Хлипкая плотина

      6 сентября 2022 года. Это будет самый значимый день для Лаврина Уинслетта. Это будет самый счастливый день для Сары Эмперсон. Это будет самый гнетущий день для Эбигейл Уинслетт. Всё начнётся в тот момент, когда пришедшая в семью женщина начнёт занимать свободное пространство, окружать их, двоих одиноких людей, своей заботой и вниманием. Именно тогда девушка шестнадцати лет с маленькой родинкой над бровью поймёт, что в её эмоциональный спектр добавилось огромное и разрушающее чувство ревности. Эмоции бешенным потоком будут литься на её знакомых и друзей, провоцируя конфликты, но никогда — на семью. И это будет проявление самой искренней девичьей любви, ведь ревновать она будет вынуждена не отца к новой матери, а наоборот. И эта страшная, бесцельно обречённая любовь будет раскрыта в день рождения той самой сожительницы, в день её двадцать восьмых именин. А ведь та будет всё также молода внешне и внутренне, ни одна глубокая морщина не появится на её лице даже в момент серьёзного разговора. Это и станет сценой для показа самых лучших снов в жизни Эбигейл Уинслетт, в жизни, возможно, однажды спасённой девочки, которая будет дважды убитой взамен. Сара Эмперсон, женщина, возложившая все годы юности и молодости на алтарь единственной любви, будет удостоена чести быть кем-то по-настоящему обожествлённым. В тот день, незадолго до сентябрьского события, Эмперсон возьмёт в ладонь подбородок Эбигейл и увидит все черты её отца, идентичные губы, идеально повторившиеся глаза, за исключением неимоверно длинных ресниц, тот самый нос и лоб. Так случится, Сара будет любить Эби как и Уинслетта, но обяжется быть лучшей подругой мисс Уинслетт, её матерью, её сестрой и предательски возлюбленной. А ещё она никогда не нарушит правил приличия, сохраняя точно выработанную когда-то меру расстояния.       Люди-проклятье, они приходят в нашу жизнь, будучи такими же серыми и пустыми, нарушают режим и красят все стенки скупых душ. Они ровным счётом ничего не представляют в реалиях сурового выживания, но для других сотворят пространство, в которое может прийти счастье, и оно, пожалуй, даже наступит одной ногой на порог. Но рано или поздно эта благодать поймёт, что ошиблась дверью. Огромными цепями вслед поползут те краски со стен, оставив разруху ещё более той, что была до этого.       И Сара посвятит себя им, становясь этим проклятьем на всю их долгую дальнейшую жизнь. В сумме они проживут четыре года крепкой семьёй ровно до того самого дня, когда он, Лаврин Уинслетт, не озадачится. Тем поздним утром его ноги пройдут по полу, жгущему своей обледенелостью, к широкому зеркалу над раковиной. В отражении он, сорокадвухлетний мужчина, увидит себя стареющим, лысеющим, несчастным от скуки и незаинтересованным. Именно тогда и родится в его гиблом сознании сомнение по поводу реальности происходящего. Тогда-то он вспомнит о себе всё, из трясины мутных дневниковых воспоминаний в голове он достанет историю своей жизни. Зеркало больше не будет отвечать голубыми и взгрустнувшими на момент глазами, теперь в нём иная картинка. И Уинслетт возьмётся за опасную бритву. Его рука сосредоточится на собственном отражении, а своим огромным кулаком он вобьёт лезвие в покрытие. Добрая сотня осколков рождественским снегом укроет плитку на полу. Он уничтожит себя и теперь ему останется только разрыдаться на руках его возлюбленной. Сара правда будет держать его за руку все те полчаса, что мужчина будет, покачиваясь, всхлипывать на её коленях уже в гостиной под окном. На самом деле именно этот момент и будет самым пугающим в жизни Сары Эмперсон, ведь она не будет видеть его голубых океанских глаз. Лишь десятки минут ожидания успокоения её сопроводят к чертогу смысла существования её сознания. Сара так и останется глядеть на скрюченный образ, словно какой-то художник скупо напишет крестьянина поверх покрытой лаком картины.       Лаврин Уинслетт, отчисленный в тринадцать лет из лицея за курение на уроке географии, будет терзать себя отвращением и противностью самому себе. Впервые так случиться, что вечное недовольство и презрение обернётся не на окружающих его людей, а на проекцию собственной фигуры.       В моменты наибольшего приближения к мысли, коя должна бы описать как нельзя точнее всю суть существования, у людей заканчиваются нужные слова. Кажется, это происходит по удивительному совпадению, но на самом же деле так случается из-за того, что таких наименований не существует, а человеческая психика попросту неспособна их создать. Всё сводится к восхищению, к лицезрению феноменов жизни, а попытки что-либо объяснить так и будут оставаться неудачными, поверхностными и плоскими.       Всё это провоцирует и давит, склоняет к тому, что если человек не способен на что-то большее, а из общепринятого он уже давно вырос, то нужно принимать правила этой пустой игры и идти ва-банк. Лаврин действительно согласится на это, уступая настоящей человеческой сущности, которая заключается во всём животном.       Мы постоянно убегаем от настоящей природы, придумываем какие-то моральные правила, исходя из обиженности на разного вида поступки окружающих, даже назначаем себе же наказания. Но результативность сего равняется только нулю. Форма местного самоуправления жителей этой планеты никогда и ни на что не сможет повлиять до того момента, пока люди смертны. Проживи хоть целый век, состроив величайшую нацию, но твоё имя никого не будет касаться непосредственно, а запечатлеться в истории величайшей Вселенной не удастся, ибо ты не механизм сотворения, а случайно сложившийся его элемент, который обречён распадаться и заново складываться в такое же ничто.       Уинслетт сеял такие мысли в своей голове очень давно, но как-то не обладал решимостью позволить себе сделать что-либо. К огромному сожалению именно тогда, тем сентябрьским днём, в нём и проснётся желание быть ничем и никем не оправданным. На всякий случай, чтобы если это увидит Бог, то не простил его. Ведь внутри он уже так давно сгнил от всех раскаляющих чувств, что любое оправдание его дальнейших деяньях будет только обузой или плотом к возвращению в прошлое.       Лаврин, заплаканный с грубой коричневой щетиной трёхдневной давности, поднимется на уровень Сары. Они так и просидят на досочном полу обмениваясь восхищёнными взаимными страдательными взглядами друг на друга, и именно в них можно считать абсолютно всё это: горячую любовь, безразличие, преданность, жалость, понимание – создастся ощущение полного спектра всех человеческих эмоций и чувств. Чего только стоило мистеру Уинслетту всадить ей в сердце огромный осколок зеркала своими чудовищными ладонями уже не передать словесно. И это будет их взаимное отреченье, сумасшествие, делённое ровно пополам между душевнобольными, каковыми по натуре являются все люди. Сара Эмперсон, девушка, лишившаяся возможности жить в двадцать восемь лет, дёрнется всего один раз, да даже тот будет чистым недостатком человеческого тела, ибо была бы возможность принимать смерть без рефлексов, то она обязательно так с ней и распрощалась бы. А кровь будет хлыстать из раны, промокая светлую футболку; узоры быстро разойдутся и жидкость будет вязко спускаться по кончику стекла, до того момента, пока Лаврин не достанет его резким движением. Тогда уж окраситься всё окружающее их пространство. Сам он не прервёт зрительного контакта, охваченный ужасом и шоком, возможно, что это тоже было каким-то особенным состоянием тела, условным ступором. Сара же закроет глаза скрючившись у его ног. Её жизнь всегда была чередой чего-то пустого и безликого, а вес её личности был трудноизмерим из-за равнодушия окружающих. Однако существование её никогда не было фарсом, она делала всё с чёткими убеждениями и желаниями, последним из которых был яркий сон о недолгой настоящей семейной жизни.       Лаврин будет тереть своими уродливыми огромными руками лужу крови, образовавшуюся на полу, и приходить в истинные чувства. Он всё-таки поймёт тогда уже на своём опыте, что небеса не обрушиваются на тех, кто лишает жизни, это станет просто щелчком к разблокировке определённого психического состояния, как и к его изменению. А после этого он не встретит ровным счётом ничего, окромя нового эпизода собственной игры. Он будет долго прокручивать это в постоянно пьяной голове, сидя под стеной, ровно до момента, когда Эбигейл Уинслетт, малышка Эби, не вернётся из колледжа домой. Пока не обнаружит за дверью тело дорогого ей человека, убитого, будет думать она, по её вине.       Люди данные судьбой редко есть эталоном благочестия и разумности, посему могут выступать не лучшей частью «я», а иногда ещё очень ужасной, гниющей и паразитирующей на внутреннем состоянии. Это то единственное, что никогда не сможет контролировать человек — окружающих.       Криков в этой квартире не будет, будет холодный звонок в полицию, которая приедет за девять минут, которая оставит Эбигейл наедине с её болью. Почему-то мир шестнадцатилетней Сары Эмперсон сулил ей только блестящее будущее, тогда как смерть она искала сама. А Эбигейл Уинслетт больше всего хотела чистой любви и спокойствия, когда смерть найдёт её персонально. И не останется в этом помещении, в этой комнате ничего и никого, кроме призрачных трёх душ по-своему счастливых и несчастных людей. Таких одиноких в своём горе, но уникально любимых и убитых друг другом.