Я оставлю все самое лучшее

— Поздравляю, — Рейнард крепко пожал руку сопернику. — Как себя чувствуешь? — Я не выиграл. Мы вышли с ничьей, — принял руку Рудольфус. — Но мы оба неплохо справились, как считаешь? — Мальсибер оперся на метлу и сунул руку в карман.       Рудольфус неопределенно повел плечом, оставив собеседника без ответа. Они неловко посмотрели друг на друга: время, проведенное вместе, многое им дало, но сегодняшний матч был концом и началом чего-то, в чем они не могли сами себе признаться. Когда долго противишься чему-то, то довольно сложно поверить в скорые изменения. Так и мальчишки сейчас не могли посмотреть друг другу в глаза и сказать, что хоть они еще и не друзья, но вражды между ними больше не было. И им обоим требовалось немного времени, чтобы привыкнуть к новому чувству. — Ладно, еще увидимся, — махнул рукой Рей. — Отличная игра. Я был рад играть с тобой.       Рудольфус кивнул и задумался. Мальсибер только что признал, что насладился игрой не против него, а с ним? Странное чувство встало комком в горле, и Лестрейндж лишь молчал, пока Рей садился на метлу и медленно поднимался в воздух, к квиддичным кольцам.       От раздумий Руди отвлек Басти, вприпрыжку подошедший к брату, распластанному на носилках. Рудольфус был бледным, но злым. Пожалуй, не стоит спрашивать, чего он хочет больше: побыстрее унять головную боль или придушить младшего брата за опасный финт. — Как дела? — беспечно спросил Басти, усаживаясь на траву рядом с пациентом. — Пока не родила, — огрызнулся Рудольфус.       Рабастан переменился в лице: между бровями появилась нахмуренная складочка, губы сосредоточенно вытянулись в трубочку, а в глазах появилась серьезность. Он погладил живот Рудольфуса с видом высококвалифицированного колдомедика и зацокал языком. — За всю свою жизнь я и не подозревал, что у меня есть старшая сестра. Я теперь буду называть тебя дорогая Рудольфа, — Басти приложил палец к губе и задумался. — Это, получается, в переводе «славная волчица»? Ауф, — он поднял палец к небесам.       Рудольфус зарычал от мерзкой язвительности брата и попытался пнуть того ногой, но малой был слишком вертким и сразу же отскочил в зону недосягаемости брата, звонко хохоча. — Совсем уже без мозгов?! — Рудольфус попытался подняться, но небрежное движение вызвало сильную тошноту, и он вновь опустился на носилки. — Мордред с тобой. Прошу тебя, больше никогда так не делай, ладно? Я думал, что у меня сердце остановится, когда ты пикировал. — Ничего не обещаю, — туманно ответил младший. — Все было нормально, это просто у тебя старое больное сердце. — Совсем страх потерял, — пробормотал Руди. — Лестрейндж! — раздался рассерженный срывающийся голос за спиной. Оба брата обернулись на злющую Еву. — Ты совсем с ума сошел?! Заходить на такие виражи! Да тебе пора голову открутить!       Ева бросила свою метлу как какой-то мусор, хотя Лестрейндж видел, как она дорожила и тряслась над ней каждый день, а её маленькое тело все содрогалось от беззвучных слез. Наконец она не выдержала и бросилась к Басти, заключая того в объятия. — Мерлин, я так сильно испугалась… — пробормотала девочка в грудь одногодки.       Басти замер, не понимая, что ему стоит предпринять. Но, как учила его бабуля Сольвейг, не стоит драконить девушку, которая раскрыла тебе свою душу — такой подарок стоит беречь, как собственное сердце. Он мягко погладил ее по белокурым длинным волосам, что выбились из красивой прически после стремительных полетов, а после осторожно прижал к себе, отвечая взаимностью девочке, что стиснула руки вокруг его шеи. Только Басти был начеку: он точно не был уверен, переживала ли за него Ева, или же просто она хотела его придушить.       Подошедшая команда Рудольфуса удивленно вытянула лица, застав такую необычную картину, ведь на каждой тренировке эти двое только и делали, что ругались, спорили и выясняли, кто круче. Ник Браун тактично откашлялся в кулак, привлекая внимание Женевьевы, что перестала дрожать и расслабилась в руках Басти. Девочка вытерла слезы кулачком и сильно ткнула Рабастана под ребра, отчего у последнего сперло дыхание. — Больше так не делай! — крикнула Роули, развернулась, схватила свою метлу и убежала в раздевалку.       Команда переглянулась и решила промолчать. После последовала череда поздравлений, пара подзатыльников для Басти за опасный финт, пожелания скорейшего выздоровления капитану и аплодисменты всех зрителей матча.       Рудольфус сиял, как новенький галлеон, принимал рукопожатия и добрые слова. Наконец колдомедики унесли его в лазарет, зрители в приподнятом настроении постепенно покинули поле, и Басти остался на поле один. Он потянулся вниз, чтобы снять щитки с лодыжки: да, как он и подумал. Ловец недостаточно высоко поджал под себя ноги, когда выходил из пике, и повредил себе стопу. Лестрейндж еле стоял на правой ноге, поэтому быстро оседлал метлу и поднялся на ней в воздух, зажмуривая глаза и сжимая зубы. Боль была невероятная, малого даже начало тошнить, стопа распухла и пульсировала — все признаки того, что у Басти был перелом. — Ты в порядке? — поинтересовался кто-то рядом. — Да, все великолепно, просто наслаждаюсь летним вечерним бризом, — не раскрывая глаз, ответил Лестрейндж и выдавил из себя довольную улыбку. — Не ври, малой, — настойчиво ответил голос. Басти услышал, как зашелестела на ветру мантия подлетевшего к нему собеседника. Ловец еле разлепил глаза и увидел Мальсибера, пристально оглядывающего его с ног до головы. — Что произошло? Из-за формы не вижу повреждений. — Правая нога, — процедил Лестрейндж, жмурясь от простреливающей боли. Он мог отвечать лишь односложно. — Когда выходил из пике. Перелом, похоже. — Сдурел? Дуй в лазарет. — Руди… Мальсибер обреченно вздохнул. Он совершенно не знал младшего Лестрейнджа, но одно он мог понять точно: Рабастан не даст повода старшему брату проявить беспокойство, когда тот сам получил травму. Выдержке девятилетнего мальчишки можно было только позавидовать. — Хочешь погеройствовать? Дело твое. Но смотри, как бы от боли в полете не отключился. Давай за мной, — немногословно пригласил за собой Мальсибер.       Они снизились и летели почти у самой земли — не дай Мерлин, чтобы Лестрейндж еще и свалился. Рейнард высматривал пути отхода, чтобы никто не заметил их двоих, летящих на метлах вне тренировочного поля — это было запрещено. Рей слышал, как малой еле сдерживается, чтобы не заскулить от боли. Мальчишку было жаль. Мальсибер знал Обезболивающее заклинание, но у него не было палочки, как и у других детей лагеря. Но лишь один человек, который мог незамедлительно подлатать горе-ловца, и после которого не было бы последствий в виде наказания и осуждения, мог помочь. К тому же, он очень любил нарушать правила.       Из домика близнецов раздавались шум, смех и взрывы. Мальсибер махнул рукой Лестрейнджу, чтобы тот остановился, и постучал в окно. За стеклом показалась темно-рыжая макушка с перепачканным от сажи лбом. Гидеон распахнул окно и высунулся за карниз. — Да-а? — деловито протянул он. — Нужна помощь, — тихо сказал Рей, спешиваясь с метлы и кивком указывая на Басти. — Перелом. Пике. Рудольфус в лазарете.       Гидеон мгновенно все понял и скрылся, чтобы распахнуть дверь и впустить гостей. — Совершенно не извиняюсь за бардак, но у нас тут творческий процесс, — сказал Прюэтт, скидывая кипы пергамента со стола на пол. — Давай сюда садись.       Басти осторожно перебрался на плоскую деревянную поверхность и еле закинул поврежденную ногу. Он окинул взглядом домик близнецов. То тут, то там были брызги флуоресцентной краски, следы сажи и обожженных поверхностей, витал странный запах ацетона и дерева, стояли бесчисленные склянки с сушенными ингредиентами, а под столом, на котором сидел Рабастан, варилось зелье болотного цвета с мерзким запахом тины и тухлой рыбы. Лестрейндж сморщил нос. — Как вы тут живете? Здесь воняет как от старой мокрой козы, — пожаловался ловец, зажимая нос. — Нет, ну ты слышал, Фабз? — обернулся Гидеон куда-то вглубь комнаты. — Еще и критикует! — У нас с братом после неудачного эксперимента лет восемь назад атрофировались обонятельные рецепторы. Так что нам как-то все равно, — пожал плечами Фабиан, поднимаясь с колен и удерживая пальцами проворную цветную лягушку. — Как вы вообще добились отдельного домика? — удивился Рейнард. — Все же в казарме живут, разделенные по полу и возрастной группе. — Просто мы с братом далеко не первый год в этом лагере. Возможно, на следующий год нас пригласят в качестве инструкторов для малышни, — ответил Гидеон, развязывая шнуровку голенища формы ловца. — И инструкторы просто устали от того, что каждый раз, несмотря на тщательный осмотр вещей, их подчиненные ходят разноцветные. — Или с третьей рукой. — Разок отросла вторая голова, — поддержал Гидеон брата. — Поэтому нас отселили одних. — И подальше от казарм, — кивнул Фабиан, запихивая упрямую лягушку, которая так и намеревалась выскользнуть на волю, в банку. — А когда нам дали этот домик, мы быстро его приватизировали, наставили сотню мерзких ловушек и охранных заклинаний, так что никто сюда в течение года не заходит. — Как вам это удается? Здесь такой высокий уровень безопасности, — изумился Рейнард, замерев на месте. Он решил, что без позволения близнецов присаживаться куда-нибудь грозит его собственному здоровью, и так и остался стоять посреди комнаты. — Ловкость рук, — Фабиан вскинул грязные руки вверх. — И никакого мошенничества, — продолжил Гидеон, одним движением доставая палочку неизвестно откуда. — Безумцы, — ошарашенно проговорил Мальсибер, не переставая восхищаться мастерству близнецов.       Гидеон закатал рукава мантии и перехватил поудобнее палочку. Он внимательно осмотрел ногу ловца, мгновенно став серьезным. Он проделывал сложные пассы рукой, бормотал что-то себе под нос, и через пару минут хмуро посмотрел на ребенка. Лицо Рабастана постепенно расслаблялось. Видимо, Прюэтт применил какое-то Обезболивающее заклинание. — Вообще-то тебе крупно повезло. Молодец, что успел среагировать и подогнуть под себя ноги, иначе тебе бы точно оторвало конечность. Я пристально следил за твоим падением, и уже готов был вырвать из кармана палочку, чтобы сделать тебе безопасную воздушную подушку, но ты уже поднимался вверх. Скорость была запредельная. Я бесконечно уважаю тебя за твое мастерство в столь юном возрасте, молодой человек. Но больше не надо так делать, пока не наберешь достаточно опыта и понимания вихревых потоков. Сегодня ты совершил чудо, полностью доверившись интуиции, Рабастан. Но в следующий раз простым Костеростом ты не отделаешься, — отчитал мальчишку голосом ментора Гидеон.       Фабиан протянул необходимые бутыльки брату и потрепал Лестрейнджа по кудрявой макушке. — Так понимаю, Руди ни слова? — спросил Гидеон у Рейнарда. Последний покачал головой. — Всегда видел тебя благородным человеком, Мальсибер.       Мальчишки переглянулись. Рейнард смущенно отвел взгляд. Мальсибер выбрал в Хогвартсе позицию плохиша и успешно каждый раз подтверждал её, чтобы однокурсники боялись его и уважали. Он считал, что так легче получить всеобщее уважение, пока в конце учебного года не увидел, как старшекурсники со Слизерина задирали маглорожденную первогодку с Пуффендуя. Рейнард встал на её защиту, а взамен получил неплохие тумаки, пока не вмешались близнецы. — Лола, даже не вздумай говорить об этом кому-то. Я помог, лишь потому что посчитал это правильным, — пуффендуйка тряслась от пережитого испуга и лишь слегка кивнула.       Два дня спустя сова Мальсибера за завтраком принесла ему небольшую коробку. В ней лежал красивый браслет ручной работы и записка, на которой значилось лишь одно слово, выведенное красивым и аккуратным крупным почерком: Спасибо.       Тогда Мальсибер впервые задумался о том, что ему стоило бы пересмотреть свое поведение задиры, а вечером того же дня Лестрейндж снова ляпнул что-то, что не понравилось ему, и эта мысль тут же улетучилась.       Рейнард потеребил браслет Лолы, который никогда не снимал, и прямо посмотрел в глаза Гидеону. Между ними состоялась мысленная беседа, на которую Прюэтт слегка кивнул и сказал: — Как хочешь. Пей это два раза в день, семь дней, и будешь здоров. Но я не знаю как, но два дня тебе придется ходить с забинтованной ногой, Басти. И вообще старайся особо не двигаться. — Ты же можешь заколдовать повязку? Сделать камуфляж, — разумно сказал мальчик, кривясь от мерзкого вкуса Костероста.

***

      Рудольфус лежал в лазарете и тупо смотрел в потолок. Его раздражало то, что он такой беспомощный: просмотрел бладжер, позволил себя отрубить, и теперь валялся как идиот на больничной койке. Голова болела, его тошнило, а чувство неудовлетворенности от собственных сил и слитого матча, над которым он трудился всю летнюю смену, душило его, словно холодные склизкие щупальца Гигантского кальмара из Черного Озера.       Он не стал хорошим капитаном для своей команды, и его бездарную игру пришлось вытаскивать на себе младшему брату. Несмотря на весь свой талант и бесконечный потенциал, Рудольфус знал, что квиддич для младшего брата ровным счетом ничего не значил, и Басти играл в него только ради брата. Рудольфус зло усмехнулся. Вот всегда было так. Басти никогда не ударял пальцем о палец, но ему всегда везло по жизни, всегда все получалось, все лавры доставались ему. Рудольфусу же приходилось всего добиваться титаническим трудом, доказывать, что он нисколечко не уступает своему малому.       Он любил Рабастана, но как же иногда хотелось дать ему по шее за беспечность и безалаберность.       Кто-то отодвинул штору, закрывающую пространство Лестрейнджа, вытягивая последнего из пучины собственных разрушительных мыслей. — Ты извини. Моя игра сегодня была жесткой, — не вынимая рук из карманов мантии, проговорил, проглатывая слова, Корбан Яксли. — Но это спортивный интерес, не больше.       Сказать, что Рудольфус ждал именно этого посетителя — это знать, как пахнет Амортенция. Корбан Яксли в школе всегда был отстраненным, и нельзя было сказать про него ровным счетом ничего. Сплошная загадка, окруженная полотном загадочности, приправленная сверху ребусом. Он всегда держался нейтралитета, тени и одиночества. Совершенно точно никто не мог сказать о его увлечениях и интересах. В учебе он строго держался оценки «хорошо», не выдавая на занятиях ни больше, ни меньше, чем от него требовали. На полетах он беспрекословно следовал указаниям мадам Трюк, отсюда можно было сказать о заурядности и точности его игры.       Так что, кроме одного курса и факультета, этих двоих ничего не связывало. Вероятно, что Рудольфус за прошедший год даже не обмолвился и словом с Корбаном, зато слышал, как о нем судачили однокашники. — С-спасибо, Корбан, — от неожиданности запнулся Лестрейндж. Посетитель коротко кивнул и выдержал паузу. Руди стало неуютно в наступившей тишине. Он уже хотел было придумать вопрос, чтобы разбавить это неловкое молчание, как Яксли его опередил. — Из тебя вышел великолепный капитан. Несмотря на разный уровень подготовки, у тебя получилась очень сыгранная команда. А финт Гейдельбаха меня поразил. Никогда бы не подумал, что кто-то о нем помнит с тысяча девятьсот пятнадцатого. Прием был на отборочных Германии, так что финт не получил особой огласки, — он покачался взад-вперед на носках. За время разговора Корбан так и не поднял глаза на Рудольфуса, а упорно рассматривал мыски своих ботинок. — Так что если ты когда-нибудь станешь капитаном сборной Слизерина, то, возможно, я бы хотел сыграть в квиддич еще раз.       Он поднял свои крысиные голубые глазки на Рудольфуса, едва заметно кивнул своим мыслям, развернулся и направился в сторону выхода. Лестрейндж проводил его взглядом, совершенно растерявшись. А после, как только слова Яксли дошли до его тяжелой травмированной головы, его начало потряхивать от смеха. Может, он все же не так плох, как думает о себе?