Последний герой

- А можно мне выписаться? Ну, Наташенька Сергеевна, ну, пожалуйста, – Шустов всегда знал, как нужно разговаривать с женщинами, чтобы просьбы исполнялись, как по мановению волшебной палочки. Так и в этот раз он поднял на врача невинные глаза и улыбнулся обезоруживающе: – Чего я тут место занимаю, м? – больше трех дней в больнице парень протянуть не смог, элементарная скука замучила. Да и больным он себя не чувствовал сразу после рентгена. Максим был безумно рад, что существует рентген, но еще больше он был рад тому, что у него не перелом, а всего лишь трещина. Хотя «Наташенька Сергеевна» уже предупредила Шустова, что минимум месяц он о пожарах и их тушении может не вспоминать, да и на базе помощником особо не перетруждаться. Макс на это только ресницами похлопал и кивнул так весело, что врач поняла – с дураками разговаривать бесполезно, одержимый работой всё равно не усидит на месте так долго. - Выписываем-выписываем, с ума уже свёл. Сотрясения вроде нет, а рука и в казарме заживёт, – блондинка в годах поправила очки на носу: – И нечего мне тут глазки строить, один строил-строил со своим апельсином, теперь ты. Собирайся, – улыбнувшись, она вернула на место слишком сильно задёрнутую штору и ушла, оставив Шустова в задумчивой прострации. Значит, апельсин всё-таки не презент от больницы. Вломившегося в штаб Шустова с лангетой наперевес встретили удивлёнными взглядами, но извечная счастливая улыбка солнечного парня вмиг стёрла серьёзность с лиц офисных работников. Прямой наводкой он направился к старому знакомому. - Слушай, Сань, можешь с группой Соколова на связь выйти? Очень надо, – без малейшего заигрывания, которое Максим использовал исключительно для женской публики, серьёзно попросил пожарный: – Очень надо, правда, – покрутив пальцами чужую шариковую ручку, Шустов заискивающе посмотрел на парня в белой рубашке. На самом деле Максу мало кто отказывал в его просьбах, потому что все и каждый знали, потребуется помощь – Шустов никогда и никому не откажет. Принято считать, что людей, которые нравились бы всем, не существует. Максим своим существованием каждый день доказывал обратное. - Попробую, но сам понимаешь, – парень нахмурился, а Макс закивал. Хоть попробует – и то уже что-то! Команда пожарных давно уже стала для него второй семьёй, поэтому Максим беспокоился о них, как о родных. Навострившись сторожевым псом, Шустов начал прислушиваться, хриплые гудки в трубке тянулись ровно минуту и, когда Саша уже собирался сделать сброс, бодрый голос Алексея Палыча отозвался: «Сокол на связи». Выхватив трубку у парня, Макс случайно уронил канцелярскую подставку и тут же мимикой извинился перед знакомым. - Алексей Палыч! Это Максим! Вы живы? Все целы? – чуть громче нужного спрашивал Шустов, зная, что со связью в лесу перебои и, возможно, не всё сказанное дойдёт до адресата. - Макс! – Соколов заорал так, что у Серёжи из рук выскользнул топор: – С нами всё хорошо, ты-то как? Очухался? – по бодрой интонации инструктора Максим понял, что его тоже рады слышать, и расплылся в счастливой улыбке. Все живы и целы, что может быть лучше? Все ребята выстроились полукругом возле Алексея Палыча и заинтересованно вслушивались в реплики. Ромка, следивший за костром, сначала не хотел подходить, но потом всё-таки не утерпел, вдохнул поглубже и встал рядом с Петром. Весь он превратился в одно большое ухо, ждал хоть каких-нибудь новостей. Стянув со лба очки и посильнее натянув их на нос, чтобы никто не видел его бегающих глаз, Ильин привычно затолкал руки в карманы штанов и изобразил, насколько это позволял его актерский талант, лёгкое безразличие. - Да! Всё хорошо! Только трещина в руке! – счастливо улыбаясь, выпалил Шустов, Сашка в кресле усмехнулся. В этом был весь Максим – оптимист и жизнелюб до мозга костей. Пожарный присел на край стола и добавил: – Но я на следующий вылет с вами! - Лечись давай! – усмехнувшись, ответил ему Соколов: – Тебе от ребят «привет»! – сдавшись под натиском пятой попытки Зотова передать свой привет прямо в трубку рации, Алексей Палыч всё ж таки исполнил его желание. - Спасибо! Им тоже передайте! И «спасибо» за апельсин скажите! - «Спасибо за апельсин»? – Алексей Палыч нахмурился и бегло взглянул на Ильина, Ромка побледнел: – Какой апельсин, это из столовки, наверное, принесли или из бухгалтерии девчонки твои! Света, или как там её, – у Ромы неприятно кольнуло сердце. Он медленно, как подкошенный, развернулся на пятках и пошёл обратно к своему костру. «У Макса кто-то есть, даже Соколов в курсе! А мне не сказал!», – не снимая очков, Ильин опустил глаза и закинул в уголок рта сорванную травинку. Надежда была напрасной, но хотя бы некоторое время он был счастлив, пусть и иллюзорно. Костёр трещал сухими дровами, искрами плевался, углями грел похолодевшие руки. Рома швырнул пожеванный стебелёк в сторону и, подхватив ведро, пошёл к реке за водой, всё равно минут через десять Петруха его за ней отправит. Чего ждать-то? Тем более, слушать разговор инструктора с Шустовым больше смысла не было. Самое главное Ромка уже услышал. - Давай сюда, Громов смотрит! Тебя тут вообще не должно быть! – Саша засуетился, начал нервно поправлять папки с документами на столе и вытянул руку в сторону Максима, чтобы тот понял всю серьёзность ситуации. - Да какие девчонки! Увидимся, Алексей Палыч! У меня трубку отбирают! – Шустов сбросил вызов и по-дружески положил ладонь на плечо знакомого: – Спасибо, Сань, должен буду! – улыбнувшись, Макс поднялся на ноги и пошёл в казарму, надеясь, что его гитара всё-таки там. Свою любимицу Шустов, естественно, не нашёл. В комнате за столом ребята из других пожарных команд играли в карты, Макс, отказавшись, просто лежал на кровати и пялился в потолок. Гитару было жалко, сколько они с ней всего пережили, сколько песен Максим на ней сыграл, и не уберёг. Теперь его, да и всех остальных, до конца сезона будет сопровождать печальная тишина, без звонких струн и складных стихов под музыку. Но, если посмотреть на ситуацию с другой стороны, в ней можно было найти и плюсы. Пусть гитара погибла, но сам-то Шустов жив, значит, сможет купить новую, раскрасить её, как прежнюю, и петь свои песни. Это почти не ободряло, но сделать уже ничего было нельзя, не полетишь же в лес, искать старую верную боевую подругу. От неё, наверняка, остались одни струны, на которых лесной пожар уже сыграл свою смертельную песню. На тумбочке рядом с кроватью стояли всё те же ромашки со свежей водой. Ну, не смог Макс оставить их в больнице, а выбрасывать еще рано, апельсин, правда, сохранить не получилось, слишком вкусный запах он распространял. «Ромка», – Шустов улыбнулся. Никто бы больше не додумался глазки врачам строить ради апельсина, да и ромашки эти… Видно же, что не девочка букет составляла. Такой неаккуратный, но очень душевный веник, ни одна девушка бы не принесла. Эту пародию на букет создавали впопыхах, бегом, наверное, где-то цепляли только макушки цветов, а где-то прямо с корнями выдирали, время поджимало. Проведя пальцами по запотевшей от холодной воды банке, Максим собрал пару капель конденсата и коснулся тоненьких лепестков белой ромашки. По-хорошему, Ильину, по возвращении на базу, нужно было бы ввалить хорошенько, чтобы неповадно было забывать огнеупорку и прочие полезные для пожарного мелочи, но Шустов понимал, что ничего такого не сделает. Если Ромка наберётся смелости и расскажет Соколову, как было дело, Алексей Палыч сам вправит мозги молодому, а если нет, то в следующий раз Макс лично будет упаковывать Рому перед вылетом и следить за ним в ходе тушения пожара. Максиму в принципе сложно кого-то ругать, а Ильина – тем более. Разве можно злиться на парня, который тебе откровенно нравится, даже если он немного балбес? Рефлексируя, Шустов осознал, что тогда в лесу ни секунды не раздумывал, когда прятал Ромку в своё огнеупорное одеяло. Готов был погибнуть, лишь бы это чудо в шапке спасти. Максим помнил, что они какое-то время с Ромой переговаривались, он что-то бубнил из-под укрытия, руку высовывал, искал пальцы Шустова, но тот запихивал её обратно и просил не дёргаться и не вылезать. Слушать советы старших – не в стиле Ильина, хотя, это, наверное, даже хорошо в случае Макса. Если бы Ромка лежал до самого конца, Шустов не выжил бы точно. И ведь тащил, бедняга, как муравей, вес на несколько килограмм больше своего собственного. Улыбнувшись снова, Максим взял телефон. Галерея лопалась от общих фотографий, где иногда мелькал Серёга, реже – Пётр и Костя, а если и отсвечивали, то хмурили брови показушно. У Макса не так давно появилась любимая фотография, где не было никого, кроме Ильина, и хранилась она в папке под паролем. Случайное фото, никакой эстетики, в общем-то. Просто Ромка, убивший комара на щеке, с лицом человека, которому залепили приличную по силе пощечину. Максим тогда пытался божью коровку сфотографировать на коленке, но успел быстро поднять камеру и щёлкнуть Ильина. Сколько бы Рома не просил показать, Шустов так и не согласился, посмеялся и спрятал в самую дальнюю папку. Отчего-то именно это фото вызывало самые теплые чувства у Макса, хотя было много других, красивых. До возвращения группы оставалось три дня, а Максим уже начал считать часы. Без своих было скучно и грустно, вопреки тому, что у Шустова на каждом углу находился друг. Но сильнее всего Макс скучал по Роме. Они крепко сдружились и почти всё свободное время проводили вместе, хотя его было не так уж и много. Всё началось с того дня, когда Ильин расстался с Катей. На самом деле было не очень понятно, кто там с кем расстался, потому что Ромка на этот вопрос не отвечал, кидал только, мол, не сошлись характерами, бывает, чё там. Дочь Соколова через неделю нашла другого. Другой объект для ненависти Алексея Палыча, если уж совсем по-честному. В вечер расставания Ильин пришёл раньше обычного, грохнул дверью со всей дури, тут же отхватил праведного гнева от Кости, но сделал вид, что просьба быть потише прилетела не ему. Макс помнит, как удивлённо переглянулись парни, когда Ромка просто рухнул на кровать и даже огрызаться не стал. «Чё такое, молодой?» – Зотов смолчать не смог. «Мы с Катей расстались, утолил любопытство?» – пробубнил в подушку Ильин, не поднимая головы. Укоризненные взгляды моментально обратились на Серёжу, который лишь руками развёл, не извиняясь, а как бы говоря – теперь мы хотя бы знаем, чё случилось. Повисло неловкое молчание, которое прервала звякнувшая гитара, осторожно поставленная Максимом на пол. А потом скрипнула кровать, освободившись от веса своего хозяина. Шустов понятия не имел, что будет делать и говорить, но уверенно потянул Ромку за плечо, перевернул, как немощного, усадил сначала, а после всё же уговорил выйти и подышать свежим вечерним воздухом. Ильин не психовал и не плакался, они о расставании вообще мало говорили, Рома обмолвился только, что ненавидит рвать отношения, причину размолвки тоже опустил, и сразу перескочил на другую тему. После двухчасовой прогулки по территории, в казарму они вернулись друзьями. Шустов был уверен, что Ильин сразу подыщет себе новую партию, благо девчонок вокруг было достаточно, а Рома образу монаха ни разу не соответствовал. Но Макс ошибся, Ромка после расставания с Катей словно совсем забыл о существовании девушек, занимался ерундой по привычке, пел с ним песни под гитару, пожары тушил, по вечерам сам таскал Максима на променад, поначалу болтал без умолку, но потом всё больше молчать стал, задумываться, вопросы задавать неоднозначные. Спускать всё на тормозах в их ситуации было чревато последствиями, но Макс мастерски исполнял роль идиота, не понимающего намёков. А в душе радовался, решив, что, когда придёт время, он сам сделает первый шаг. Но тогда было рано, а теперь еще чуть-чуть и стало бы поздно. Поэтому Шустов дал себе зарок – как только Рома вернётся, нужно будет поговорить с ним. Тем более после недели друг без друга Ильин должен был люто наскучать, а так объясниться будет даже проще.