Сердце, замирающее под когтями

      Очертания родного города должны были наполнить сердце Мью радостью. Крутые горы, обрамляющие залив, море, сияющее лиловым, отражающее вечернее небо. Его родные места. Наконец-то он дома. Но, сидя на своем буром коне, находясь на вершине склона, ведущего вниз к столице, он, по правде говоря, не имеет ни малейшего представления о том, что чувствует. Все его естество застыло, будто оцепенело, и в то же время внутри него кружатся тысячи эмоций. Он не понимает, правда ли так сильно хочет вернуться, потому просто продолжает ехать вперёд, пока не оставит всё позади.       Удивительно, но Мью начинает казаться, будто он сейчас тоскует по одиночеству своего заточения. Или же, после того недолгого прощального взгляда Каны, ему правда необходимо побыть одному. Он не уверен, как долго еще сможет обходиться без этого молчания, без прогулок по окрестностям дворца кхмеров, без того, как конец алой ленты на ветру задевает ему щеку — так нежно и трепетно, словно это сам Кана прикасается к нему шелком младенчески сладких губ. Будет ли он в состоянии изобразить радость освобождения по возвращении, когда он наконец переступит порог родного дома? День уже скрылся за горными хребтами, когда они приближаются к открытым воротам, широкие улыбки на лицах стражников разглядеть не составляет труда, даже несмотря на черничные сумерки. Слезы счастья и умиления дрожат в глазах его матери, пока она обнимает сына. Ее руки, обволакивающие его спину, такие теплые, крепко прижимают его к тому месту, где все еще болит материнское сердце. Она почти ничего не говорит, и он тоже — просто пытается принять тот факт, что он действительно здесь. Что на самом деле это волосы его матери, в которые он зарывается носом, ее тонкое тело в его руках. Пускай он перерос ее много лет тому назад и ей все еще приходится поднимать голову, чтобы поцеловать его в щеку, он хочет прижаться к ней, раствориться в ее груди и позволить ей обнять его. Пусть она уложит его в постель и будет петь ему колыбельную, мелодию которой он играл для Каны на флейте; пускай она поет ему, пока он не забудет все, что произошло с тех пор, как он уехал отсюда несколько месяцев тому назад.  — Я так боялась, что больше никогда тебя не увижу, — шепчет она, прежде чем отстраниться и взять его лицо в свои ладони, чтобы посмотреть на него. — Мне жаль, милый, что эти люди так обошлись с тобой… и что мы не смогли освободить тебя раньше. Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, а Мью тяжело сглатывает. Сможет ли он хоть когда-то поведать ей о том, что один из этих людей заставил его чувствовать? Его отец, как и ожидалось, не так эмоционален, но на его лице появляется довольная улыбка, когда он подходит к Мью и протягивает руки, чтобы заключить сына в объятия. Не такие надежные и твердые, как материнские, но все же теплые. И почему-то Мью кажется, что он видит вспышку гордости на лице своего отца, когда тот отпускает его. Что-то такое, что говорит о том, что он хоть раз в жизни исполнил свой долг. Что он выжил, что он остался сильным и не сдался.       Если бы они только знали.  — Ты устал, — говорит отец своим знакомым глубоким голосом. — Просто отдохни сегодня вечером, а завтра поговорим, что да как. Сейчас Мью под силу только кивнуть в ответ. Он измучен до мозга костей, и ему ничего не нужно, кроме сна. Да. Просто уснуть и проснуться в мире, где все так, как и должно быть.       Все было подготовлено для него заранее. Так же, как это было всегда. Вода в ванне уже исходит паром, а кровать застелена блакитным покрывалом. И на столе возле окна стоят цветы.       Ирисы.       Он прикусывает губу и быстро переключает внимание на ванну. Мыло пахнет лавандой и розмарином, а мочало такое мягкое, много мягче того, что ему давали в плену. Он смотрит вниз на свои руки; они уже не такие сильные, как тогда, когда он покинул этот дом. Лучше, чем когда его выпустили из темницы, но все равно слишком худые. Правда, на них не осталось никаких синяков. Никаких шрамов, отметин или царапин. Если слуги и ожидали, что его тело будет еще больше свидетельствовать о его пленении, то они хорошо это скрывают — просто продолжают мыть его, ничего не говоря. Он не смотрит, не переглядываются ли они, когда встает из ванны и натягивает ночную рубашку. Знает, о чем они должны думать, как именно плохо там могли обращаться с ним. Наверняка, даже до них дошли слухи, что наследник кхмерского государства выиграл его у короля, который намеревался сделать из него раба для постели. Вот только знают ли они, кем его сделал для себя его спаситель? И прямо сейчас, даже если большинство этих людей знакомы ему с самого детства, он просто хочет избавиться от них. Просто хочет упасть в свою постель и побыть в одиночестве. Когда он наконец оказывается в постели, то не сразу засыпает. Даже если каждая его конечность кажется вылитой из свинца, его разум все еще работает, вращаясь по спирали каждый раз, когда он закрывает глаза. Последнее слово Каны. Его подёрнутый печалью взгляд. Его слегка приоткрытые губы. Вне всяких сомнений, вполне закономерно, что Кана не мог показать, что между ними что-то произошло. А было ли? И уж тем более перед королем, да и перед всеми остальными. И все же — как бы глупо это ни было — он хотел чего-то большего, прежде чем они расстались. Какого-то знака, просто маленького подтверждения от Каны, что то, что они разделили, не будет забыто. Что это было больше, чем просто притяжение или порыв страсти… или же и вовсе способ Каны забыть о своей боли. Или же… просто прекрасное дивное сновидение. Пускай прошло всего несколько дней, это все больше и больше похоже на сон. Как будто Мью сам начинает сомневаться, что это вообще было в реальности. Может быть, еще через несколько дней он совсем забудет, что такое прикосновение Каны. Не сможет вспомнить, что он чувствовал, когда двигался внутри него, или как его дыхание ощущалось на губах. Мью сглатывает, прежде чем тонет лицом в подушке и погружается в тревожный сон. Первое, что он замечает, когда просыпается, — это то, что свет падает на кровать. Да. В его комнате есть окно. Потом он открывает глаза и окончательно убеждается: он дома. Мью медленно переворачивается на спину. Смотрит на столик перед окном. Ирисы. Свежие. Он встает с кровати, подходит к окну и открывает его. С тех пор как он был ребенком, он всегда любил сидеть на его подоконнике. Сколько он себя помнит, он проводил здесь по несколько часов подряд, наблюдая за небом и воображая, какие причудливые существа видит в облаках. Став старше, он научился читать различные оттенки неба, предсказывая, какой будет погода.       Прямо сейчас облака маленькие и пухлые, обрамленные золотистым светом восходящего солнца, медленно скользят с гор с одной сторону залива на другую. А на его лице играет легкий ветерок. Здесь не холодно, только свежо, пахнет солью и поздним летом, сливающимся с осенью, свежей и чистой. Если все, через что он прошел, принесло ему народу хоть какую-то пользу, то пусть так и будет. Даже если он никогда больше не сможет увидеть Кану, пусть его земля и его люди знают мир и покой.

***

— Посмотри, Мью, посмотри на этот простор.       Встав поначалу чуть поодаль, Мью молча наблюдает за тем, куда прокладывает путь взгляд его отца: от неба до земли и обратно, к горизонту. — Смотри, Мью, смотри и запоминай: эти горы, эти поля и луга, этот залив и вдали простирающееся море… Нас не станет, а они останутся. Чувствуешь несправедливость? — отточенным движением, словно на плацу, он в один миг разворачивается к Мью — В чём же она, отец? — ровным голосом спрашивает Мью, делая пару шагов навстречу и сейчас стоя к нему лицом к лицу. — В чём? В том, что эта земля — несвободна. Сиам давно прибрали к своим рукам кхмеры. Повинуясь долгу и совести, мы обязаны освободить его. Пока ещё живы. — Как? Ценой вновь пролитой крови и покалеченных жизней наших людей? — Иного пути у нас нет.       Мью с упавшим сердцем смотрит вслед спускающемуся с высокого холма отцу: два месяца после плена и вот ему вновь предстоит военный поход.

***

      Алая, что сама кровь, заря. Недобрая тишина и… Все разом закрутилось, смешалось с криками, приказами, командами, воем мечей, разрезающих воздух, и запахом свежей крови. Человеческой крови. Уже через час Мью был оглушен лязгом железа и свистом летящих стрел; его ведет из стороны в сторону от страшного запаха самой смерти; он почти ослеплен. Но глаза его нет-нет, да и заметят в этом месиве высокую фигуру с алой лентой на виске.       Кана.       Он еще жив и на ногах. А потом все начинает меркнуть, исчезать. Воздух вокруг делается совсем черным, от пыли, огня, крови и бесконечных смертей, а ноги Мью то и дело спотыкаются о новое бездыханное тело. И в каждом мертвеце он боится разглядеть его черты. Из последних сил одолев противника, Мью оказывается у небольшой лощины, пологий спуск которой ведет к маленькому ручью. Решает отдышаться и хоть как-то перевязать сильно задетое кхмерским мечом плечо, как у самых ног слышит: — Я ведь предупреждал тебя: дерись, как полагается. — Я и дрался. Опустившись на колени, Мью склоняется над прислонившимся к тонкому ивовому стволу Кане. Окровавленной ладонью тот плашмя держится за живот. Без промедления оторвав кусок нижней рубахи, Мью осторожно убирает его ладонь и с силой придавливает рану тканью, в одно мгновение насквозь пропитавшуюся кровью. — Дело дрянь, Мью, — хрипит Кана, с жутким клокотанием в груди. — Не мне тебя учить, как следует поступить. Впрочем, быть может, ты желаешь, чтобы я помучился сполна перед кончиной? Я не осуждаю: война есть война. — Ты и без отваров своих теперь бредишь? Ты же такой сильный! Как умудрился попасть в такую передрягу? Не пощадили тебя мои люди… — Не пощадили… Видишь, как оно все обернулось. Так сделай же то, что должен. — Нет. И прошу тебя: побереги силы. Кана и правда замолкает, только изредка издавая болезненные стоны. А Мью просто обхватывает его плечи свободной рукой и укладывает его голову на своей груди: — Только не засыпай, хорошо? — Уснуть вечным сном, слыша, как бьется твое сердце и вдыхая твой ирисовый аромат… пожалуй, лучший конец, на который я только мог рассчитывать.       Все еще прижимая другой рукой его рану, Мью шепчет ему: — Опять ты за свое?.. Он чувствует, как ладонь его накрывает рука Каны. Совсем слабая. — Сделай то, что должен. Меня все равно не оставят в живых. — Я укрою тебя ото всех. Знаю, в горах есть место. Там тебя никто не найдет. Ты поправишься и мы вместе уйдем… — Ну, куда ты уйдешь?.. Это твоя земля. А теперь и наша земля будет принадлежать вам. — Помолчи, пожалуйста. — Дивный мой, — тише журчания ручья внизу, шепчет Кана. — Я бы отправился с тобой и на край света. Да только жизни этой достоин ты один. Без меня. Ты лучше вспомни, каким я был с тобой… Вспомни и никому и никогда такого не позволяй. И не прощай.       Возразить нечего: он прав. По законам разума он прав. Но не по законам «иной природы»: — Хорошо же ты устроился… Умереть… От бремени всего, что сотворил со мной, разом избавиться… А я, значит, мучайся? Небом тебя заклинаю: живи!.. Не помня себя, склонившись лицом к его лицу, Мью целует пересохшие губы с кровавыми подтеками по краям. Чувствует, что нет у него сил ответить… Да и не надо. Он лишь хочет, чтобы Кана прикоснулся к жизни, чтобы его помутневший от боли рассудок как можно дольше не отпускал эту жизнь. — Назови меня так… Как называл в ту ночь… когда я все чувствовал… когда я вновь всё чувствовал, — шепчет он, едва ли Мью успевает разомкнуть их губы. — Галф… Галф мой, — Мью крепче обнимает его, а принц кхмеров начинает забываться сном. Губами Мью касается его виска… вспоминая, как в ту ночь бережно и неправдоподобно нежно он дарил волнение его телу и покой его сердцу. Мью больше не помнит, не чувствует боли в плече. Через пару минут ему начинает казаться, что он слышит стук только одного сердца… Или это другое слилось воедино с его биением?