Я просто был в тебя влюблен

Услышав голос Глеба в коридоре, Слава сразу же стянул майку и нырнул под одеяло, край которого откинул так, чтобы было видно грудь и живот. Подумал немного и приспустил шорты — до резинки трусов и еще чуть ниже. Шаги приближались. Слава закрыл глаза, крепко зажмурился, состроил страдальческое выражение лица и откинулся на подушку. Приоткрыл губы, предварительно хорошенько их облизав. Для пущей убедительности хотел даже жалобно застонать, но в последнюю минуту разумно решил, что это будет перебор. Дверь открылась, Глеб зашел в комнату, плотно прикрыв ее за собой. Вспомнив сколько раз за ними вот так же закрывались двери в десятках гостиниц разных стран и городов, Слава замер в сладком предвкушении. Вот сейчас Глеб подойдет к нему, сорвет к чертям собачьим одеяло, ляжет на него сверху, сожмёт в своих объятиях. И весь этот страшный сон, в который превратилась Славина жизнь в последние несколько месяцев, растворится в тепле их объятий. Он слишком хорошо знал, какую силу имеет над Глебом, знал, что стоит Глебу его увидеть, как он не сможет дальше его игнорить, что он захочет его, захочет заняться с ним сексом, и это уже будет что-то. Это может стать — нет, не может, а обязательно станет! — новым началом, ведь однажды у них уже началось с одноразового секса, который затянулся на много месяцев, а потом перерос в близкие отношения. И все продолжалось бы и дальше, если бы… Слава также понимал, что Глеб именно из-за этого и избегал его все это время, настойчиво игнорируя просьбы о встрече — потому что знал, что не выдержит, не сможет сохранить дистанцию, когда они окажутся наедине. Главное было заставить его приехать, и для этого пришлось прибегнуть к маленькой хитрости и помощи друга — хорошо, что он очень удачно вывихнул ногу, а Коля очень удачно не отказался ему подыграть. Коля устал смотреть на то, как Глеб мечется и мучается, и решил поучаствовать, побыть в шкуре свахи. Когда Слава с похмелья ебнулся со скейта и ехал в машине скорой, потому что от боли даже передвигаться не мог, он очень кстати вспомнил, как Глеб, бросив все (и его в том числе), побежал, сломя голову, к Депо, когда стало известно о том, что он в больнице. Слава не знал, что конкретно с ним тогда произошло, но зато знал, что это заставило Глеба очень сильно переживать и какое-то время находиться при Депо неотлучно. А поскольку Слава считал, что в борьбе за сердце любимого все средства хороши, он решил разыграть эту карту — тем более, что все возможные и невозможные способы к этому времени он исчерпал и уже совершенно отчаялся. Тот факт, что Глеб, не задумываясь, примчался, узнав, что Слава в больнице, говорил о многом. Он не остыл к нему, а все это время только играл в безразличность и похуизм. Ощущая внутреннее ликование, Слава лежал, предвкушая каждой клеточкой своего тела то, каким страстным сейчас будет их секс. Но Глеб не подходил. Не было слышно ни его шагов, ни движений, ни даже дыхания. Но Слава, набравшись терпения, упрямо ждал. — Хорош дурака валять, — раздался голос Глеба, но Слава только жалостливо вздохнул, не открывая глаз. — Просыпайся, блять, нахуй ты из меня идиота, блять, делаешь! — заорал Глеб и пихнул его кровать ногой с такой силой и злостью, что она отлетела в сторону на полметра. Но в его голосе звучала не злость, а боль, и Слава, уловив это, распахнул испуганно глаза. — Какого хуя, блять, — прошипел Глеб хрипло. — Ты живее всех живых, блять, наебать меня решил, сука? Слава молчал, подняв на него глаза. Он не отводил их, зная, какую магию они содержат в себе, как гипнотически действуют на Глеба, полагая, что у него получится потушить его гнев и погасить его боль. Но это оказалось тем ещё испытанием — на Глеба было больно смотреть. Озлобленный, бледный, с глубокими кругами под глазами, со следами давнего запоя, он выглядел потерянным, страдающим, загнанным в угол. Но зато спина по-прежнему была прямая, выражение лица жестким, а в глазах горел сжигающий нахуй все вокруг огонь. — Ты волновался, — сказал тихо Слава. Это был не вопрос — спокойное, уверенное утверждение. — Ты переживал за меня, поэтому и приехал. Тишина, которая последовала за его фразой, была наполнена разряженным воздухом как перед грозой. Казалось еще чуть-чуть и ебанет молния. — Первым же рейсом, блять, — процедил Глеб яростно, сквозь зубы. Руки, которые он держал в карманах штанов, были сжаты в кулаки. — Если бы ты знал, что я передумал, перечувствовал, пока сюда летел! Я чуть не сдох нахуй, а ты, сука, просто играл моими чувствами, заставил примчаться сюда? Зачем? — Потому что мне и правда очень плохо, ты разве не видишь! Я не соврал! Я сломал ногу, — продолжил говорить Слава уже тише и жалобнее. — Я много пью, употребляю, и, кажется, не могу остановиться. — А мне насрать, — отрезал Глеб. — Нет, — возразил Слава твердо. — Тебе не похуй. Зачем ты так говоришь? Ты никогда не умел мне врать. — Пошел ты нахуй. Насквозь лживый, дешевый манипулятор, — Глеб сделал шаг к двери. — И ты, и Коля, которого ты подговорил устроить эту хуйню, отправляетесь нахуй, оба! Все! Хватит с меня. Я больше никому не позволю себя юзать. — Ты меня любишь, — Слава продолжал гнуть свою линию, не обращая внимания на то, что Глеб говорит. Он задвигался на кровати, присел. — Ты никогда не говорил мне, но на самом деле я всегда это знал. Тебе сейчас очень плохо без меня. Глеб смотрел прямо ему в глаза, его лицо было холодным, равнодушным и замкнутым, но Слава знал, вернее сказать, догадывался, что с ним сейчас происходит. Он умел чувствовать его, не видя и не прикасаясь, и даже на расстоянии. Все это время, пока они были вдалеке, он ощущал его гнев, его тоску, его боль, и все это многократно увеличивало страдания самого Славы. — Это все не значит ровным счетом нихуя, — Глеб даже не пытался отрицать — все было слишком очевидно. С каждой минутой проведённой в этой комнате, ему было все сложнее скрывать свои эмоции — они рвались из его измученного сердца. — Мы не можем быть вместе. Ты знаешь это, я знаю. На этом все, точка. Постарайся забыть. — А ты? — Слава придвинулся еще немного к краю кровати. — Ты забыть сможешь? Посмотри мне в глаза и скажи, что ты забудешь и выкинешь на помойку все, что между нами было, все, что нас связывало, и тогда я смирюсь и попробую забыть тоже. Скажи, что ты забудешь наш первый раз, когда мы не могли оторваться друг от друга до утра. Что ты забудешь, как мы с тобой часами переписывались, буквально целые дни и ночи. А как мы снова встретились в Киеве? Ты тогда с меня одежду просто сдирал, и мы трахались, пока в соседней комнате тусили твои пацаны. А в Одессе? Ты увел меня в туалет, хотя до начала концерта оставалось минут десять, не больше, и тебе похуй было на то, что пришлось его задержать. А туры… Ты помнишь, как мы были счастливы? Как-то ночью ты сказал мне, что не хочешь, чтобы это заканчивалось, что мечтаешь, чтобы мы вечность так колесили. Вспомни себя, вспомни каким ты был! Ты все время улыбался, ты мне сам сказал, что никогда в жизни столько не улыбался, как тогда. Я тоже никогда не был так счастлив, никогда в жизни, веришь? Наверное, я редко говорил тебе об этом, и должен был говорить чаще, но… Но это лучшее, что у меня было, а ты говоришь мне, что я должен это забыть? Что я должен вычеркнуть из памяти лучшие моменты своей жизни? Я никогда, никогда, слышишь? Никогда этого не забуду! Слава взял паузы, остановился, чтобы глотнуть воздуха. Он почти уже задыхался, но торопился многое сказать, потому что ощущал, как некая чаша весов у Глеба в голове качается туда-сюда каждую секунду. Может это было всего лишь его домыслы, но ему очень хотелось верить в то, что Глеб все ещё сомневается в правильности своего поступка. — Зачем ты все это говоришь? Нахуя ты меня мучаешь? — глухо произнес Глеб. Сделав два шага назад, он опустился на край кровати, ссутулился, облокотившись о колени. Казалось, что услышанное его будто подкосило. Но ещё хуже было то, что он впервые столкнулся со Славой настоящим — в нем больше не было ни капли притворства, ничего наносного. Ни фальши, ни нарочитой уверенности в себе больше не осталось. И от того, сколько под этим всем обнаружилось отчаяния и боли, Глебу стало совсем плохо. Такого Славика просто невозможно было оставить. Но он все равно должен был. Выждав меньше минуты (Слава рассчитал, что нужно ковать железо пока горячо), он осторожно придвинулся, положил ладонь ему на спину. Глеб дернулся от его прикосновения, как от ожога, отмахнулся. — Не трогай меня, — рявкнул он, но в этом окрике было столько боли и страха, что он больше походил на мольбу. Слава почувствовал, что если он сейчас еще раз так дотронется, а потом еще и еще, Глеб в конце концов перестанет сопротивляться. Но когда он на секунду увидел его лицо, которое было искажено маской страдания, понял, что не сможет поступить настолько жестоко. Знал, что этим причинит Глебу еще больше боли, и сердце его, до этого озабоченное лишь одной только эгоистической целью — вернуть, любой ценой и жертвой вернуть Глеба обратно, сейчас дрогнуло. — Не позволяй им сломать тебя, — прошептал Слава тихо. — Не позволяй им все разрушить. Нас хотели разлучить, специально, намеренно. Не дай им… — Да кто? Кто, блять, эти они? — заорал Глеб, ударив кулаками по матрасу. — Кто эти они, сука? Я всех подозревал, каждого, я всех разогнал нахуй, потому что в каждом видел предателя, крысу! На самом деле Глеб смутно догадывался, что то, что с ними случилось — это далеко не конец, а всего лишь предупреждение. Глеб не знал, какие ещё козыри в рукаве у тех, кто задался целью их разлучить, но и не хотел проверять то, насколько далеко они могут зайти. Понимал, что как минимум они могут слить то, что прислали тогда Глебу, и уже одного этого было бы с головой достаточно. Глеб хотел только одного — чтобы его оставили в покое и чтобы Славе больше ничто не угрожало. На самом деле он по-прежнему подозревал Депо, вот только доказательств у него никаких не было, кроме доводов помутневшего рассудка и слабого голоса интуиции. — Но мы-то с тобой остались, — тихо произнёс Слава, придвигаясь ещё чуть ближе к нему. — Меня-то зачем выгонять? Пусть говорят че хотят. Кого ебут тупые сплетни? Глеб усмехнулся. — Знаешь, что самое хуевое? — сказал он. — То, что это нихуя не сплетни, вот что. Все это правда, от первого до последнего слова, и про твое прошлое и про нас с тобой. И это легко можно доказать. — Да какая разница? Кто в это поверит? — воскликнул Слава. — Почему мы с тобой должны расставаться из-за чьего-то пиздежа? Давай встречаться реже, давай встречаться тайно, давай… — И это обязательно выплывет, — обреченно констатировал Глеб. — Не может не всплыть. Сейчас хуево, а если всплывет еще какой-нибудь факт, то все, пизда. И мне, и тебе. — Мне похуй, — бросил Слава. — Я готов всем рискнуть ради того, чтобы быть с тобой. Честно, я готов все нахуй послать. Ото всего отказаться. Мне ничего не нужно, только чтобы ты был рядом. Без денег, без музыки, без всей этой хуйни — только мы с тобой, ты и я. — А мне нет, — ответил Глеб, чувствуя как его накрывает темным, глухим отчаянием. — Мне не похуй. Мои родители, семья — я не хочу, чтобы они знали. Нет, не так — я боюсь, что они узнают это обо мне. Фанаты… Ты можешь себе хоть на секундочку представить, что тогда произойдёт? Какой пиздец начнётся? Это ты сейчас говоришь, что тебе похуй, а на деле это тебя просто размажет. Глеб тяжело вздохнул и продолжил: — Ты говоришь, что можешь все бросить — а я нет. Для меня музыка — это все. У меня больше ничего нет и никогда не было, я живу только этим! Если у меня отнять то, что я имею прямо сейчас, я просто сдохну, понимаешь? — У тебя есть не только музыка. У тебя есть я. А вот у меня действительно нет ничего, кроме тебя и никогда не было! Ты мне нужен, Глеб, правда, очень нужен, я… Я люблю тебя, — тихо произнес Слава. — Люблю всю свою жизнь. Люблю больше жизни. Меня нет без тебя. Если ты меня бросишь, то просто убьешь. — Это пройдет, — процедил Глеб, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом. — Все проходит и это пройдет. Они утихнут — твои чувства. — Нихуя! — голос у Славы уже срывался. — Нихуя не пройдет это! Нихуя не закончится! Я это точно знаю! — Я дал тебе все, что мог, сделал для тебя все, что было в моих силах — твердо произнес Глеб — он чувствовал, что пора сворачивать разговор. Они оба уже начали повышать голос, и теперь его сильно беспокоил тот факт, что их может кто-то услышать, даже если эти кто-то — близкие друзья Славы, которые в курсе всей херни. — Мне больше нечего тебе дать. Если ты возьмешь себя в руки, успокоишься и бросишь наконец пить и спускать деньги на тусовки, у тебя все будет хорошо. — Не будет! У меня уже никогда не будет все хорошо! — но Слава успокаиваться не собирался. — Мне не нужно от тебя ничего, ты мне нужен! Ты, ты, мне всегда был нужен только ты, а не твои деньги, твоя слава и прочая хуйня… Глеб встал. — Считаю, что наш разговор окончен. — Ты не сможешь без меня! — бросил Слава ему в лицо. — Хочешь проверить? — зло усмехнулся Глеб, у которого это зло возникло от самой последней стадии отчаяния. — Я сам не смогу без тебя! — Слава тут же переменился в лице — понял, что такого Глеба лучше на понт не брать. — Сможешь, — Глеб старался говорить спокойно и убедительно, хотя сам в свои слова особо не верил. — Ты все сможешь, я знаю, насколько ты сильный. Такие как ты выплывают и выживают в любых обстоятельствах. Ты забудешь о том, что было, отпустишь прошлое, у тебя будет нормальная жизнь. У тебя есть для этого все, что нужно, если ты, конечно, это все не просрешь. Я дал тебе хороший старт. Не говори, что я оставил тебя ни с чем или типа того. Все остается у тебя — все треки, все права, все… — Да похуй мне на треки! — возмутился Слава. — Ты мне нужен! А ты готов меня вот так просто в расход пустить! Готов от меня отказаться! Как же твои слова? Ты обещал, что никогда меня не оставишь, что всегда будешь рядом, никогда не подведёшь! — Ты знаешь, прекрасно, сука, знаешь, что ты для меня значишь, кто ты для меня, и как тяжело мне далось это решение, — быстро заговорил Глеб, волнуясь. Слава замер, почувствовав, что наконец пробил брешь в щите, которым Глеб закрылся, вызвал его на искренность. — Расставшись с тобой, я вырвал у себя сердце нахуй, наживую, без ебучей анастезии. У меня чувство такое, словно я умираю, словно я уже умер, словно я и есть ходячий труп, — Глеб заметил, что Слава смотрит на его руки, которые сильно дрожат, и быстро их убрал. — Но я лучше буду жить без сердца, чтобы больше никогда ничего не чувствовать. Чтобы никогда больше подобной слабости не допускать. Ты — моя слабость, Слава. А я не могу себе слабость позволить. В его глазах сверкали слезы, но вниз, по щекам не скатывались, будто и правда уже превратились в льдинки. А сам Слава, окончательно растерявшись, не знал, что ему делать — радоваться от этих слов, что чувства Глеба к нему так сильны, или плакать от невозможности любых перспектив. Но он так и не успел ничего сделать или сказать — Глеб встал и снова направился к двери, на этот раз твердо, на этот раз решительно, бескомпромиссно. — Ты пожалеешь, — выпалил Слава, — ты себя потом не простишь, если все, что есть между нами, разрушишь. Глеб остановился у приоткрытой двери, уже буквально на пороге: — Просто прими это и смирись. — Нет, — выкрикнул Слава, не чувствуя, что у него по щекам катятся слезы, сами по себе, он не замечал, что они льются ручьем. — Нихуя! Ты будешь со мной, все равно будешь! Потому что ты любишь меня, а я люблю тебя! — Тебе придется идти дальше, — Глеб сделал шаг в коридор. — Одному. — Нет! Пожалуйста! Глеб! Не уходи! Ты не представляешь, что я с собой сделаю! Ты просто не можешь меня бросить! Вернись! — Слава кричал и бил кулаком по кровати. Его разрывала на части эта невозможность принять ту реальность, в которой у него не было его любимого, и он готов был совершенно по-детски истерить, как брошенный ребенок, до тех пор пока все то, что ему причитается, не вернется обратно. Уже стоящий за порогом Глеб вдруг влетел обратно в комнату, встал на колени на кровати, рядом, очень близко со Славой. Обхватил ладонями его заплаканное лицо, посмотрел в глаза, в которых дрожали крупные слезинки, притянул к себе, прижался к губам. На несколько секунд так застыл — у Славы даже слезы успели высохнуть, отчаяние схлынуть, надежда загорелась в душе. Он знал, он верил — Глеб слишком сильно его любит, он никогда от него не уйдет, просто не сможет уйти. Разорвав поцелуй, Глеб вышел из комнаты также стремительно, как и вошёл — так быстро, что даже дверь за собой не прикрыл. А Слава остался сидеть, уставившись на проем, погруженный в отчаянье еще более горькое — его, только что спасенного из огня, снова столкнули в котел с пылающей лавой. — Вернись… Пожалуйста… — прошептал он, уже совершенно ни на что не надеясь. Обреченный, он просто повторял эту фразу почти равнодушно, полностью окаменев. Это последний, последний раз, когда он его видел — Слава осознал это с такой пугающей ясностью, что его повело. Он знал, что Глеб еще рядом — вот он уходит, за ним закрывается дверь, вот он спускается по ступенькам вниз, игнорируя лифт, вот словно в забытье бьет по карманам куртки, пытаясь найти пачку сигарет, и не может, потому что думает сейчас о другом, думает о нем, о Славе. Мысленно Глеб все еще здесь, в этой комнате, тенью стоит рядом со своим любимым, но его силуэт уже растворяется в воздухе, а молекулы, несущие в себе его запах, исчезают. Можно, конечно, побежать за ним, Слава успеет, конечно же, он догонит, даже с ногой, которая вообще-то даже не сломана и давно уже не болит. И его удалось бы, наверное, задержать еще на несколько часов или, может быть, дней, или — кто знает? — даже месяцев, но правда в том, что все действительно между ними уже кончено. И не потому что они так захотели, а потому что существуют вещи, которые значат намного больше, чем их желания. Это конец. Слава выдохнул, повторил эту фразу про себя, примеряясь к ней, присматриваясь. Вот эти несколько минут сейчас — это новое начало. Ничего больше не будет. Если он любит Глеба, он и правда должен его отпустить, и не мучить ни его, ни себя. «Нет, — тут же подумал про себя Слава. — Я не смогу. Я буду бороться, и своего добьюсь — один раз добился, значит сделаю это снова, чего бы мне это не стоило» Слава был на сто процентов уверен, что Глеб не сможет так быстро забыть все то, что было между ними — слишком сильно Слава в него врос, они оба вросли друг в друга. И, когда Глеб даст ему шанс — а он даст, Слава в это верил, и эта вера единственное, что поддерживало в нем сейчас жизнь — он ни за что своего не упустит.