По-другому и быть не может

Если вы захотите когда-нибудь познакомиться с самым настоящим геем, то вам определенно необходимо встретиться с Чон Хосоком. Вот уж кто ни секунды не раздумывал о своей ориентации. Кто плевать хотел на общественное мнение, злобные выпады и ненависть гомофобов. Возможно, именно поэтому людей, ненавидящих Хосока, в его жизни встречалось экстремально мало. Если быть точнее, их ему не попадалось вообще. Хосок искренне готовился к таким встречам еще с тринадцати, когда впервые словил кайф от созерцания гейского порно, на которое наткнулся в сети. Тогда, кончив просто от просмотра, даже не прикоснувшись к себе, Чон Хосок начал осознавать свою сущность, и вся его дальнейшая жизнь только подкрепляла первую реакцию. Смотреть на девушек было интересно только с точки зрения эстетической красоты, как на картины в галерее или на искусно созданную цветочную композицию. Зато мужские тела привлекали до покалывания на кончиках пальцев. Первый поцелуй с девочкой из параллельного класса под лестницей после уроков окончательно утвердил Хосока в том, что девушки — не его. Зато второй, с парнем из старшего класса, случившийся в шестнадцать на школьной вечеринке, пробрал до самого нутра. Хоби рос тактильным, утонченным и чувственным. Все вокруг восхищало его, удивляло, приводило в восторг. А еще Хосок, сколько помнил себя, был позитивным до приторного послевкусия на языке. Его смех, звонкий, заливистый, пробирался внутрь даже запредельно сурового человеческого существа, а широкая яркая улыбка освещала самую темную ночь. Но это если выражаться фигурально. А если серьезно, то Хосок и в самом деле позитивный оптимист, каких мало. Он одевался как подросток-максималист, выступающий за радужное движение. В смысле, что сиреневый свитер с мультяшными пони и ярко-желтые штаны, открывающие тонкие щиколотки, — это круто, это вполне в стиле Хосока. А прозрачная рубашка-сетка в комплекте с розовыми шортами и массивными ботинками — это даже круче, чем пони. И вот все это великолепие таскалось по универу и ослепляло своей красотой и непосредственностью вялотекущее существование студенческого сообщества. Чон Хосок один единственный такой в университете. Нет, геев там вполне хватало, но таких, как Хоби, не было. Все изменилось, когда к ним на факультет прямо из Сеульской школы искусств перевелся мрачный тип с явно асоциальными наклонностями. Мин Юнги появился через неделю после начала нового семестра. Влетел на университетскую парковку на драндулете, отметившем в прошлом веке свое совершеннолетие, распугав грозным рыком уставшего от тяжелой жизни движка стайку первокурсниц, стыдливо топтавшихся перед центральным входом. И нагло занял последнее свободное место в первом ряду, несмотря на то, что оно негласно принадлежало тому самому Чон Хосоку, который парковался там вот уже третий год подряд на своем ярко-желтом «порше», презентованном любящими свое единственное чадо родителями на восемнадцатилетие. Вот и представьте удивление суперпозитивного оптимиста с казалось бы устойчивой ко внешним раздражителям психикой, когда он обнаружил ржавую консервную банку непонятного цвета на законном месте отдыха своей малышки. Хосок покинул салон «порше», медленно подошел к своему парковочному месту и остановился, пялясь на покореженный задний бампер доисторического насекомого типа «жук» с надписью «Fuck’em all» во все стекло. Нет, Хосоку совсем не сложно было заехать во второй парковочный ряд и чуть дольше, чем обычно, продефилировать до главного корпуса, в котором у него проходили сегодня первые две лекции. Но сам факт проявления подобной наглости вызвал архимощный приступ когнитивного диссонанса. Тем более что вышеупомянутую консервную банку он видел впервые. Еще и предстоящее после лекций собеседование, заставившее надеть черные джинсы даже без дырок на коленках и белую рубашку, дабы заполучить место бариста в самой известной кофейне в городе, не способствовало снятию внезапно навалившегося стресса. Хосок не привык одеваться в черно-белое, подобная цветовая гамма угнетала его врожденную любовь ко всему яркому, ассоциировавшемуся с беззаботной жизнью. Однако Хоби при своей склонности к эпатажу знал меру и умел одеваться со вкусом, пусть и выглядел при этом скучным и унылым. Работа ему сейчас была жизненно необходима: спор с Тэхёном, что он не сможет и месяца протянуть без родительских денег, зацепил Хосока настолько, что он спать не мог по ночам. А Тэхён-то ничего плохого не имел в виду. Просто когда речь зашла о нелегкой судьбе Кима, вылетевшего с очередной работы и теперь судорожно подсчитывавшего свои шансы не сдохнуть с голоду на следующей неделе, тот посетовал, что его предки не настолько щедрые, как у Хосока, особенно учитывая, что Тэхён посмел ослушаться отца и вместо экономического факультета выбрал театральный. И ладно бы просто ослушался. Великий импровизатор Ким Тэхён почти год скрывал свое истинное место учебы от предка, пребывавшего в полной уверенности, что сынок станет ему опорой, после того как получит диплом финансиста. Правда вылезла случайно, шарахнув Кима по башке с такой силой, что очухался он лишь после двухнедельного запоя. Родитель выставил наследничка за порог, еще и отпустил подсрачник, придав ускорение, со словами: «И чтобы ноги твоей больше в моей доме не было, актеришка недоделанный!» Спустя пару недель старший Ким остыл — не без помощи жены, души не чаявшей в своем чаде, однако Тэхён и тут облажался. Решил проявить никому не нужную гордость и заявил, что не нуждается в опеке родителя, который не верит в его талант. Причем сказано это было с таким эмоциональным окрасом, что папа Ким испытал гордость за обретшего, наконец, самостоятельность сына и убедил жену, что излишнее навязывание заботы оскорбит его. Тэ слишком поздно осознал собственный промах. Теперь он бы не посмел просить у родителей деньги, даже если бы умирал с голоду. Так и жил: в крохотной клетушке, гордо именуемой комнатой в общаге, с туалетом на этаже и общей кухней. При первой же возможности падал на хвост лучшему другу, который всегда проявлял щедрость и подкармливал отощавшего за долгие месяцы Тэхёна. Пока тот не облажался в очередной раз, ляпнув лишнего. Теперь и этот источник пропитания захлопнулся прямо перед носом Тэ, поскольку сбережения у Хосока уже иссякли, а работу он пока так и не нашел. В общем, когда Чон добрался до аудитории, уровень оптимизма в его крови понизился до нуля. В кабинет он влетел со словами: — Эй, народ, кто знает, что за хер поставил свою консервную банку на место моей малышки? Гомон в аудитории стих, и все присутствующие, а было их около сотни, удивленно уставились на Хосока. Как обычно, общие лекции для трех творческих факультетов проводились совместно, а история музыки являлась как раз таким предметом. — Хоби, — воскликнул Тэхён, — шикарно выглядишь! — Суть вопроса была иная, мой друг, однако твои слова пролились бальзамом на мою раненую душу, — растянув губы в широкой улыбке, проговорил Хосок, пересек аудиторию, напоминающую амфитеатр, и уже хотел усесться рядом с Кимом, когда взгляд его упал на мрачное существо, сидевшее двумя рядами выше. Прищуренные глаза резко выделялись на фоне бледной кожи, а ярко-розовые губы выглядели так, будто их накрасили специально, дабы Хосок в ту же секунду, как увидел их, как минимум грохнулся в обморок, как максимум умер от столь ослепительной красоты. Чон решил, что отделается минимумом, потому как умирать тогда, когда в их университете завелся ангел, стало бы фатальной ошибкой. И плевать было Хосоку, что ангел этот больше смахивал на хмурого социопата. С этим Хоби справится. А вот с собственным телом, уже больше года не знавшим интимной близости и предательски отозвавшимся на соблазнительную картинку, вряд ли. То ли хмурый взгляд из-под бровей подействовал особым образом, то ли собственная чуйка выполнила свое предназначение, только с того дня Чон Хосока было не узнать. На смену радужно-единорожьему гардеробу пришла одежда сдержанных тонов и классического кроя. Волосы хоть и сохранили огненно-рыжий оттенок, отличались теперь идеальной укладкой. Даже походка Хоби изменилась. И вот уже три месяца после появления в университете мрачного Мин Юнги Чон Хосок сливался с толпой, облизываясь на собственный краш в лице новенького, пока никто этого не видел. Наступал на глотку своему внутреннему «я», которое скулило и пищало от необходимости сдерживать эмоции, рвавшие его на части. Потому что чертов Мин Юнги, хмурое, злобно глядящее из-под высветленной челки чудовище, в принципе оказалось не способно воспринимать цветовую гамму, включающую в себя оттенки и полутона. Что вы, красный свитшот — это не для Юнги. Синие джинсы? А они вообще существуют? Нет, на Юнги можно было увидеть исключительно черные штаны и того же цвета толстовку, даже летом, когда градусы на улице зашкаливают. И еще капюшон, натянутый до самого носа, чтобы не дай бог солнце не коснулось бледной кожи, которой позавидовал бы любой вампирюга. И Хосок своим внутренним чутьем понимал, что если он хочет пусть не понравиться, то хотя бы не раздражать Мина, должен соблюдать определенный дресс-код. Так и бегала обновленная версия Хосока, искоса поглядывая на бледного кошака, шипевшего и выпускавшего когти на каждого, кто смел посягнуть на его личное пространство. Хоби смирился с тем, что любимое парковочное место больше ему не принадлежит. Ибо в универ Юнги являлся намного раньше всех остальных, и даже если вся стоянка была свободна, он неизменно бросал свое доисторическое насекомое именно на месте «порше» Хосока, будто намеренно стараясь позлить несчастного влюбленного гея. И Хосок злился, о чем сообщал своему другу Тэхёну при каждом удобном случае: в столовой, тщательно пережевывая пищу, в туалете, по дороге из универа домой, поскольку Тэ регулярно напрашивался на чашку чая, которая в итоге заканчивалась совместной ночевкой. Комната в общаге Тэхёну осточертела, и хотелось в туалет сходить, не выстаивая при этом очередь из таких же нищих студентов, как и сам Ким, которые не могли позволить себе снимать нормальное жилье даже в паре с кем-то. Вот и сегодня Тэхён и Хосок ехали в канареечно-жизнерадостной машине последнего, чтобы насладиться пятничным настроением и сполна вдохнуть аромат предстоящих выходных. — Может, махнем в клубешник? — предложил Тэ, стоило им ввалиться в квартиру-студию — еще один подарок родителей, но уже на двадцатилетие сына. — Может, и махнем, — пожал плечами Хосок, скидывая ненавистные черные туфли, заменившие массивные ботинки и любимые кроссовки со шнурками вырвиглазного лимонного цвета. — Тогда надо пожрать и выспаться, а то после первого же коктейля свалимся под стол. Опасения Тэ не были голословными. Оба пахали среди недели как проклятые. Лекции днем, работа после универа, домашние задания до полуночи и всего несколько часов на сон, прежде чем впрячься по новой. Хосок все же получил место бариста и четыре вечера в неделю, с понедельника по четверг, готовил всякие латте и капучино. Пятницу он предусмотрительно оставлял для релакса, а выходные проводил в танцевальном зале, готовясь к семестровому зачету: специально выбил себе свободные часы в субботу и воскресенье, что снижало вероятность уйти в долгосрочный запой. Тэхён тоже без дела не сидел. Пристроил свою пятую точку на местную телестудию и теперь добросовестно трудился первым помощником второго ассистента третьего режиссера — проще говоря, первым, кого куда пошлют. И к концу недели уставал до такой степени, что вырубался, стоило принять горизонтальное положение. Но при этом умудрялся вести бурную светскую жизнь, регулярно посещая клубы и различные вечеринки. Тусовка прошла на ура. То есть под утро в квартиру Хосока приползли два полуживых тела, от которых за километр разило выпивкой. Настроение у обоих перевалило за такой плюс, что парочка распевала песни всю поездку до дома в такси и по пути в квартиру. Пять утра. И пофиг, что нормальные люди спят. Хосок и Тэхён — два гребаных несостоявшихся айдола. И соседи обязаны испытывать гордость от того, что живут рядом с ними, и благодарность за бесплатный концерт. Ввалившись в квартиру, парни скинули обувь и направились прямиком к холодильнику, где была припрятана упаковка соджу — до безумия не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Они бы остались в клубе дольше, если бы Тэхён снова не включил придурка и не вляпался в дерьмо прямо на танцполе. Какого черта ему, самому натуральному из натуралов, понадобилось лапать собственного друга, не смог бы сказать даже сам Ким. Вот просто ему понравилось, как Хосок двигался, и руки сами потянулись к гибкому телу, притягивая к себе. А Хоби что? Не бревно же он бесчувственное. Откликнулся на такой всплеск чувств, и принялись они выписывать финты. Только вот клуб-то был далеко не гейский. Первым по морде получил Тэхён. Хосок успел ткнуть нападавшего кулаком в живот, вот только тот даже не поморщился. Зато Хоби теперь гордо отсвечивал ослепительным фонарем, расплывшимся на пол-лица. В общем, убегали быстро, так что пятки сверкали, но даже внеочередной махач не испортил настроение, и веселье продолжалось. На небольшом балкончике потягивать соджу, закуривая все это сигаретами с фруктовым вкусом, было намного удобней, чем в квартире. Правда, музыку пришлось сделать громче, дабы не сохнуть в тишине. Ну, а уж заливистый хохот Хосока перебивал по децибелам все, что только можно. Из-за уровня шума Хоби не заморачивался, поскольку ближайшие квартиры занимали такие же молодые и дерзкие, как и сам Чон. А через стенку вообще никто не жил. Предыдущий квартирант съехал месяц назад, а нового пока не нашлось. Вот и сорвались парни с тормозов, неслабо так подвывая нестройным двухголосием группе айдолов. Да так громко подвывали, что не сразу услышали злобное рычание, донесшееся с соседнего балкона. Очнулись только тогда, когда на них хлюпнула холодная вода из-за перегородки. — Какого хера? — взвыл Хосок, подскакивая и отряхиваясь, как промокший пес. — Заткнитесь, идиоты, иначе прикончу к херам! — прозвучало грозное предупреждение. В первый момент голос показался Хоби подозрительно знакомым, но пьяная сущность задавила все трезвые мысли и включила излюбленный режим Ким Тэхёна — придурок обыкновенный. — А не сходить ли тебе в эротическое пешее? — предложил Хосок и зашелся звонким смехом от собственной шутки. Тэ подхватил волну и заржал так же громко, его бас прекрасно дополнял сольную партию друга. Вот только разбуженный сосед почему-то не пришел в восторг от подобной наглости. Перегнувшись через перила, он выглянул из-за перегородки и прорычал: — Если не заткнетесь, убью на фиг обоих! — Ого, — воскликнул Тэ, уставившись на бледное, перекошенное злобной гримасой лицо. — Да это не кто иной, как Мин Юнги! Привет, дружище! Слова друга доползли до сознания хохотавшего до слез Хосока не сразу, сложно им было пробраться сквозь алкогольную завесу. Зато когда он все же понял, кто отныне занимал квартиру по соседству, то замолчал и, метнувшись в комнату, вырубил музыку. — Еще один звук, и, клянусь, пожалеете, что на свет появились, — напоследок бросил Юнги и скрылся в недрах своей квартиры. — Твою мать, твою мать, твою мать, — вполне трезво вышагивая по комнате, полушепотом ругался Хосок. — Ты уверен, что он меня не видел? Он посмотрел на Тэхёна такими глазами, что тот не удержался и заржал — уж очень смешно Хоби выглядел. — Заткнись, — прошипел Хосок. — Он же точно прикончит нас. Опасения его были вполне оправданы. За минувшие три месяца Мин Юнги заслужил славу безбашенного психа, и все обходили его десятой дорогой. Кроме парочки особо смелых с музыкального факультета, кому хотелось поработать с ним. Юнги оказался настолько же талантливым рэпером, пишущим музыку и тексты, насколько агрессивным социопатом. С того самого дня жизнь позитивного Хосока превратилась в один сплошной непрекращающийся кошмар. Если раньше невыносимо было только в универе и на работе, где он по понятным причинам не мог оставаться собой, то теперь даже квартира стала театральной сценой, на которой Хоби играл роль спокойного и уравновешенного человека. А еще постоянно прислушивался к происходящему за стеной. Да и не стена это была вовсе, а так, стеночка, перегородка, через которую доносились все шорохи. И бедному Хосоку оставалось только догадываться, чем занимался чертов Мин Юнги по ночам. Особенно когда кровать ритмично билась изголовьем в стенку. За две недели Хоби себе руки в кровь стер под этот отчетливый бит, представляя себя на месте… А вот на месте кого представлять себя, стало загадкой жизни Чона. Он понятия не имел, с кем спал Мин Юнги — с мальчиками или с девочками. Потому что никогда не видел его в обществе другого человеческого существа. Оставалось только надеяться, что он не прячет в своей квартире забальзамированный труп или не совокупляется с каким-нибудь инопланетянином. — Твою ж мать, — проворчал Хосок, нервно перевернувшись с одного бока на другой под монотонный стук в стену. Ну кто придумал зеркальную планировку квартир? Ну почему рядом с его спальней нельзя было устроить, например, кухню? Ему теперь что, до конца дней своих выслушивать эту ночную рапсодию в исполнении Юнги и не пойми кого? За стенкой и не думали успокаиваться. Ритм даже ускорился. Затих на несколько минут и возобновился. — Позу поменяли, что ли? — проворчал Хосок и лупанул кулаком в стену. — Когда ж ты уже себе член сотрешь? — выкрикнул он, прежде чем мозг дал ему команду «Молчать!». Вскочив с постели, Хоби вышел на балкон, почувствовав острую необходимость остыть, а прохладный ночной воздух очень даже способствовал этому. — Ты чего там проворчал? — раздался голос с соседнего балкона. Резко повернувшись, Хосок застыл, уставившись на бледное лицо с непривычно широкой улыбкой на нем. — Прикольные труселя. Естественным порывом Хоби было стыдливо прикрыться чем-нибудь, только вот под руками ничего не оказалось. Пришлось сгонять в комнату и натянуть первую попавшуюся футболку с фиолетовым единорогом во всю грудь. Она тоже смотрелась довольно странно, зато лучше, чем розовые трусы с медвежатами, любимые, к слову. — Да я смотрю, у тебя весь гардероб такой, — Юнги уже откровенно веселился. В первую ночь, когда два пьяных вусмерть придурка разбудили его, едва он задремал, Мин толком не разглядел ни одного, ни второго. Зато через два дня, столкнувшись с соседом лоб в лоб на лестничной клетке, понял, с кем ему повезло обитать через стенку. Правда, больше рыжий не доставлял проблем, вел себя как мышка, не шумел, порядок не нарушал и соблюдал негласные правила мирного сосуществования. Ну кроме разве что сегодняшней ночи, когда решил вдруг постучать в стену с пожеланиями приятного времяпровождения. По крайней мере, Юнги надеялся именно на это, поскольку точно слов не расслышал. — Какое тебе дело до моего гардероба? — проворчал Хосок, разозленный на самого себя. Мало того, что выперся на балкон в одних труселях, так еще и не сбежал, когда появилась такая возможность. Теперь-то Юнги и вовсе решит, что он псих с нездоровыми мультипликационными наклонностями. Дело труба. Хоби и так не питал особых иллюзий относительно того, чтобы замутить с хмурым кошаком, а теперь так вообще. — Рыжий, сигареты есть? — резко сменив тему, поинтересовался Юнги, все еще разглядывая идеальную в своей розовой гламурности футболку с единорогом со снисходительной улыбкой на губах. — Я похож на человека, у которого есть сигареты? — фыркнул в ответ Хоби, скрестив руки на груди и выставив одну ногу вперед. — Помнится, вы тут с дружком пыхтели как паровозы, — хмыкнул Юнги, еще сильнее перегнувшись через перила, чтобы лучше видеть Хосока, который крабом двигался к балконной двери. — Это Тэхён, — зачем-то оправдался Хоби, — а я не курю. — Когда трезвый? — предположил Юнги, поскольку отчетливо помнил, что видел тогда два огонька. — Слушай, ты там трахался? Вот и продолжай! Удачного тебе оргазма! — выпалил Хосок, бледнея от страха, краснея от стыда и зеленея от зависти. Скрылся в квартире и громко хлопнул балконной дверью в отчаянной попытке спрятаться от гребаного Мин Юнги, смех которого пробивался даже сквозь двойной стеклопакет. Стук в стену возобновился спустя несколько минут, и от него не спасала даже подушка, под которой Хосок попытался спрятаться аки страус.