Под крылом вампира

***

      Всё становилось куда хуже, чем могло быть. Мне приходилось молча страдать. Я вернулась к тому от чего пришла.       Думаешь, хотелось мне такой жизни? Я была готова удавиться снотворным и заснуть, так и не проснувшись.       С тех самых пор, прошло ещё четыре года, но лучше мне уже не становилось, а смерть человека, что успел стать близким, только всё ухудшила.       Я лежала и смотрела в окно. Почему-то последние дни были такими пасмурными, и я больше не видела солнца. Увижу ли я яркий луч надежды когда-нибудь ещё? Не знаю…       Какой же это был год? 1887-й, по-моему… Тогда была вспышка чахотки.       Вижу твоё озадаченное лицо. Сейчас вы называете это туберкулёзом, кажется.       Такое чувство, будто кто-то проклял этот мир и всех живущих в нём. Численность деревни никогда большой не была, а тут ещё эта эпидемия… Даже не знаю, что страшнее чахотки… Чума или…       Врачи не успевали справляться с больными, хоронили одного за другим… Моя мама тоже сильно заболела. Её пришлось изолировать. Удивительно, как я не подверглась этой заразе, зная, насколько слаб мой иммунитет. Меня не пускали к ней, не давали возможности увидеть её.       Я просто лежала и ждала у моря погоды…       В этот самый момент ко мне в комнату заглянул огорчённый отец. Он молча присел подле меня, тоскливо улыбаясь. Бедняга, он пытался хоть как-то разрядить атмосферу, разогнать печаль своим улыбающимся лицом, но эта улыбка была такой жалкой, такой никчёмной. Она делала всё только хуже.       — Мама в порядке? — спросила я.       — Мама будет в порядке, — тихо ответил он, поглаживая мою вялую слабую руку.       Ужасные синяки под глазами выдавали его изнурённый вид. Теперь я была не единственной с такой «наградой».       Мы молча сидели в моей комнате, не обменявшись ни словом. Я только слышала раздражающее тиканье часов и дуновение ветра за окном. Затем он резко сорвался и побежал куда-то, даже не закрыв дверь…       Прошла ещё неделя…       Мой отец снова зашёл ко мне в комнату и сел на табурет, закрыв лицо руками. Его растрёпанные неприлизанные волосы, его истощённый вид… Он так похудел, хотя всегда был мужчиной в теле. Такое чувство, будто в комнату зашёл кто-то чужой, а вовсе не мой отец.       — Что случилось? — спросила я. — Где мама?       Но он не отвечал. Тогда я поняла, что что-то здесь не то… Он всё время молчал и не желал говорить мне, хотя какой толк скрывать от меня что-либо? Будто это что-то изменит…       — Мамы больше нет.       Как гром среди ясного неба прозвучали три самых страшных слова. Заплакала ли я? Что ж… Ему и так было трудно, а я обязана была держаться сильной.       Мне так хотелось подойти и обнять его, но я попросту не могла встать. Ноги не слушались, а руки тряслись. Ком в горле так и душил меня, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть…       Неужели род Димитреску погибнет вот так?..

***

      Февраль 1900-го года.       Мне нечего было сказать за те промежутки времени… Ах, увы…       Мой отец уже был стар и немощен. Похоронив свою мать, я лишилась второго родного мне человека. Теперь зачастую вопросы касаемые виноделия мне приходилось решать самой.       Я практически всё делала по дому сама, не говоря о служанках и дворецких. Я собирала плоды, отбирала их тщательно, обрабатывала — всё, как надо. Полноправным виноделом теперь была я.       Периодически мне удавалось вырываться на улицу по трём случаям: либо я навещала самодельную могилку Анки, либо я ухаживала за могилой матери, либо я выезжала в город торговать вином. Тогда отец одолжил мне своего коня… Белогривого красавца… Искрой звали.       Образование я получала на дому. Преподаватели знали о моём несчастье и относились с пониманием. У меня были хорошие успехи в вычислениях, в литературе и в музыке. Моя учительница по последнему предмету отмечала, что у меня музыкальные пальцы…       Что же, ничего интересного…       Я переживала критические моменты в своей жизни… Однажды я потеряла сознание, когда стояла на рынке, торгуя очередными бутылками вина. Помню только то, что меня доставили в больницу, я пролежала там неделю, постанывая:       — Мне нужно к отцу. Он болен.       — Прости, дорогая, но мы не можем отпустить тебя в таком состоянии, — старая медсестра только пожимала плечами и сочувственно качала головой.       Уровень гемоглобина упал до критической точки. Я могла умереть… Ещё немного, и мне бы пришлось переливать кровь…       Всё закончилось тем, что отец снова запретил мне выезжать за пределы деревни, а помогать торговать только в мелких точках типа рынка недалеко от моего дома.       Возвращаясь к моему обучению, я получила высшее образование писателя. Думаешь, я правда занималась этим? Разве что комиссия оценила мои знания, но они даже не пригодились. Хочу тебе сказать, что для аристократки, вроде меня, быть без высшего образования считалось дурным тоном.       А что случилось с чахоткой? Она поутихла… Поутихла, но не исчезла. И я ужасно ненавидела себя за то, что так и не смогла проститься с мамой. Я очень сильно болела… Лучше бы я умерла раньше, чем со всем этим столкнулась…

***

      Моя семья была суеверна… Я бы даже сказала параноидальна ко всей нечисти, что, по их мнению, окружала этот мир. Особенно мой отец… Когда-то давно по заказу сделали ядовитый кинжал и спрятали его в стенах замка на случай, если какая-то нечисть заявит о себе… Смешно, правда? А мне нет… Но об это позже…       Сумбурный рассказ получился… Да было бы тебе интересно выслушивать каждый день из моей жизни? Ты бы заснул, а мне бы и недели не хватило закончить, ведь мне больше ста лет…       Не смотри на меня так… Ты же прекрасно слышал, когда я родилась. Что бы ещё тебе поведать?..

***

      Читал же книжки по истории, верно? Знаешь про первую мировую…       Это случилось четырнадцать лет спустя… Было мне тогда тридцать семь. Я всё ещё носилась за своим отцом, как за ребёнком. Нельзя было бросать старого человека, который тоже вложил свою душу в меня. Но, ты знаешь… Я осталась одна так скоро…       У меня не было мужчины, я не искала любви. Не было и поддержки, детей тоже не было… Правда… Я всё ещё не могла видеть себя замужней. Кроме того, причина была не только в моей вредности. Никто не любил меня. Взгляни, кто полюбит такую, как я? В округе столько молодых и прекрасных, а потомство с наследственными болезнями никому не нужно. Никому Я не нужна…       Я по прежнему занималась виноделием, закрывая глаза на все проблемы, с которыми я сталкивалась. Жизнь в деревне стала такой скудной и пресной, что я и не горела желанием больше видеть крестьян с чувством некого лицемерия. В людях этого полно, как вы живёте с этим и вам самим не противно?       Я тогда здорово повзрослела. Высокого роста я не была никогда… 1,71 — самое максимальное. Я носила длинную чёрную юбку, белую блузку с высоким горлом и рюшечками, а также жабо… Ну, и волосы… Такие же, как и сейчас.       На ночь перед сном я читала отцу книгу, которую он просил. При тусклом свете, при лёгком полумраке он слушал меня, закрыв глаза. Его любимой книжкой был роман «Грозовой Перевал». Когда он был моложе, он мог перечитывать её по несколько раз. Потом же это делала я, пускай мне и надоедало на повторе, как шарманка, читать одно и то же.       Он постепенно впадал в сон, а я каждый раз затихала, с каждым предложением мой голос становился тише, пока он не заснул окончательно и я не замолкла…       Поднявшись с кровати, я медленно прикрыла книгу и отложила её на полку, подходя к окну, чтобы прикрыть шторами.       — Знаешь, Альси… — донеслось бормотание с кровати.        Я медленно обернулась, услышав голос отца, который, оказалось, ещё не уснул.       — Страшное сейчас время… Война началась. Чую я, что недолго мне осталось.       — Да что ты такое говоришь, отец? — я нахмурилась и присела на край. — Ты очень устал, отдыхай.       — Я просто хочу сказать, дорогая, — он откашлялся, — что в жизни надо быть готовым ко всему. Никогда не знаешь, чем всё обернётся.       Я промолчала, опустив глаза. Мне не хотелось забивать свою голову этим, а он говорил такие ужасные вещи, будто знал что произойдёт.       — И если нас настигнет эта участь… Беги и не оглядывайся.       Я молча укрыла его и медленно встала, идя на выход из комнаты:       — Доброй ночи, отец, — с этими словами я прикрыла дверь.       Держа в руке канделябр, я шла вперёд, вздыхая. Казалось, будто ком в горле сдавил мою трахею, не позволяя дышать. Ладони вспотели, что прибор для освещения пространства едва ли не выскальзывал с рук.       Мне стало так холодно…

***

      Прошло два года с того самого момента. Я и забыла об этом и больше не думала. Хотя радовалась в душе, что, вероятно, его доводы не сбылись, и всё это не что иное, как паника.       Всё-таки он был прав…       Не слышал про операцию в Трансильвании? Она проходила с августа по ноябрь.       Трансильвания тогда была Австро-Венгерской территорией, а Румыния претендовала на неё, ибо там проживало большинство её коренных жителей.       Кстати, если ты не посмотрел на карту, то ты находишься на её окраине… Это маленькая забытая деревушка, где проживали исключительно румыны… Война снесла всех, не пощадила ни моего отца, ни меня…       Но, если быть честной, то я никогда не относила себя к Венгрии… Эту территорию как только не делили… Я всегда хотела, чтобы мы оставались на одном месте… в Румынии. В принципе, мы и относили себя к ним… Правда, неофициально.       За эти четыре месяца они пытались отвоевать Трансильванию и парочку других городов, но… Не получилось. Вместо этого австро-германские войска сами напали на Бухарест.       И решили проучить нас…

***

      *Это был конец ноября двадцать шестого числа… Тогда уже было ужасно холодно, и выпал снег. Зима не заставила себя долго ждать и раньше времени погнала прочь осень. Я проснулась на рассвете, когда дым заполонил небо. Запах гари, просачивающийся через окна, мешал мне нормально дышать. Я подошла ближе и выглянула, увидев, как пылала деревня в огне. Ужас застыл на моём лице, меня охватила паника.       Я выбежала из спальни, чтобы найти отца, который бежал мне навстречу, махая рукой:       — Альси! Беги! Беги и не оглядывайся!       — Отец! Я… Я не могу! Я… Я должна… Мы должны!..       — Ты не сможешь спасти меня… Беги!       Я не могла поверить своим ушам в то, что он говорил мне… Он, не дожидаясь, взял меня за руку и повёл к чёрному ходу из замка, чтобы спрятать меня и позволить мне уйти…       — Отец! — я вскрикнула, когда он закрыл массивные двери. Я не понимала, что происходило за ними, но я услышала множество шагов, непонятную ругань на чуждом мне языке и выстрел…       Выстрел за которым я больше не слышала родного мне человека.       Через душевную боль я решила убежать… Убежать так далеко, как только могла, но…       …На выходе один из них успел перехватить меня за волосы, произнеся что-то неясное… Я вырывалась, кричала от боли, страха и унижения, но никто меня более не слышал… Никто мне не сострадал…       Меня затащили в одну из комнат, окружили… Их было шестеро…       Их было шестеро…       Их. Было. Шестеро.       С того самого момента… Когда я смотрела в их глаза и видела только животную похоть… Когда я просила о пощаде, но в итоге стала тряпичной куклой, салфеткой… Игрушкой… Именно с того самого момента я начала ненавидеть весь мужской род…

***

      Это был не февраль, но природа будто взбушевалась, заметая деревню, оставляя только обугленные домишки.       Я лежала на полу в комнате одна… Слышала возню за стенами, не могла пошевелиться… Всё моё тело было в гематомах и кровоподтёках… И вонючий привкус семени…       Я, словно животное на скотобойне, забитое насмерть человеком. Я уже не понимала, что со мной, и чувствовала себя, как всё та же тряпичная кукла… Болели виски, кровоточили…       Из последних сил я встала, переставляя дрожащие ноги, что едва слушались меня… Моя сорочка была изорвана так, что это были только лоскуты… От одежды ничего не осталось.       Всё, что я смогла найти — это старое платье, которое уже годилось только на выброс.       Через боль во всём теле я натянула его и тайком пошла к выходу… Через тот же чёрный ход.       Там уже никого не было.       Я ступила босыми ногами на холодный снег и отправилась прочь, замерзая от мороза…       Вьюга, казалось, вот-вот снесёт меня, настолько волочило из стороны в сторону.       Снег так хрустел, будто мои кости, я так замёрзла, а по ногам бежала струйка крови, что оставляла следы на белом морозном ковре…       Ступать было тяжело… Так тяжело…       Я упала в сугробы разбитая, уничтоженная, осквернённая, бездомная…

***