Белое солнце

      Я, докурив и погасив сигарету, быстро сжевал стряпню брата, очень, кстати, вкусную, вымыл тарелки. Постоял в темной кухне. Брат... Это слово было для меня всем. Он, безусловно, знал, что я его люблю, но вряд ли знал, как сильно.       Я тихонько прошёл к его комнате, глянул в щель между дверью и косяком. Свет не горел. Брат сидел на кровати по-турецки, держа в руках гитару. Это была старая шестиструнка, притащеная неизвестно кем, неизвестно когда и неизвестно откуда. Сколько я себя помнил, она, пыльная и без струн, всегда висела на гвозде в комнате, где сейчас и жил брат. Он-то как раз и привёл её в божеский вид, и как оказалось, она была очень даже хороша. Он быстро перебирал пальцами по струнам, беззвучно шевеля губами. В такие минуты он делался как-то тоньше и беззащитнее, его профиль становился чётче, словно его обвели остро отточенным карандашом. Я скользнул к нему. -Пришел? - он тихо рассмеялся. Необидно так, по-доброму, - ну, садись тогда. Да зачем на стул, на постель плюхайся.       Я осторожно присел на край кровати, словно боялся разогнать этот вечер, это ощущение близости с дорогим человеком. Меня всегда приводило в восторг умение брата перебирать эти металлические нити, натянутые на грифе инструмента. Рождавшаяся под его пальцами тихая нежная мелодия заполняла собой все пространство, обволакивала сознание, погружая в себя. Отзвучал последний аккорд, брат заглушил рукой струны, но последняя, самая высокая нота все еще звенела.       Брат отложил инструмент, повернулся ко мне, усмехнулся, но усмешка сразу сошла с его лица, он тоже посмотрел на неё - старую и обшарпанную, с многочисленными царапинами сколотым грифом. Как-то смешно и грустно - мы, двое мужчин, двое взрослых людей, смотрели на гитару, как на чудо - так много она для нас значила. Брат резко прижал мою голову к своей груди, обхватив меня одной рукой за шею, а другой - за спину. Это было неожиданно, но в то же время приятно. Брат как-то нервно рассмеялся. -Знал бы ты, как я боюсь тебя потерять, - в его голосе звучала едкая горечь, - ведь ты - всё, что у меня есть.       Я осторожно приобнял его сзади, почувствовав ладонями горячие лопатки. -Не надо так говорить... Пожалуйста, - я покрепче стиснул его -Почему? Что-то не так? -Нельзя ограничивать свою жизнь одним человеком... Нельзя!... -Нельзя врать, а все остальное можно. Ведь ты и сам так живешь, верно, - он, отпустив мою шею, положил руку мне на макушку, почесал, как чешут кота между ушами. Я приподнял лицо. -Да, я так живу... Но ты-то этого точно заслуживаешь - быть чьим-то миром, чьей-то последней надеждой. -А чем ты хуже? Ничем. Запомни, малыш, - он почти никогда так не обращался ко мне, - я люблю тебя, люблю больше, чем кого-либо. -Можно... Попросить? -Можно, - его губы коснулись моих волос. -Научи... Играть на ней, - я мотнул головой в сторону гитары, - или уже поздно учиться? -Учиться никогда не поздно. Садись, я научу. Вернее, начну учить - дальше пойдет выработка мастерства.       Брат довольно долго показывал, как правильно зажимать струны, как делать тот или иной перебор, показал пару аккордов. Пальцы у меня непривычно болели, но это была приятная боль. -Слушай, - я потянул его за рукав -Чего? - он провёл рукой по моим волосам -Спой, а? Пожалуйста... -Конечно, - он, улыбаясь, принял гитару из моих рук, немного подумал и ударил по струнам.       Эту песню я слышал впервые. До этого он никогда её не пел. Почему-то складывалось ощущение, что я знаю её давно. Знаю, но подзабыл. Слова и мелодия подхватили мое воображение, и в голове у меня начали вырисовываться картины и из моей жизни, и из чьей-то чужой. Я видел все слова в чьих-то поступках, победах и поражениях, в минутах своей и чужой радости, в мгновениях горя. Звук резко оборвался, я вздрогнул. Брат рассмеялся, взлохматил мою макушку. -Скажи... А разве цивилизация, у которой есть такие песни, может умирать? -Может. Это старая песня, как и все, что я пел до этого. В наше время ничего стоящего нет. А теперь - спать! Спокойной ночи, Ста... Кхм... В общем, сладких снов. -Спокойной ночи, - я зевнув, вышел из его комнаты, прошёл к себе, разделся и лег.       Но сон не шёл. Я все думал о брате. Мы с ним жили и проживали по 2 жизни - дома мы становились другими людьми, совсем не теми, какими были на работе или в компании приятелей. Я становился маленьким ребенком, не знавшим, как правильно себя вести по отношению к нему - когда и как с ним говорить. Он же становился заботливым родителем. Он становился нужным кому-то. Вспомнил я и его недавние слова: "Помни! Ты должен, обязан быть осторожным! Живой историк в наше время - большая редкость! Нас боятся - мы знаем то, что намеренно было стерто из памяти людей. Мы помним то, как жили раньше, мы видим обреченность этого мира. Помни!" Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я постарался вспомнить слова той песни. Странно. Я помнил мотив и общий смысл, но слова не давались, ускользали, заменяя себя никак не рифмовавшимися синонимами. Я и сам не заметил, как уснул.       ... Разбудили меня приглушенные крики. Кажется, брат с кем-то яростно спорил. До меня дроетали обрывки слов и фраз, я вслушался. -Нет, нет и нет! Я не могу отдать Вам это! -Ну послушайте! Послу... -Сказал же - нет! - резкий хлопок дал понять, что дверь захлопнули. Я, одевшись, вышел из комнаты, прошёл в ванную, провел все гигиенические процедуры. Выходя оттуда, я столкнулся нос к носу с братом. -О! Уже встал! Ты извини за те крики, разбудили тебя, наверное... Я сейчас убегаю, дела по работе, буду к обеду, - он был уже одет. -Хорошо. Удачи! - и дверь за ним закрылась.       По своему обыкновению, я сел на подоконник. Постарался снова вспомнить ту песню. И слова пришли!

Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв, Сpедь военных тpофеев и миpных костpов, Жили книжные дети, не знавшие битв, Изнывая от мелких своих катастpоф

      Дальше пелось о детях, игравших в войну и знавших о понятиях чести лишь из книг. О детях, мечтавших о настоящих подвигах.

Только в гpезы нельзя насовсем убежать, Кpаткий век у забав, столько боли вокpуг. Попытаясь ладони у меpтвых pазжать И оpужье пpинять из натpуженных pук.

      В песне звучала боль утрат, осознание окончания детства и начала сражений.

Если путь пpоpубая отцовским мечом, Ты соленые слезы на ус намотал, Если в жаpком бою испытал, что почем, Значит, нужные книги ты в детстве читал.

      Почему-то в этих словах я узнавал себя. Не знаю...