошептал Глеб. — Все совсем, совершенно наоборот. Пораженный, он все еще не мог ни нормально говорить, ни трезво мыслить. Он чист уже много месяцев, но сейчас у него чувство, будто он под кайфом. Будто принял первую в жизни таблетку, убрал первую в жизни дорожку, сделал первый в жизни глоток ледяного шампанского. Прислушивается к себе и не находит ни малейшего сомнения в правдивости его слов — Слава сказал, что все это время хранил ему верность, не надеясь ни на что, и Глеб ему верит. Сколько бы ни говорили ему самые разные люди, что Слава им только пользуется, сколько бы ни лили ему в уши грязь, сколько бы не предъявляли доказательств, это не изменило главного. — Я никогда не переставал тебя любить, — прошептал Глеб, продолжая пялиться в потолок. — Я знаю, — ответил ему Слава упавшим голосом. — Я тебя тоже. Глеб нащупал в темноте его руку, сжал в своей. Слава повернулся на бок, положил голову на его плечо, а руку ему на живот. Привычным движением, которое он не забыл в разлуке — и Глеб таким же привычным жестом запустил пальцы в его волосы, прислонил голову к его голове. Про себя прикинул сколько у них ещё осталось времени — три или, может, четыре часа. Семь или восемь — до самолета, который увезет его обратно в Москву, разделив их снова на тысячи километров. Но что значат эти километры и года, если что-то очень важное в них обоих всегда остается неизменным? Это что-то прошло все испытания и выжило после всех атак, вопреки всему, нечто необъяснимое, непонятное, абсолютное, чистое, вечное, живое. И до тех пор, пока бьются их сердца, это нечто будет жить в них, неподвластное никаким переменам. — Ты уедешь завтра? — спокойно спросил Слава. Он заранее знал ответ, он по-прежнему не ждал ничего. — Да, — Глеб осторожно перебирал его волосы, прислушиваясь к его тихому дыханию в темноте. — А что дальше? Глеб не знал ответа на этот вопрос. На этот и ещё на тысячи других. Но одно он знал точно — попытки забыть Славу провалились, а новых он не собирался предпринимать. Он столько сделал для других, столько себя им отдал — пора сделать что-то для себя. И для человека, которого он очень сильно любит. — Я не знаю, — сказал Глеб, приближаясь к его губам. — Но тебя я больше ни за что не отпущу. Глаза у Славы прикрыты, и Глеб не может точно знать остались ли они настороженными или в них загорелась надежда, зато он точно может знать, что Слава ему не откажет. Все это время Глеб подспудно чувствовал, что это его любовь помогала ему и вела в самые трудные времена. Каждое сообщение от Славы, на которое он даже не всегда отвечал, согревало, и тогда, когда он, кажется, уже опускался на самое дно всевозможных зависимостей. Оказалось, что их, эти зависимости, можно преодолеть — только любовь, эту самую страшную зависимость, нельзя. Последнее сообщение от Славы он получил в свой день рождения — поздно ночью, уже почти под утро. Только в тот момент, как прочитал, понял, как сильно ждал, как боялся, что в этом году ничего от него не получит, и потому пил много и выпил гораздо больше, чем планировал. Три слова — «с днем рождения» — взамен длинных, истеричных простыней, километры которых Слава отослал ему с тех пор, как они расстались. Со временем сообщения становились короче, сдержаннее, но все же их диалог, который больше походил на монолог брошенного, продолжался, а тут затих. С дня рождения больше никаких сообщений, никаких посланий, никаких попыток, ничего. И Глеб почувствовал, что тонкая нить, которые за годы вдали истончилась, прямо сейчас рвется. И четко осознал невозможность принять такой исход — он не мог позволить, чтобы любовь Славы к нему погасла. Эгоистично? Возможно. Ещё как. Но ему нужна была эта безусловная любовь, чтобы существовать. Поэтому он здесь. Он не дает невозможных обещаний — зато Слава знает о том, что Глеб без него не смог, и это самое главное. И эти несколько часов вдвоем — самое важное и ценное, что у них есть сейчас. И все-таки Глеб решил, что обязан что-то сказать, как-то ситуацию обозначить. — Я тебя не оставлю, — прошептал он, сильнее стискивая его руку, не думая о том, что этим уже делает ему больно. — Клянусь. — Я верю, — ответил ему Слава. — Не нужно клясться. И в этих простых словах вся его любовь, вся его бесконечная преданность, все его безграничное доверие. Все то, за что Глеб его ценил и любил. За это и за многое, многое другое. Окончательно успокоившись, он обнял Славу и закрыл глаза — ему так хорошо сейчас, как не было уже давно, и одна только мысль мелькает где-то на задворках — нужно задержаться здесь хотя бы еще на один день. А потом он что-нибудь — обязательно что-нибудь придумает! Они обязательно будут видеться, оберегая от чужих глаз свое трудное, иногда невозможное, но всегда такое настоящее счастье.