Разрешите присосаться

Антон просыпается от того, что чувствует на себе взгляд. Он не спешит открывать глаза, потому что буквально двадцать восьмым чувством (которое развилось у него уже после обращения, судя по всему, специально для таких моментов) ощущает самую гнетущую атмосферу, которую только способен создать Арсений. А тот в своё время, если верить ему же самому, создавал атмосферу, в которой самой весёлой забавой считалось отрубить кому-то голову. А потом все на Ивана Грозного гонят — Антон уверен, что тот стал таким исключительно из-за жизни с Арсением. — Я знаю, что ты не спишь, — шипит это исчадие. — Почему ты до сих пор не поставил стирку? Пятая неделя пошла, чем ты занимаешься? Антон беззвучно стонет и приоткрывает один глаз. Арсений стоит над ним, сжимая в руке какую-то свою шёлковую рубашку, и смотрит на него так, что, будь Антон живым, он бы уже давно стал мёртвым. — Я забыл, — чистосердечно оправдывается Антон. Врать Арсению не имеет никакого смысла — этот зануда и сноб обязательно узнает. — Через десять минут собрание внизу, — цедит Арсений и буквально вылетает из Антоновой комнаты. Как ему удаётся быть изящным даже на такой скорости, Антон до сих пор не понимает. Антон стонет, вылезает из кровати, пытаясь вернуть эфемерное ощущение сна, что ему не удаётся уже долгое время, но он с упорством жука-навозника, катящего свой шарик, продолжает пытаться. Ему не хочется идти на собрание, потому что он прекрасно понимает, что там произойдёт. Но и игнорировать Арсения, конечно, себе дороже. Ну вот и какого хуя его даже после обращения в вампира заставляют убираться? * Шаст стал вампиром совсем недавно: около года назад. Это вообще тупорылейшая история, но других ни в его догробной, ни в его загробной жизни не происходило, так что чему удивляться? Если кратко, то Антон, будучи бухим вхлам, в разгар какой-то студенческой тусы решил выйти за сигаретами. В середине увлекательнейшего пути до ближайшего ларька его мочевой пузырь решил крайне недвусмысленно о себе напомнить, и Антон додумался, что лучшим решением будет нассать на прекрасный блестящий куст. Куст оказался мотоциклом, а его подошедший аккурат в это время хозяин вместе со своими, безусловно, весьма приятными друзьями был вынужден наблюдать за тем, как Антон занимался эвакуацией жидкости из своего организма прямо на мощный и красивый то ли «Харлей», то ли «БМВ». С одной стороны, ребята сами были виноваты: если оставляешь свой хромированный байк на улице, всегда существует вероятность, что на него может нассать Антон Шастун. С другой стороны — в их случае задней — байкер и его друзья уже почти догнали Антона, когда его пьяный мозжечок с видом знатока воронежского «Что? Где? Когда?» подсказал ему, что надо перебежать дорогу, и тогда он сможет оторваться. Оторваться ему удалось. Правда, от земной жизни, потому что именно тогда, когда он выбежал, из-за резкого поворота на него выехала чёрная машина. Дальнейшие события Антон не очень хорошо помнит, потому что так херово ему никогда раньше не было. Его крыло, ломало и выворачивало. А ещё ужасно болело всё тело и отдельно раскалывалась голова. Но в какой-то момент это прошло, и он обнаружил себя лежащим на кровати в просторной светлой комнате. Тело ощущалось легко, и даже все его части, судя по всему, были на месте, так что Антон пришёл к единственному верному выводу: он на небесах. В это мгновение в комнату бесшумно зашёл кто-то, и при одном взгляде на него Антонова уверенность в том, что он в раю, только окрепла (он быстро просчитал, что попал туда благодаря тому, что в восьмом классе перевёл бабушку через дорогу, всегда доедал корочки от пиццы и извинялся перед своим терьером, если случайно наступал ему на лапу или хвост). Вошедший однозначно был ангелом, потому что иначе объяснить его белую гладкую кожу, яркие голубые глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, изящные движения и элегантный наряд было невозможно. Антону в какой-то момент даже показалось, что от мужчины исходит свечение. А потом тот, оглядев Антона, мученически вздохнул и громко выдал: — Поз, Паша, этот придурок малолетний оклемался. — И всё Антоново очарование и волшебное представление рассыпалось мелкой крошкой (как когда печенье в кровати жрёшь, а потом спишь на вот этом вот). В ту же секунду в комнате появились ещё двое мужчин, и Антон сначала решил, что у него глюки. Ну или голубоглазый просто какой-то неправильный ангел, потому что люди не умеют так быстро перемещаться. А потом ему всё объяснили. В общем, оказалось, что эти трое — вампиры, Антон теперь тоже вампир, ближайшие десять лет они должны жить вместе, потому что по закону они несут за него ответственность, ну и, так как у них дедовщина, на Антоне теперь стирка, мытьё посуды, глажка и мытьё унитазов — «ты не переживай, мы в туалет не ходим, ЖКТ у нас атрофировался, но раз в полгода унитазы надо мыть, а то там же ржавчина, налёт, ну сам понимаешь». Как-то так. Но это сейчас Антон воспринимает это всё со смирением, достойным того котика с мема, ну или среднестатистического офисного сотрудника, каждый день приезжающего на работу к девяти. Тогда-то ему потребовалось несколько недель, чтобы смириться с действительностью. Главной проблемой, конечно, стало то, что ему теперь нельзя было ни борщ, ни пиццу, ни бургеры. Он пробовал — а потом два дня сидел на унитазе с тазиком, пока кто-то (он уверен, что Арсений) мерзко хихикал за дверью. Ещё отстойно было то, что вся его семья и его друзья считали его мёртвым, и ему нельзя было с ними видеться. Это было отстойно прям без шуток — Антон даже поплакал несколько дней. Потом сходил посмотреть на свою могилку (как Паша с Позом это устроили, он даже спрашивать не стал) и поплакал ещё. Обидно было, что все эти «Вот я умру, и они узнают! Они пожалеют!» воплотились именно тогда, когда было не надо. Ещё капец обидно было то, что он после обращения не превратился в красавца, как Эдвард Каллен. Антон несколько недель ходил и ждал, когда уже это произойдёт, и на него из зеркала будет смотреть чувак, у которого лицо идеально вписывается в золотое сечение. Но это, вопреки всем просмотренным частям «Сумерек», не происходило, и Антон постарался успокоить себя, что, кроме лица Эдварда Каллена, в золотое сечение идеально вписывается ещё и задница Джона Сноу, так что, может, это и не такое уж и достижение генетики. И вообще, может лицо у Антона и не изменилось, зато в теле наконец-то появились мышцы, немного раздалась спина, а ноги больше не были похожи на спички. Поз сказал, что так при обращении происходит у всех, и, хоть было нечестно, что расписным красавчиком Антон не стал, это было хоть что-то. Ну и ещё во всей этой вампирской теме хреново было то, что теперь надо было пить человеческую кровь. Хреново это было потому, что на вкус она отвратительна. Антон-то верил, что все вампиры обожают кровь, потому что она ебать какая вкусная, но выяснилось, что тут скорее работала аналогия с сельдереем: кто-то эту хуйню зелёную любит, а кто-то нет. Главный прикол был в том, что жизнь теперь у него была такая, что жрать можно было только сельдерей (то есть кровь). Её Позов приносил из больницы на всех. Он там работал врачом, светилой воронежской медицины — ещё бы, он за свои триста лет не только опыта набрался, но ещё и пользоваться современными аппаратами умел, что тоже играло в его пользу, а пропажу крови никто особо не замечал, и все были довольны. (Когда Антон, вдохновившись всё теми же «Сумерками» — какой всё-таки великий культурный пласт, — предложил пить кровь животных, на него все посмотрели так, будто бы он решил, что круто будет жрать тот самый сельдерей, только ещё и из помойки. Стало обидно — он, может быть, был гуманоидом, и людей жалел. Арсений с бесстрастным лицом поправил «гуманоида» на «гуманиста», и больше этот вопрос не поднимался.) Антону ещё в первый день объяснили, что убивать людей нельзя, потому что такой закон, но больше потому, что с трупами слишком много мороки. При этом можно, конечно, людей кусать и немножко отпивать из них: никто же обычно не ест по три килограмма мяса за один раз. Так и с кровью — зачем тебе выпивать целого человека? Так что кусать можно, отпивать можно, хоть и надо это делать незаметно, проверяя обстановку, чтобы не попасться на камеры или на глаза детям — как им потом объяснять, почему к их маме присосался какой-то непонятный дядя? Так же можно и семьи разрушить, в конце концов. В целом, желательно не пить людей в публичных местах, не пить людей на важных мероприятиях, не пить людей в лесу (в лесу обычно странные люди водятся), ну и не пить людей в общественных туалетах — там воняет. Именно из-за сложности питья людей практически все живущие сейчас вампиры, по словам Паши, перешли на донорскую кровь. К тому же это было и здоровее — никто же не хочет пить кровь с каким-нибудь гепатитом, чтобы потом изжога весь день мучала. Все эти тонкости Антон узнавал постепенно: несмотря на то, что его новая вампирская семья была довольно-таки большой, никто с ним особо не нянчился, что тоже было обидно. Тот же Паша, который как раз его и сбил, а потом обратил, мог бы хоть как-то позаботиться. На эту претензию, которую Антон не зассал и высказал спустя месяцев семь после своей смерти и обращения, Паша отмахнулся, что у него за семьсот лет моральный компас больше походил на моральную юлу, и он вообще-то сам не понимает, почему это ему стало так совестливо и жалко Антона, что он решил не бросать его на дороге, а притащить домой и обратить. И это при том, что тот же Арсений, а ещё Серёжа — четвёртый член Антоновой новоприобретённой семьи — были категорически против. Услышав это, Антон ещё месяц на них на всех обижался. Никто этого не заметил, правда, и тогда Антон осознал, что все они — реально моральные уроды, и лучше ему вообще от них уйти. Когда он попытался, он понял, что идти ему особо-то и некуда, да и людей пить придётся, что лениво, так что в итоге он остался. В конечном счёте, если смотреть объективно, отдалённо и прищурив один глаз, не такая уж и плохая была его новая семья. Хотя, конечно, абсолютно конченая. Самым старшим у них был Паша — ему было семьсот сорок два года, и он почти всех их и обратил. Паша преподавал философию в Воронежском Государственном университете, который лет сто назад он же и основал. Паша вообще любил хвастаться, что он основал почти все нормальные университеты России. Ещё он любил сетовать на то, что каждое поколение меняется всё сильнее, и ему каждые лет десять приходится заново адаптироваться, и только он привыкает к тому, что людей нельзя продавать, как уже оказывается, что нельзя критиковать коммунистическую партию, а потом ему приходится искать в Гугле такие слова, как «свайпнуть», «вайб» и «кринж». И это при том, что он, вообще-то, знает английский (а ещё примерно двадцать других иностранных языков) на уровне носителя. У Паши, единственного из них, была жена, но она последние десять лет жила где-то в Нью-Йорке. Когда Антон осторожно спросил, не поссорились ли они, Паша привычно легко и немного нравоучительно объяснил, что «поживи с наше вместе, поймёшь, что надо уметь друг от друга отдыхать». Ляйсан иногда присылала видео, и Паша ходил радостным гусём потом ещё несколько недель. Антон пока не понимал этого концепта, но думал, что им, наверное, действительно лучше известно, что хорошо для их брака. Кроме Паши был ещё Поз, то есть Дима, ставший вампиром примерно триста лет тому назад. Услышав это, Антон сразу же неосознанно напел романс Черепахи Тортилы, что Поз не слишком оценил, тяжело вздохнул, но всё-таки взял на себя шефство над Шастом. Именно он объяснил Антону практически всё, что сейчас тот знал о вампирах и вампирской жизни. Что-то подсказывало, правда, что делал он это не по доброте душевной, а потому что любил кого-то чему-то поучать, а тут представился такой прекрасный шанс — Антон же был белым листом. Но всё равно, какими бы ни были Димины мотивы, Антон был ему ужасно благодарен и даже почти не посмеивался, хотя поводов было предостаточно. Так, например, Дима до сих пор уже почти сто лет искренне болел за «Спартак», зачем-то носил очки, хотя зрение у него было идеальным (Антон подозревал, что это было нужно для того, чтобы казаться умнее), а ещё был сексистом, занудой и фэтшеймером (тут Антону Паша рассказал, что при жизни Поз был толстым, так что наверняка работала реверсивная психология, или как там такое называется). Ещё Дима был дедом — не инсайд и даже не аутсайд, а прям по-настоящему. Потому что понятие «дед» никак не связано ни с возрастом, ни с наличием внуков, «дед» — это состояние души, а Димина душа находилась в этом состоянии наверняка ещё с рождения. Антон был уверен, что когда Поз рождался, его первый плач можно было бы интерпретировать как жалобы на то, как всё-таки неудобно устроено появление на свет. Над этим, кстати, не чурался шутить Матвиенко — единственный из их семьи, кого обратил не Паша. Когда Антон спросил у Поза, почему же тогда Серёжа живёт с ними, тот с серьёзным ебалом заявил, что его просто прокляли жить с вампирами, потому что каждую ночь тот превращается в муравьеда, которого могут видеть только вампиры. Антон тогда чистосердечно купился и каждую ночь искал муравьеда по дому, потому что до этого он их видел только в зоопарке. Поз с Матвиенко угорали над ним несколько месяцев, пока Антон не столкнулся с Серёжей, когда тот пытался незаметно спиздить рубашку Арсения. Серёжа вообще был прикольным. Даже несмотря на внешнюю грубость и прикидывание тупым, именно в нём Антон ощущал наиболее родственный вайб: Матвиенко тоже искренне не понимал, на хуя вампирам надо мыть посуду, вытирать пыль и в принципе поддерживать порядок. Проблемой было то, что, раз это всё теперь было задачами Антона, Серёжа возражал только в моменты, когда Арсений с Пашей припахивали к уборке их всех. Антон, кстати, совсем не понял, почему это на него посмотрели, как на дурачка, когда он предложил не париться и заказывать клининг. Арсений тогда высокомерно поджал губы и процедил что-то в духе «вот когда сам зарабатывать начнёшь, тогда и поговорим». Это было дико несправедливо, потому что семья у них вообще-то была до жопы богатой — Серёжа с Пашей что-то там мутили с акциями, а у Арсения, насколько Антон понимал, до сих пор ещё золотое состояние времён Петра не закончилось. Дима тоже не жил на зарплату врача, надо сказать, и только вот Антон болтался говном в проруби и не мог заказать клининг. Потом, правда, Поз пояснил, что это сложно не из-за денег, а потому что, хоть их дом и выглядел как нормальный, в нём всё равно было слишком много вещей, из-за которых могли возникнуть проблемы: и с полицией, и с охотниками на вампиров, и с журналистами. Паша вон, например, до сих пор спал в гробу, что как бы было абсолютно необязательно, но он просто чтил традиции. Всякие свитки по магии и средства для проведения ритуалов тоже вряд ли бы добавили им престижа в глазах сотрудника или сотрудницы клининга, как и холодильник, полный крови в прозрачных упаковках. А при этом в комнате Арсения Антон вообще ни разу за год не был, так что было непонятно, что тот там хранил. Возможно, склад трупов девственниц, а, может, и огромный шкаф с его любимым шёлковыми рубашками и узкими штанами, швейную машинку и выкройки. Неизвестно, что, блин, хуже. За год, который Антон провёл в этом доме, кстати, никто из этих уебков ни разу не проводил никакие ритуалы: они только напиздели ему в первый месяц, что каждый из них сильнейший тёмный маг, способный и войну вызвать, и голод начать, так что именно поэтому у них в гостиной валялись какие-то свечи, коренья и кости, подозрительно напоминавшие человеческие. При этом, когда Арсений увидел жука, похожего на таракана, его чуть удар не хватил. Правда, возможно, это произошло из-за того, что таракан был признаком грязи, а не потому что Арсений боялся жуков. Ну и отдельно об Арсении, естественно. Именно он был самой занозистой занозой в заднице Антона. Таких снобов он в жизни не видел, и сомневался, что когда-то увидит. Арсению было около пятисот лет — он никогда не признавался в настоящем возрасте, что было тупо, и Антон подозревал, что с каждым годом граф Попов становился всё невыносимее и несноснее. Сейчас в Воронеже Арсений работал главным режиссёром Воронежского театра драмы, и тут они с Пашей были похожи, потому что как раз Арсений этот театр когда-то и основал. Антон подозревал, что именно любовь к драме вместе с почему-то неискореняемым временем дворянским воспитанием (хотя и тут были вопросы: если Попову было пятьсот лет, классическое дворянство он застал где-то во время кризиса среднего возраста, что, кстати, скорее всего, и было ответом) делали из Арсения Арсения. Бояться его Антон перестал спустя где-то только полгода, когда основной шок спал, и он понял, что арсеньевская манера поведения распространялась не исключительно на Антона, а в целом была отражением его отношения к жизни, точнее посмертию. До этого, после осознания собственной смерти и парочки недель постсмертной депрессии, Антон даже действительно исполнял все Арсовы указания и вручную стирал его тупорылые шёлковые рубашки. Потом, когда он понял, что всё это время его наёбывали и использовали как студентов-стажёров на любой преддипломной практике, он попытался Арсению об этом заявить, на что тот запричитал, что взяли дармоеда на свою голову. Антон таким пассажем впечатлён не был, так что Арсений решил изменить тактику и просто начал капать на мозги своим занудством похлеще Позова. Только, в отличие от Димы, у него это получалось намного лучше, потому что в ход шли ещё и организация нездоровой атмосферы осуждения, сарказм и ледяные взгляды. И это, в общем-то, тоже было ужасно обидно, потому что Антон знал, что Арсений может быть весёлым и смешным, даже в своих тупорылых рубашках, делающих его похожим на пирата больше, чем на вампира. По крайней мере, он точно, если не являлся идейным вдохновителем, то, как минимум, участвовал во всех приколах и розыгрышах, которые Антону устраивали за год. * Антон тяжело вздыхает, потягивается и за пару секунд перемещается вниз на кухню, где уже сидят закативший глаза Арсений, что-то читающий Паша и Дима, что-то строчащий в телефоне. Сразу после Антона появляется Серёжа и возмущённо спрашивает: — Кто-то видел мои хорошие трусы? Паша вскидывает голову, Дима не отрывается от телефона, Арсений поднимает бровь, а Антон не сдерживается и хрюкает. — Вопрос в том, почему у тебя есть трусы, которые ты не можешь охарактеризовать как «хорошие»? — бесстрастно тянет Арсений, и Антон снова хрюкает. — Да бля, это всё из-за него. — Серёжа тычет пальцем в Антона. — Если бы он выполнял свои обязанности… Антон ошарашенно вздыхает и открывает рот, чтобы возмутиться: ну охуеть, от Матвиенко он такого не ожидал! Но Арсений его опережает и подхватывает: — Именно об этом я хотел и поговорить! Вы все манкируете своими обязанностями, мне надоело, что мы живём в грязи, это уже просто невозможно! — У меня была аллергия на манку при жизни, — сообщает Антон и уже даже не съёживается под испепеляющим взглядом Арсения. Он недавно пришёл к выводу, что это забавно — притворяться совсем тупым, чтобы раздражать того. — Арсений Сергеевич, душа моя, ты не прав, — возражает Паша. — Антоша практически справляется со всем, да и нельзя это назвать грязью. — Он обводит рукой кухню, и все неосознанно смотрят на пол в углу, где, как назло, лежит комок пыли. Арсений хмыкает и поворачивается на Антона. Шаст извинительно пожимает плечами, и тут Арсений не выдерживает. Он вдруг мгновенно ощеривается, подлетает к Антону и начинает шипеть: — Ты считаешь, что это смешно? Смешно, что у нас в подвале бегают тараканы? Что у нас сквозь окна свет еле-еле проходит? Что у нас скоро пылевые клещи заведутся? Арсений преувеличивает настолько, что это и правда смешно — никаких ни клещей, ни тараканов у них не было, а окна были, ну возможно, немного мутнее, чем могли бы быть, мой их кто-то каждые полгода. В любом случае, от такого неприкрытого вранья Антон фыркает, чем, судя по всему, окончательно доводит Арсения. На такое даже Дима отрывается наконец от телефона. — Он и правда смеётся! — с шипения на высокий крик переходит Арсений, размахивая руками и быстро ходя по комнате. — Почему из-за тебя мы вынуждены жить, как в хлеву?! Я, потомок одной из древнейших и благороднейших семей России! Звезда императорских театров! Один из первых актёров кино мира! Заслуженный режиссёр! И из-за какого-то идиота я не могу чистую рубашку на работу надеть! Или выпить крови из моего хрустального бокала, а не пластикового стаканчика, который пришлось принести из автомата театра, потому что у нас вся посуда грязная! Или, блядь, ванну принять, потому что в ней уже налёт! — на этих словах он снова подлетает к Антону и совершенно бешеным взглядом смотрит на него сверху вниз, будто бы ожидая извинений за свои страдания. Если в середине возмущения, где-то на перечислении титулов, Антону всё ещё было смешно, то к концу он малёхонько подзаебался. — А какого хуя ты вообще всё это вешаешь на меня? — в ответ начинает орать он. — Почему вы все, — Антон обвиняюще обводит всех взглядом, а для наглядности ещё и пальцем тыкает, — решили, что я вам бесплатная сила? Тоже мне, блядь, вампиры, сами за собой убрать не могут, так меня впрягают! Я, может, вообще эту ванную и не принимаю, мне душа хватает, какого хера я должен убираться за всеми? У меня за год было три футболки, и ничего! Зато сколько я стирок поставил! Вы вообще охуели, господа! А ты в особенности! — Антон поворачивается на обалдевшего Арсения. — Сам своё шмотьё стирай, я тебе не прачка! И посуду за собой тоже сам мой! То, что ты граф Пидаракула, не освобождает тебя от домашних обязанностей! Вы вообще в курсе, что такое демократия, разделение труда? Я, блядь, больше не собираюсь это терпеть! Составляйте равноправный список дежурств по квартире, иначе, блядь, я пойду нажрусь борща и насру каждому под двери! Нашли мне, блядь, крайнего! Последние слова Антон орёт уже прямо Арсению в лицо, и тот кажется таким удивлённым и почему-то от этого уязвимым, что Антон сам немного теряется. Но он не может допустить, чтобы его гениальная, полная аргументов и логических доводов тирада потеряла смысл, так что он вылетает из комнаты, громко хлопая дверью. Не, ну они правда охуели — Антон им в домоправители не нанимался. Весь остаток дня он сидит у себя в комнате и сердито досматривает «Дневники вампира». В этом сериале нет ничего и никого, кто бы его не раздражал, но Антон очень хорош в бесполезных занятиях, поэтому упорно добивает этот бред. Ближе к полуночи, когда у него уже бурчит живот, и надо бы сходить за своей нормой крови, он слышит странный звук, и в то же мгновение ему под дверь просовывают конверт. Антон закатывает глаза, встаёт, поднимает его с пола и еле удерживается от того, чтобы не закатить глаза на сто восемьдесят градусов. Конверт сделан из плотной дорогой бумаги, на нём изящным прочерком выведено «Антону» и он запечатан. В 2к21 году конверт запечатан восковой печатью. Очень хочется этот конверт порвать, но Антон выше этого, так что просто распечатывает. Во вложенном письме не так много информации, написано оно тем же изящным почерком: Дорогой Антон, Мы сожалеем о своём поведении. Ты прав, мы действительно должны разделять домашние обязанности, а не сваливать их все на тебя (тем более, что ты всё равно ими пренебрегал). Отныне сферой твоей ответственности является только стирка. Остальное мы разделили. Просим прощения за злоупотребление твоей добротой.

Все

P.S. Раз за тобой стирка, будь добр, до завтра постирай мою белую атласную рубашку. Арсений Антон не может сдержать смешок. Может, правда не такие уж они и уебки, и просто нужно время? В конце концов, у них впереди ещё целая вечная жизнь. Может за это время даже с Арсением удастся ужиться?