Дневник Кинё.

«Вы когда-нибудь лежали под открытым небом, вдыхая запах свежих трав и проникаясь атмосферой свободы? Возможно, вы этого даже никогда и не замечали. А я… осознал всю ту значимость тех далеких моментов лишь, когда потерял то, что называется “свободой”. Я помню наш маленький домик возле шумного моря, как мать всегда приносила нам с сестрой на обед рисовые лепешки. Да-да, вы не ошиблись. Я бы все отдал, чтобы вкусить ту жизнь, которая у меня была до этого. Да, она была полна боли, проблем выживания, нищеты, но это была жизнь, а не простое существование и выживание непонятно для чего. Каждый сам выбирает свой путь. Я говорю себе день за днем, что у меня не было такого выбора. Но так ли это? Столько было шансов сбежать, смыть с себя отпечатки прошлого, ярлыки того, чем я никогда не являлся, начать все заново… Возможно, я тоже сделал свой выбор – бороться до конца? Ведь… чувство власти и денег всегда опьяняет. Однако вопрос в другом: сохраню и я в себе человека, не погрязнув во тьме? Не дай мне потерять себя в этой пучине грязи, лжи, лицемерия и продажности. Завтра новый день. Значит, моя битва еще не окончена». – Дневник Кисэн.

***

– Юнги, боже, что за ребенок! Тебе сколько раз говорили не ходить к фермеру Ли? – уставшая женщина средних лет нервозно ведет за собой десятилетнего плачущего омегу, чьи маленькие ручки были изодраны в кровь. Он всего лишь хотел есть. Их с сестрой не кормили два дня: губернатор провинции забрал весь улов семьи Мин, тот сезон выдался слишком сложным для бедной семьи рыбаков. А свежие овощи их соседа, господина Ли, так и манили маленького мальчика, чей живот, кажется, уже начал переваривать сам себя. За это желание он и поплатился. – Тебе сколько раз говорили, что воровать нельзя даже, если тебе нечего есть?! Чем мы заплатим ему за порчу его урожая? – все не могла успокоиться женщина. Уже подходя к их потихоньку разваливающемуся домику, женщина отпускает Юнги, попутно не забыв ударить мальчика по лицу грязной мокрой тряпкой. Он бы так и остался сидеть босым посреди их дворика, когда на улице льет ужасный дождь, а в море шторм, принесший ледяной бьющий по щекам ветер. Однако его единственной защитницей была старшая сестра, что всегда приходила утешить своего слабого брата. И этот раз был не исключением: Ёнсын всегда оказывалась рядом с омегой, когда тот так нуждался в чьей-то поддержке. Отцу было все равно на грубое отношение матери к сыну – он давно страдал чрезмерным употреблением алкоголя, мог запить в любой момент, и сейчас редко когда они могли увидеть его в трезвом состоянии. А Юнги мать ненавидела, ибо это был позор… родить омегу. Слишком желанный экземпляр для высших слоев общества, дабы порезвиться и осквернить невинных созданий. Сильным здоровьем они не отличались, бурно развивающаяся наука твердила, что они – мутация человеческих генов в ходе эволюции, мужчин, способных выносить и родить дитя, не должно существовать в природе. Это ошибка, сбой системы. Больше ни на что такие особи негодны, как считалось в их обществе. Вот и мать не знала, куда бы пристроить сына в будущем, ведь проку от него уж точно мало будет. А Ёнсын любила его. Будто это он был ее родным сыном, а не братом. Она же и вырастила омегу, заменяя тому мать. Вот и сейчас она укладывает брата, рассказывая тому сказки, что услышала случайно в доме госпожи О, у которой устроилась работать совсем недавно слугой. Она рассказывала Юнги о столице, о большом рынке, где продаются самые вкусные сладости и лунные пряники в стране, чудесные игрушки из Китая и Индии, где люди счастливы и не знают ни голода, ни бедности, где возвышаются величественные дворцы и поместья, где каждый может прийти в любой храм и помолиться своему богу, прося о благословении. Так он и заснул, обнимая старого засаленного плюшевого мишку, которого ему подарила сестра на пятилетие…

***

Юнги просыпается, когда понимает, что его куда-то несут. И это чужие грубые руки. Мальчик начинает вырываться и кричать, звать родителей на помощь. Слезы уже давно льются рекой, но его будто никто не слышит. Уже возле повозки он встречается с глазами матери, на чьем лице не дрогнула ни одна мышца, а в следующий момент губы расплываются в слишком приторной фальшивой улыбке. Она кланяется неизвестным Юнги людям и принимает красный бархатный мешочек. И тогда омега осознает – их продали, словно вещь. И всего то за маленький мешочек золотых фэней. А как же сестра? Неужели она знала, поэтому так рассказывала сегодня о лучшей жизни где-то еще? Как она могла предать его, когда в жизни Юнги не было более близкого и родного человека? Мальчику слишком грубо бросают в пыльную повозку, где он видит 10 таких же девушек и омег с зареванными лицами. И в одном из них узнает сестру, тут же бросаясь к ней. – Нуна! Я не хочу… Куда нас везут? – Тише, все будет хорошо, Юнги. Пока нуна с тобой, ты будешь в безопасности. Ты же веришь мне? – старается говорить как можно убедительнее Ёнсын. Хотя будь в тот момент омега не так шокирован и напуган, то, вероятно, он бы заметил полный ужаса взгляд и дрожащую руку, что водила по хрупким плечам, пытаясь успокоить невинного ребенка. Омега хотел бы вспомнить, как долго они добирались до места их предполагаемого назначения, но он то отключался, то просыпался на пару минут и снова впадал в долгий сон. Мучительные часы наконец-то подошли к концу, и их выстроили в ряд перед одним из шикарных домов, располагавшихся на широкой улице, украшенной множеством гирлянд и красных фонарей, видимо, скоро будет лунный новый год… Будто пытаясь спастись от всего ужаса последних часов, предполагает омежка. – Эта нет. Та тоже не подходит. Дешевка. Слишком просто. Буренка, продайте на свиноферму аджосси Вану – омега почетного возраста с тяжелой аурой вальяжно расхаживает перед детьми и подростками и резко подрывается к тому самому человеку, что отдавал деньги матери Мина, и длинными пальцами обхватывает чужую шею. – я тебе сказал, чтобы ты нашел мне новых учеников, а не холопов, пригодных лишь для вымывания сортиров в этом городе. – Подождите.. есть… один… там… - мужчина уже начал закатывать глаза от явной нехватки воздуха, тыча пальцем в сгорбленную фигурку Юнги, что с ужасом наблюдал за этой картиной. Омега отталкивает мужчину и направляется в сторону Мина. И он видит эти серые глаза: один отливает голубым под ярким светом фонаря, а второй – изумрудным цветом, куда свет практически не попадает. Фарфоровая кожа, тонкие черты лица, испуганный лисий прищур, астеничное телосложение. Он слышит лишь сухое: «поразительно». И видит, как мужчине под ноги небрежно кидают синий средних размеров мешок. То есть его перепродали как свинью на местной ярмарке. То есть его родители знали. Они все знали. – Нет! Не трогайте меня, оставьте меня с сестрой! Куда вы ее уводите? Сестра! – вот так – под звуки дождя и уезжающей повозки Юнги потерял сестру. Он помнит лишь то, как ему скручивали руки, приказывали замолчать и слушаться. Но он не останавливался: истерика накатывала с новой силой, даже в доме он пытался бить прислугу ногами, не давал затащить себя в кабалу, от которой ему больше не сбежать никогда. Он не может потерять все в этой жизни. Нет. Никогда. – Утихомирьте его. Если ничего не поможет – избейте розгами 10 раз, чтобы другим новеньким было неповадно ослушиваться приказов Хэнсу. И в эту ночь омегу впервые избили в его жизни. Ему казалось, что это врата в ад, где на него надели кандалы из миллионов цепей, что непременно должны были вонзаться в его нежную кожу и проливать алую кровь, иссушая и тело, и душу.

Так и закончилось детство Мин Юнги в возрасте 10 лет.