Хлипкая плотина

      16 апреля 2018 года. Лаврин Уинслетт, имеющий за широкой татуированной спиной два развода, стоит очередной раз у барной стойки единственного приличного, по его суждению, заведения города. Этот день даётся ему очень трудно, ведь приходится изображать интерес к делам окружающих его людей. Сегодня он в кричащем настроении человека, что скрывает алкоголизм, человека холодного и озадаченного собственной скукой. Лаврин, владелец голубых глаз и острых губ, обращает внимание на очередной разговор про персон, кои появляются новыми карикатурными лицами каждые пять минут в кривом дверном проёме. Появляются, растворяются, новые лица. Перед его идеально ровным носом курчавый молодой бармен крутит на ладони стеклянную бутылку с бронзовой жидкостью. Невыносимое ощущение перегруженности в голове из-за зрелища побуждает Лаврина переворачивать рюмку за рюмкой с минимальным промежутком времени. Его ледяные глазницы осматривают всех входящих, провожают к их столикам и возвращаются к исходникам. Между стульями из чёрной древесины танцующими шагами официанты разносят разного рода изысканные закуски и всё чаще обращаются к бару за пошлым красным вином. Мистер Уинслетт, тридцати восьми лет от рождения, проживший большую часть своей жизни на стыке Северной и Западной Европы, в какой-то момент отвлекается от ночной сумятицы. Теперь он уже смотрит на свои ладони. Такие несуразные и огромные, такие, кажется, неживые… Они окутаны выпирающими посиневшими венами и размываются с каждой секундой всё больше. И ведь трудно назвать причину сего явления, потому что она колеблется между тремором рук и затуманенностью головы.       Приглушённый жёлтый свет ламп провожает женщину к стойке, отбрасывая тень под её скулы таким образом, что видятся страшные впадины на лице. Вирджиния Честер, вдова и по натуре очень одинокая женщина, вырастает своей томной и мягкой фигурой рядом с Лаврином. Её бледная женская рука, словно это какой-то поддерживающий жест падает поверх ладони Уинслетта. Крайняя степень равнодушие проявилась в нулевой реакции на произошедшее со стороны стоящего мужчины. Миссис Честер, обделённая способностью на искренние чувства ещё со времён своей изуродованной противоположным полом молодости, сделала шаг впритык к лаковым ботинкам Уинслетта, а тот также статично всматривается уже сквозь её конечность на свою. Чего же ему только стоит повернуть голову и рассмотреть желтоватые белки фигуристой дамы, её ровную спину и искривлённые угольные брови под полосами морщин лба. Мужчина про себя, где-то далеко в голове почему-то начал считать, сколько в месяц у неё расходуется средства для волос, чтобы выходить в свет с такой уродливой причёской. Не то чтобы её укладка была уродливой, нет, она была обычной, даже проблёскивала скромность и уважение к собственному образу роковой женщины, просто Лаврин готов был хвататься за любую мелочь, дабы вернуться к обыденному состоянию. Он озадачен, а нерешимость задачки дико дразнит. Эстетичные бордовые губы Вирджинии в ответ на немой диалог гнули свою идеальную годами отработанную линию, образовывая в уголках комки, которые при освещении сверху всё больше портили вид.       Улыбка не всегда рисует красоту на лице человека, особенно, стареющего. Уж лучше для выходов в общество надевать по потребности что-то из разряда беззаботного выражения, которое на самом деле также будет искусственно, например, из-за чуть приподнятых бровей и уголков рта, но не родит при этом много косых взглядов, сопровождающихся глубокими вздохами и мыслями о беспощадности времени.       Уинслетт смотрел также раздражённо и могло показаться, что агрессивно с отвращением. Всему этому было месте, если бы не внезапное желание пойти дальше, наступить прямо на все свои гадостные чувства и посмотреть на их извивание.       — Я предлагаю тебе её, — говорит Лаврин, указывая на ладонь, — ну и четыре камеры своего сердца.       Миссис Честер складывает свои угольные брови домиком и очень громко начинает хохотать, хохотом бешенным, некрасивым и омерзительным до глубины скупой души Лаврина. В свою очередь женская фигура растворилась, как и растворялось всё дальше, катилось в небытие. Словно дорожки дыма исчезали и последующие воспоминания. Просто он в миг дико быстро опьянел и слишком склонил голову.       Сара Эмперсон. Мисс, трижды потерявшаяся в маленьком парке аттракционов четырнадцать лет назад, сидела в углу тёмного бархатного, как казалось, зала, тупясь на барную стойку уже более сорока минут. Обречённое и вечно чего-то ожидающее сознание рисовало сюрреалистичные картины, образы которых даже не имело смысла запоминать, например, как сны в молодом возрасте. Сара перестала искать себя, когда нашла идол жизни. Хлипкий и шаткий идеал, неспособный ни на что, кроме того, чтобы тешить её поверхностной кажущейся глубиной. Какие усилия она только не прилагала, чтобы появиться здесь и продолжить так давно начатую неприятную и бесцветную историю. Да, Эмперсон поднялась с мягкого дивана, дабы пересечь это просторное помещение из одного угла в другой. Да, она шла прямо туда, откуда всё началось. Да, Сара падала в объятия паники всей своей тощей фигурой и чувствовала дикий шум морских волн в ушах. И, нет, это было не то самое приятное воспоминание с поездок в детский лагерь к океану, это было воспоминание из фильмов ужасов, где кого-то обязательно затащит к себе тёмная большая вода. За неполных десять секунд нервозных шагов её блестящие каблуки оказались у барной стойки. Каре лежало так, чтобы видеть только находящееся непосредственно впереди. Сменившийся бармен наливал бокал белого вина с искромётной и лучезарной улыбкой, то и дело подмигивая сквозь очки, в которых отражались цветные огоньки ламп. Эмперсон. Сара Эмперсон, набравшись невиданной смелости решила покоситься на человека, что был ровно в метре от неё. Этот поступок стоил бы ей десятка седых волос в старости, а по сжатию челюсти она бы точно смогла в результате получить несколько отколотых частей зубов, будь ей хотя бы за сорок. Мужская голова же лежала на выпрямленных пальцах, всецело поглощённая чем-то размеренным и спокойным, или так просто думалось Саре. Мисс Эмперсон чувствовала на себе его скользящий взгляд, но выдерживать это расстояние и напряжённость она была уже не в силах. Он задаёт ей вопрос, а в сознании всё витают те страшные шумы. Минуты тишины охватила весь этот опустевший зал. Что? Ироничное предложение выйти замуж? Ей не послышалось, это правда было так. Этот глупый европейский флирт так бесил своей непонятностью, невозможностью к расшифровке до истинных мотивов, что Сара попросту сломалась и проиграла эту партию своим чувствам:       — А вы меня не помните, верно?       Мистер Уинслетт, уже охмелевший до степени возможной потери сознания, стоял всё поддерживая подбородок пухлыми и некрасивыми пальцами. С его уже красных глаз окончательно ушёл прошлый раздражитель в лице миссис Честер, а теперь появилось что-то странное и интересное. Он всматривается и пытается определить хотя бы что-нибудь на объекте, который образовался напротив. Это человеческое тело женского пола с русыми остриженными волосами, томными серыми глазами и яркими путями венозных сплетений по шее. Весь образ внушал что-то спокойное, скрытое, тайное и загадочное. Намного интереснее, нежели Вирджиния, но слабее выпитого алкоголя, слабее настолько, что он вновь засыпал. А вот проснуться ему довелось в своей старой квартире на огромной серой кровати. Он не помнил ровным счётом ничего, кроме какой-то плывущей фигуры из своего сна. Но это ему не приснилось, галлюцинируя во время курения в последующем он начал всё чаще видеть её. Двенадцатилетняя дочь Эбигейл Уинслетт по решению суда была оставлена на попеченье этого отца, а мать обязали выплачивать алименты. Спустя несколько месяцев под дверью их квартиры стояла та самая галлюцинация, обращённая в живую материю. Прямо тогда Лаврин пообещал себе не отпускать её из этого дома никуда. Кто бы знал, что это изреченье стало пророческим и в последующем послужит оправданием всех навалившихся бед. Сара призналась. Возможно даже в том, о чём говорить не следовало. Она рассказала о своём знакомстве с ним восемь лет назад, рассказала об Эбигейл, о том, что всё это время страдала только самим Лаврином. Также последовала информация о том, как часто она посещала тот самый бар, как переехала ради персоны Уинслетта и решилась на встречу, даже о том, как струсила и бросила его одного в квартире нагло сбежав, когда привезла его на такси сюда. Это повествование было слишком идеальным, дабы не поверить в него. Уинслетт вспоминал все события тех дней, невольно касаясь темы бывшей жены и дочери. Условно говоря, это была очная встреча давних друзей, и судьбы друг друга их фатально волновали тем, что пересекались по собственному желанию постоянно после единственной случайной встречи. Сильно прижатые уши к голове Сары так забавляют Лаврина при их разговоре, что он кажется намного добродушнее, нежели есть. Но Уинслетт Эбигейл. Эби. Мисс Уинслетт, поменявшая к этому моменту уже пятую школу, до слёз одинокая и закрытая в себе, стояла на пороге, глядя на отца. Сегодня он позволил себе быть в чьей-то компании. Сара видела, как быстро жизнь стёрла с маленького и чистого детского лица всю беспечность, эти годы вредили Эби, они выковывали её по неправильному эскизу. Кустарным способом. Однако они обнимались вдвоём, не понимая, кто они друг другу. Их окружала в этот момент ржавая улыбка Уинслетта, который то и дело пытался чего-нибудь не нарушить. Не сейчас. Только не в этот хрупкий момент. Эбигейл принимает Сару и отца, наконец-то она сможет открыться. Она. Эбигейл. Уинслетт Эбигейл. Малышка Эби.       Самым сильным заблуждением в нашей скоротечной и одноразовой жизни есть надежды. Они служат поводом для ложных ощущений, в том числе и главного фальшивого чувства — безопасности.