Сборник драбблов № 1

Когда-то тут был Детройт. Они так и сидят. Время – бесконечно, если его не измерять. Мир умер, вокруг только тени. Нет, не Сэм, Люцифер держит в руке красную розу, но Дину точно известно, что это совсем не цветок. Просто сердце Дина здесь так выглядит, если его вынуть из груди и прижать к губам. Голова раскалывается. Дину тоже хотелось бы умереть вместе с этим миром, но нельзя бросать Сэма одного, гнилое это дело. Поэтому Дин все еще здесь. Сэм, да, все-таки Сэм держит его руку холодными пальцами. Сколько в Сэме Люцифера или в Люцифере - Сэма? Даже пять процентов Сэма, даже полпроцента, но Сэм - там, и Дин его не оставит. Люцифер получил все, что хотел. Скоро ему надоест даже то, что осталось, и все закончится. Скоро - понятие относительное, скоро в вечности - тоже вечность. Надо только подождать. Сейчас Сэм, да, это именно Сэм бездумно поглаживает запястье Дина большим пальцем. Что касается Дина, то он, чтобы не сойти с ума окончательно, вспоминает. Воспоминания отдают горечью, но все равно согревают. Когда-то давным-давно… В девять затылок Сэма пахнет солнцем и полынью. Сэм загорелый, голенастый и худой. Он похож на кузнечиков, которых братья ловят на лугу за мастерской Бобби и отпускают с раскрытой ладони. В четырнадцать от Сэма разит яростью и революционными настроениям. Он весь – сплошной протест. Его никто не понимает и не принимает, его раздирают противоречия. Дин притискивает его к груди и терпеливо выговаривает напряжённым плечам, что если бы это был не Сэм, а соседский придурок, то Дин давно бы накостылял ему за все его выкрутасы. И добавляет притихшему и сопящему братцу, что скоро все гормоны выветрятся, и будет легче. В семнадцать Сэм излучает прямо-таки мегасучизм, он вредный и такой правильный, что у Дина зубы сводит от его принципов. Сэм пахнет чем-то запретным и одновременно родным. Когда он рядом, Дину трудно дышать, сердце сжимается, а в горле застревают все слова. Дин хлопает дверью и лезет под первую попавшуюся юбку. Потом Дину ещё хуже, потому что Сэм разговаривает с ним сквозь зубы и не может простить ему заигрывания с официантками и продавщицами на заправках. В девятнадцать Сэм пахнет сексом. Сексом и шампунем. Шампунем и сексом. С ним невозможно находиться в одной комнате. Дин считает себя извращенцем и пропащим человеком. Сэм, в один прекрасный вечер открыв дверь и обнаружив за ней поддатого брата в засосах и губной помаде, бьёт ему морду совсем по-взрослому. В двадцать Сэм пахнет счастьем. Дин не может надышаться. Может, это счастье неправильное, но это же Сэм, верно? Дин знает все его болевые точки и все… остальные точки тоже. Если на одну из них, в ямочке за ухом чуть нажать губами, то Сэм ахает и покрывается мурашками. В двадцать один Сэм пахнет разлукой и смятением, но даже эти запахи пропадают, когда он уезжает. Остается только отчаяние. Дин на автомате проживает дни с утра и до поздней ночи. Заново учится ощущать жизнь без Сэма. Кровь и пот, соль и порох, гарь от костров - это запахи охоты. Они иногда не выветриваются неделями, но все же есть и другие - запахи чистого белья, прибитой дождем пыли, скошенной травы и только что испеченного пирога. Дин честно пытается не вспоминать о Сэме, но это как перестать дышать. Дин выныривает из воспоминаний и глубоко вдыхает душный воздух небытия. Сейчас от Сэма несет тьмой и нечеловеческим спокойствием. И никакого страха. Дин перехватывает обрез, чтобы не пропустить возвращение Люцифера. Осталось два патрона. И все запахи закончатся...