Апостат

Вечер перед вылетом был самым тяжёлым. Не только физически: сборы чемоданов и документов отнимали много сил и времени, но и морально — расставаться совсем не хотелось. Разлука была неопределенно долгой. Марго пообещала вырваться в Петербург осенью, взяв отпуск за свой счёт. А Новый год, наверное, уже удастся праздновать вместе, и к Рождеству вернётся Олег. Но как бы не храбрилась Марго, вопрос о скорой встрече по-прежнему висел в воздухе: неизвестно, дадут ли ей этот чертов отпуск в середине учебного года, а будет ли у Сережи возможность встретить её. Его молодая компания, как искусная и очень ревнивая любовница — отнимает все силы и время. И было бы глупо со стороны Марго вставать между ними — она видела, что никогда не занимала место столь же значимое в его сердце, что и «Вместе». Девушка старалась об этом не думать: Разумовский был гениален, по-настоящему гениален, а люди такого склада ума зачастую остаются не приняты этим миром. В аэропорту, несмотря на ранний час рейса, было многолюдно. Пока Сережа проходил регистрацию, Марго терпеливо ждала около красной ленты ограничителя, наблюдая, как его скромный багаж медленно катится по черной полосе. До нужного самолета было еще два часа, которые они провели в кафе и зале ожидания. Молча. Говорить было не о чем. Сережа коротал досуг нехитрым программированием и постоянной проверкой серверов своей новорожденной сети. После того резкого ночного скачка работа сайта вновь вошла в мирное русло, приток новых посетителей не был большим, и Разумовский надеялся, что в Петербурге ему удастся запустить масштабную пиар-кампанию. Марго пила какую-то бурду из автомата с гордым названием «кофе» и с интересом следила за работой Сережи, изредка давая свои комментарии. А потом наступило время посадки, а в эту зону проход безбилетникам был закрыт: приходилось прощаться рядом. Расставаться было неприятно. Да что там — до отвращения тошно. Особенно без возможности считать дни до следующего свидания. Обнявшись с Марго на прощание, Разумовский в людском потоке двигался к дверям таможенного досмотра, как вдруг остановился и, аккуратно лавируя между людьми, вернулся, подошел к красной ленте ограничителя и, притянув к себе девушку, крепко обнял ее, прошептав на ухо какую-то милую чепуху. Несколько людей, которым он преградил путь, только нежно улыбнулись. Резко разорвав объятия, Сережа двинулся прочь, не позволяя себе оглянуться. Уже сидя в кресле и слушая мерное урчание двигателя и шелест шасси, готовящегося к взлету самолета, Разумовского вдруг охватила паника. Голос. Среди болтовни пассажиров, инструкций стюардес и комментариев пилота едва различимым шепотом на задворках сознания вдруг заговорил тот самый голос, который Сергей надеялся больше никогда не услышать. Голос шептал, умолял, смеялся и, наконец, завизжал как Банши, отчего Разумовский только глухо застонал и закрыл уши. Лица пассажиров и стюардесс, обративших на него свое внимание, растянулись и неестественно открыли рты, словно в немом крике. Они были похожи на манекенов или заклинивших роботов. Люди и нелюди одновременно. Кровь отхлынула от его лица, а руки онемели. Тело от ужаса сковал паралич. Разумовский с трудом поднял свой рюкзак и пулей рванул в уборную. Быстрее. Быстрее… Быстрее! Пока темные отвратительные щупальца, струящиеся по полу как туман не догнали его. Трясущимися руками Сережа высыпал на ладонь горсть белых таблеток. Пальцы не слушались его и промахивались мимо, когда он пытался схватить небольшую капсулу. Три. Ровно три таблетки. Он пытался убедить себя, что все это — плод его воображения, но паника была настолько сильной, что думать об этом было некогда. Пятнадцать минут. Он выпил таблетки и стал ждать, боясь открыть глаза. Рев двигателя самолёта казался таким оглушающе громким, словно это громадная железная птица не скользит в воздушных потоках, а несётся с огромной скоростью в саму преисподнюю. Разумовский сидит, прижавшись к стенке и обхватив себя руками, совсем как в детстве. Он жалобно стонет, попеременно зовёт то Олега, то Марго, и их образы, всплывающие в воспаленном сознании ненадолго, но помогают справиться с головной болью. Десять минут. К нему стучится стюардесса, встревоженно спрашивая, все ли у него в порядке. Внутренний голос, сотканный словно из мрака, хихикает как гиена и предлагает свернуть ей шею. Разумовский проблеял что-то невразумительное обеспокоенной бортпроводнице, и та ненадолго оставляет его. Постепенно тошнота и головокружение отступают, и Разумовский открывает глаза. Пространство уборной настолько микроскопическое, что эти стены начинают давить на него. Ему кажется, что они начинают двигаться и сжиматься. Пять минут. Пошатываясь, он встаёт на ноги, по-прежнему не решаясь взглянуть на себя в зеркало. Он знает, что ему не понравится то, что он там увидит. Вернее, кого. Одна минута. Разумовский чувствует, как таблетки начинают действовать. Он расслабляется. Ощущение того, что железные тиски сжимают голову, пропадает. И Сергей, наконец, решается взглянуть на себя в зеркало. На ровной поверхности отражается бледное лицо мужчины, со слипшимися от слез стрелочками бледно-рыжих ресниц и медными прядями волос, прилипших к высокому лбу. Уставшие, измождённые серо-голубые глаза обвели взглядом пространство и распахнулись в немом ужасе. За правым плечом Разумовского стояла мрачная тень древнего демона, его огненные волосы шевелились как змеи на голове Медузы Горгоны. Обезображеное оскалом лицо тьмы лишь отдаленно напоминает лицо самого Разумовского. Конечно же, они узнали друг друга. Птица обвила своей костлявой рукой-крылом шею Сергея и, склонившись к самому уху, мерзко прошептала. — Теперь мы с тобой никогда не расстанемся, мой старый друг.