Сердце, замирающее под когтями

      По влажному после недолгого дождя стволу крадутся целыми вереницами проворные создания, невольно воскрешая в памяти тот далёкий день, когда Кана тоже видел цикад, говоря ему, что иногда люди совсем невовремя появляются в нашей жизни. А потом был день, и стук сердца наследника ныне свободного тайского королевства слился воедино с терявшим силу биением сердца принца поверженного народа. Отныне кхмеры не правят единолично Сиамом. Их король, убитый потерей единственного сына, сам погиб в отступлении, а оставшаяся часть его королевства вынуждена была поселиться ещё дальше на Юго-Востоке Сиама.       Мью подносит к лицу ворох ирисового бархата, что сорван был им лично поутру в любимом саду. Его ноги отмеряют шаги по извилистой горной тропе. Его сердце волнуется, глаза слепит даже от слабых лучей умирающего солнца.       Вечерние подъемы по этому склону давно стали его своеобразным ритуалом. Его секретом. Что-то вроде тайного подношения в храме. И каждый раз что-то новое, но одно остаётся неизменным: ирисы. Их с Галфом роковые цветы. Мью не помнит, когда в последний раз в своих мыслях обращался к нему по имени, данному ему от рождения. Ему кажется, что оно растворилось вместе с его былым титулом наследного принца и кануло в темные воды самого глубокого озера. — Не нужны ему твои цветы. Ему вообще больше ничего не нужно.       Суттинат.       Мью не ошибся в нём.       Именно он, видя безнадежное положение своего господина, заглушив в себе голос ненависти к их бывшему пленнику, помог спрятать Галфа во временном укрытии, а затем и здесь, высоко в горах, в том самом месте, о котором говорил умирающему Галфу Мью. На время заботы о нем и лечении его тяжёлой раны, тайский принц и Суттинат заключили негласное перемирие. В который раз Мью возносит хвалу Богам за то, что с детства видел, как готовят целебные отвары и мази: королевство почти без передышки находилось в состоянии войны с соседними.       Два дня, как Галф может самостоятельно принимать пищу и справлять нужду. Правда, до выхода его все равно, поддерживая за плечи, по очереди провожают то Мью, то Суттинат, который сейчас встречает тайского принца в дверях горной хижины, — когда-то Мью обнаружил это давно покинутое людьми место, и с тех пор проводил в нем время, так как часто искал уединения, особенно перед военными походами. Здесь можно было сосредоточиться, подумать и помечтать. — Как он? — Лучше. О тебе спрашивал. — Да… Я сегодня задержался, прости. Но зато смогу остаться на ночь, а ты отдохнёшь. Совсем ведь не спишь из-за него. — Нет. Я ухожу… Ему лучше. Теперь справитесь без меня.       Что ж… Перемирие закончилось. — Куда ты уйдешь? — Тебя не касается. Может, подамся в наемники в соседнее королевство. И уж поверь — я не он. Тебя не пощажу. — Верю.       За плечами — мешок, за поясом — острый нож. И правда уходит. — Знаешь… Мы могли бы быть друзьями, — вслед предлагает ему Мью. — Не в этой жизни, — звучит сквозь разреженный горный воздух. — Но если обидешь его — я тебя и в другой убью.       Всё. Силуэт Суттината скрывается за каменистой грядой. Мью закрывает глаза, вновь вдыхая аромат цветов, а затем идёт внутрь. Галф сидит на чистой постели, разбирая спутавшиеся локоны. — Рад, что тебе лучше, — Мью принимается вынимать принесённые для Галфа ужин и завтрак. Но в ответ на него смотрят безучастно. — Ты излишне добр к своему пленнику. Помнится, твой первый ужин я бросил тебе в клетку на землю… Как собаке. — Ты не пленник. Сколько можно об этом?       Галф слабо усмехается, но дальше только молча продолжает разбирать волосы, свисающие слипшимися паклями до середины груди. Какие же они были мягкие тогда, когда путались с его прядями, завязываясь казавшимися вечными узлами. — Завтра спустимся к водопаду… помоешься. А позже сделаем тебе что-то вроде бани. — А дальше? — Галф… — Дальше буду коротать свой век горным отшельником?       Мью не знает, что ответить. Он и сам много раз думал о том, что «дальше». В своих размышлениях он доходил до момента, как его младшая сестра выходит замуж и, быть может, ее родившийся сын станет надеждой государства, а он, отказавшись от права престолонаследования, уйдёт с Галфом. Но сообщить ему о своих догадках он не рискует. Радует лишь то, что его частым уходам в течение дня никто не удивляется: привыкли, что мальчик, а теперь уже взрослый мужчина, любит уединение. — Поешь. Тебе нужны силы, чтобы тело окрепло.       Галф качает головой: — Не хочу. Лучше выйдем подышать… Что-то давит в груди.       Руки Мью обнимают его со спины. Галф с тоской озирается по горной долине: — Скажи мне. Как на духу — скажи: если бы ты не был связан благородным чувством долга… Неужели бы ты оставил меня в живых?       Вот оно что… Думает, я это из благородных побуждений… А мотивы мои самые что ни на есть земные.       Мью тихонько разворачивает его к себе лицом, прикасается кончиком носа, нежно ведя им по этому отчаянно-печальному, но по-прежнему красивому лицу. Соединяет их лбы, дышит на приоткрытые губы, а ладонь Галфа оказывается на его сердце. Но на пару мгновений Мью отнимает ее, чтобы поцеловать запястье, каждый согнутый пальчик, согреть дыханием обе стороны и вновь вернуть к своему сердцу: — Слышишь? Слышишь мой ответ?       Галф закрывает глаза, а из-под ресниц на чуть розоватые щёки струятся так долго сдерживаемые слёзы. Мью по очереди собирает их губами, затем смахивает остатки большими пальцами, приглаживает растрепавшиеся брови. Прохладный кончик носа утыкается ему в шею, а Мью принимается ласково приглаживать так и не распутавшиеся волосы Галфа. Непокорные. Своенравные. Все в хозяина, чьи губы что-то выводят на шее Мью, но из-за поднявшегося ветра так и не разберёшь.       И отчего-то он больше не чувствует, как сердце его замирает под раскрытой лапой зверя с острыми когтями. Сейчас все по-другому. Его сердца словно касаются лепестки дивных цветов, что так любимы обоими.