Последний герой

В первые секунды пробуждения никогда ничего не понятно, где ты, кто ты и как давно ты тут находишься, а если ты героически спасал лес от огня, а потом потерял сознание, надышавшись дымом, то очухаться в разы сложнее. Не открывая глаз, Шустов глубоко вдохнул местные запахи и пальцами сжал грубоватую ткань под собой. «Лазарет», – подсознание сразу откликнулось на стойкий запах лекарств и вынесло свой вердикт. Медленно разлепив веки, Максим тут же зажмурился от яркого солнечного света, проникавшего в окно палаты. Он отвернулся, чтобы не привыкшие к яркому освещению глаза не ослепли ненароком, они ему еще пригодятся. Уже знакомые персикового цвета стены нисколько не изменились с последней их с Максимом встречи, потолок, в общем-то, тоже был прежним, на двери облупившаяся краска, скромная тумбочка с курносой белой ручкой. Макс даже примерно не понимал, сколько времени провалялся без сознания, поэтому в надежде на свой мобильник потянул руку к тумбе. И тут же скорчился от боли. Рука-то оказалась сломанной и плотно запечатанной в белоснежный гипс. - Неплохо погуляли, – себе под нос фыркнул Шустов и, как черепаха, вытянул шею, чтобы осмотреть всего себя. Остальное тело на первый взгляд было целым и невредимым, правая рука нормально функционировала, ноги шевелились как новенькие, только немного затёкшие. Сдвинув брови к переносице, Максим попытался вспомнить, в какой именно момент сломал руку, но в голове был даже не туман, а чёрный лесной дым, который рассеиваться в ближайшее время не собирался. Парень страдальчески откинулся на подушку и здоровой рукой потянулся к тумбочке. Его рассеянный взгляд наткнулся на букет разноразмерных полевых ромашек в полуторалитровой банке, щедро залитой водой. Маленькие остренькие лепестки на некоторых цветах грустно завяли, но основная масса ромашек держалась молодцом, да и вода была чистая, значит, не так уж и давно ему этот букет притащили. Рядом с банкой одиноко лежал яркий апельсин, дожидаясь своего часа. Максим улыбнулся своим находкам и взял смартфон в руку. Часы показывали пятнадцать минут третьего. Судя по календарю, пожар был вчера, значит, команда еще в лесу, значит, о причине внезапно сломанной руки он узнает не ранее, чем через неделю. *** - Алексей Палыч, я с ним! Я туда и обратно! И еду возьму с палатками! Короче, ждите! – сбивчиво лопочет Ильин, когда Максима, словно безвольную куклу укладывают на носилки и грузят в самолёт. Рома носится вокруг самолёта, едва ноги волоча, как щенок только-только научившийся ходить, в глаза всем преданно заглядывает, словно спрашивает: «Он же выживет, да? Он выживет?» От него больше суеты и помех, чем пользы, но парни молчат, искренне переживая за Шустова, в очередной раз пожертвовавшего собой ради других. У парня девять жизней, не иначе, ибо какого ж хера он ими так разбрасывается?! У Ромы глаза на мокром месте, всем говорит, что от дыма слезятся, но от дыма голос не дрожит и руки не трясутся, спину ужасом не холодит. Ромка влетает в самолёт быстрее пилота, усаживается рядом с Максимом, прямо на грязный пол падает и за чужую руку, грязную от копоти, хватается: – Живи, пожалуйста, ладно? Ты только живи, можешь меня убить потом, осла такого, только сам живи, – шепчет Ильин, прижимая к щеке ладонь Шустова. У Ромы сил не так уж много осталось, он же Макса километра полтора на себе протащил, пока к реке не вышел, но усталость не чувствуется, только страх встречает с распростёртыми объятьями, сжимает до хруста рёбер, до остановки сердца почти. - Воды хочешь? – Валера толкает его в плечо, суёт бутылку минералки в руку, смотрит несколько секунд и качает головой: – Попей и поспи, нам часа два лететь, – Рома молча кивает в спину уходящему пилоту и снова возвращается к Шустову. У того желтая куртка обгорела на плече, волосы растрепаны с еловыми иголками, впутанными в них, лицо перепачкано чёрным. - Макс, я твою гитару проебал, прости, – шепчет Рома, – тащил-тащил, а потом, когда ты упал, я её больше не поднял. Но я тебе новую куплю, веришь? Какую захочешь, – Ильин говорит тихо, за гулом самолёта чужие уши его исповедь не услышат. Голос предательски дрожит, Ромка грязной рукой глаза растирает, сухие губы облизывает: – У меня друг в музыкальном магазине работает, всё, чё хочешь, достанет! Вот, как проснёшься, сразу поедем! Я тебя у Алексея Палыча отпрошу! – Ильин тараторит, чтобы не разрыдаться окончательно, несет полнейшую чепуху, Максиму сейчас, конечно, не до гитары совсем, но Роме жизненно необходимо болтать, так хотя бы не возникает ощущения, что рядом лежит труп. Ильин засыпает, умостив голову на сложенных на носилках руках в положении сидя. Неудобно и потом всё будет болеть, и, в принципе, можно было перелечь на скамью. Но тогда пришлось бы покинуть Максима, а этого делать было никак нельзя. Будит его всё тот же толчок в плечо, и Рома вскакивает на ноги, как обухом по голове ударенный, принимается хаотично кружиться возле Шустова, помогает спустить носилки на землю, бежит с ними рядом до самого лазарета, только вот внутрь его не пускают. Валера гонит за провиантом и новыми палатками, тормошит, назидательно что-то советует, успокаивает с серьёзной миной на лице. А у Ромки перед глазами лицо Макса – мелкие веснушки на носу, губы в улыбке, глаза, прищуренные на солнце, и кудри, развевающиеся на ветру. А в голове пульсирует лишь одна фраза, голосом Максима произнесённая, она от стенок черепа отскакивает каучуковым мячиком и бьёт, бьёт, бьёт, до боли, до искр из глаз. «Укрывайся и верь в чудо, Ром, а вылезешь из огнеупорки, я не знаю, чё с тобой сделаю! Я слежу!» – в его глазах тогда отражался огонь, но Рома видел – Максим не боялся, паниковал, может, немного, но не боялся. Теперь Ильину противно от того, что Соколов, увидев его с бездыханным Шустовым, повисшим на плече, назвал Ромку «героем». Ни хрена он не герой! И, как только вернётся к команде, обязательно расскажет обо всём! И о том, как заблудился в лесу, и о том, как Макс его нашёл, и о том, как их окружил рыжий огонь, и, уж конечно, не умолчит о том, как Максим отдал своё огнеупорное одеяло ему, Роме, потому что своё он где-то посеял. - Дуй в столовку, там тебе соберут всё, что нужно, – командует Валера, – а я пойду остальное принесу, через пятнадцать минут у самолёта, понял? Понял? – Ильин кивает заторможено и тащится к столовой, зевает, копоть рукавом по лицу растирает. Девушки-повара, не готовые к такому раннему визиту, ошарашено смотрят на местами подгоревшего Ромку и ждут хоть каких-нибудь объяснений. Ходячее недоразумение виснет на ближайшей двери и после вздоха поясняет: - Табор сгорел вместе с едой, нам на пятерых там чё-нибудь соберите, Валера сказал, вы знаете. - На пятерых? – Оксана в ужасе роняет крышку от кастрюли, создавая в совокупности с местной акустикой страшнейший грохот. - Не-не, всё нормас, Макс в лазарете, но он поправится скоро, эт точно, а остальные вообще огурцы, – спешит успокоить Ромка и падает на лавку: – Еды соберите, пожалуйста, меня самолёт ждёт, – и кухня погружается в суету, девочки в белых халатах носятся из стороны в сторону, переговариваясь. Ильин не обращает внимания на них, он почти лежит на столе с закрытыми глазами и борется с усталостью, чтобы не заснуть прямо тут. В противном случае, Валера его порвет на тряпочки. - Возьми вот, всем по одному, – оранжевые апельсины в целлофановом пакете оказываются перед Ромкой, а Оксана убегает в одну из кладовок. Ильин знает, что сделает со своим гостинцем, главное, прорваться в лазарет.