Спи

      Степь смотрит тысячей глаз. Окутанная ночным туманом, влажным и обволакивающим, она дышит — медленно, размеренно, тихо, вдыхая тяготы очередного дня, полного страхов и тревог, и отдавая взамен спокойствие — молчаливое, с дурманящим запахом твири и тяжелым холодом быстро остывающей, но еще не промерзающей с заходом осеннего солнца земли.       Степь поет. Под внимательным взглядом полной луны заводит она свою колыбельную, в которой сплетаются в оглушающее в ночной тиши перешептывание звонкий плеск воды, суетливая возня тарбаганчиков и ворчливый шелест трав, едва тронутых неугомонным степным ветром, что подхватывает его с игривой нежностью и уносит, словно шкодливый мальчишка, с собой.       Несет над бликующими металлом под лунным светом артериями-рельсами и, словно юркий мышонок, что не может пройти мимо, через самые тонкие щели ныряет в особняком стоящий на путях приоткрытый вагончик. Проходится по картинкам на стенах — они отзываются, потревоженные, гулким шорохом — хозяйка вагончика хмурит во сне свое чумазое личико и бормочет что-то про «уходи» и «не люблю» — и стыдливо выскальзывает обратно, оставив крохи степной песни ей — чтобы сны были спокойными и обязательно про теплое, но такое теперь далекое лето.       Город-на-Горхоне засыпает. Медленно, словно застывший в тягучей патоке времени, оседает пепел, стихают, убаюканные шепотом степи, измученные стоны и гаснут одно за другим желтые окна закрытых для чужаков домов. Ветер скребется в них, робко и безо всякой надежды, вплетая в степную колыбельную тихое шуршание опадающих листьев, а затем уносится прочь, напуганный гулкими, не сулящими в темноте ничего хорошего шагами и почти истошным в ночной тиши мяуканьем котов.       Артист, свернувшийся клубочком на груди Ноткина, ведет ухом, слушая это мяуканье, приподнимает голову, вглядывается прищуренным жёлтым глазом в темноту, а затем засыпает, чутко настолько, чтобы знать обо всех творящихся под покровом ночи на складах темных делишках, до которых ему, собственно, и дела кошачьего нет. И чтобы слышать, как мимо Замка двоедушников, будто нарочно задев и флажки, и не потухающий никогда бумажный фонарик, несет свою драгоценную ношу ветер.       Несет все дальше и дальше — протиснувшись через незаконопаченные щели в Убежище, разгуливает по-хозяйски, играя с пламенем свечи и ероша волосы склонившегося в хмурой озабоченности над алембиком Спички. Спичка хмурится еще больше, потирает подбородок и смотрит искоса на едва шелохнувшиеся под потолком вязанки сухих трав. Прикрывает глаза, вдыхая лишь на мгновение оживший благодаря незванному гостю запах твири, и, вздохнув, хоть сна и ни в одном глазу, сраженный степной песней, медленно, так и не открывая глаз, опускается на пол.       В ночлежке Сабы тоже не спят. Ветер стучит в запертую дверь, даже сквозь крепкую древесину которой вплетается в колыбельную степи множество голосов — всех тревожит грядущее, и каждый слышит за своей спиной дыхание Суок — хриплое, надрывное, леденящее душу, даже если не ту, по чью явилась — хочется знать и хочется спросить совета, и не до песен здесь, и не до сна вообще. Поэтому мчится дальше — ударяется о бетонные стены Термитника, где спит на тюках, видя счастливые сны, окруженное верноподданными Небольшое величество. Спит и видит, как однажды босыми ножками снова вернется в Шэхен, и степь встретит ее ласковыми, почти забытыми объятиями потерянных матери и отца-коменданта.       А пока за нее этот путь пройдет ветер. Провожаемый сонным гудящим мычанием быков, пробежит мимо кладбища, так и не решившись ни вмешаться в беседы, что ведет с теми, кого уже нет, Ласка, ни, расшалившись, нарушить тишину легким перезвоном колокольчиков, и вернется туда, откуда пришел. Чтобы, скользнув сквозь пахнущие травами и кровью пальцы, едва тронув пшеничного цвета волосы, ласково нашептать степную колыбельную единственному человеку, который действительно может ее услышать.       Гаруспик вслушивается в каждый звук. В торопливую возню и в назойливое жужание насекомых над цветущей твирью, в звуки приближающегося города и призрачный гул поезда, которого уже две недели ждут дети на станции. Всматривается в темноту, ориентиром в которой — лишь далекое мерцание Многогранника, и идет. Чуть спеша, с трепыхающимся в груди сердцем, которое замирает на мгновение совсем, стоит только показаться на горизонте Омуту, в окнах которого теплится свет.       Бакалавр Данковский спит, уронив голову на стол. Гаруспик кожей чувствует тишину, поднимается медленно, но последняя ступенька предательски скрипит, и он напрягается весь, боясь потревожить такой драгоценный и хрупкий сон. Меж бровей Данковского залегает глубокая морщинка, и Бурах, со всей осторожностью, на какую только способен, подходит ближе и невесомо проводит ладонью по волосам бакалавра.       — Нойрсо, нара*.       Лицо Данковского разглаживается, он улыбается во сне, и Бурах улыбается в ответ, вложив в улыбку всю невысказанную и с трепетом хранимую в себе нежность.       Часы бьют полночь.       В Театре маски репетируют новую пантомиму.