Разрешите присосаться

Антон никогда не думал, что вампиры могут потеть. С другой стороны, не то чтобы до обращения он много думал о вампирах, конечно. Зато после Поз ему рассказал и о неуязвимости, и о скорости, почти превосходящей звук, и о регенерации. А вот о потных ладошках упомянуть забыл. Хотя, может, это чисто антоновская особенность? Он за полтора года так и не просёк, что у него за вампирская способность. Но это охуеть смешно будет, если вот у Паши, например, телекинез, у Серёжи силовое поле, Арсений вообще способен имитировать что угодно (иногда даже адекватность), а Антону досталось посмертное потоотделение. Хотя, опять же, даже это было бы лучше, чем Поз с его дермавидением. Ну точнее, если бы у Димы и правда было дерьмовидение, как Антону послышалось в первый раз. Ему тогда объясняли, что через несколько лет после обращения у вампиров обычно проявляется сверхспособность (потому что, очевидно, без неё они недостаточно крутые), и Дима похвастался, что именно дермавидение помогает ему определять, чем болен человек. Антон тогда покивал с умным видом, согласившись, а сам про себя подумал, что отстойнее суперспособности нельзя и придумать: видеть в человеке дерьмо, причём буквально, а не фигурально (даже это было бы полезнее), и по нему определять, болен ли он. Будто бы Дима не слышал про существование анализа кала. Когда, спустя пару месяцев, эта тема снова (иронично) всплыла, хихикала, как говорится, вся маршрутка — в их случае вся семья. Ну откуда Антон мог знать, что дермавидение это от слова «дерма» — кожа, а не от слова «дерьмо» — дерьмо? Поз потом ещё пару дней ходил и возмущённо выяснял, правда ли Антон всё это время считал, что он в людях видит какашки и гордится этим? В любом случае, сейчас Антон отбрасывает мысль, что его природа наградила именно потливостью, просто потому что это было бы слишком даже для него. Он списывает ощущение влажности на ладонях на самовнушение на почве волнения, но всё равно на всякий случай вытирает руки о штаны. Антон последний раз нервно вздыхает, собирается с духом и стучит Арсению в комнату. Будь он хоть чуточку внимательнее, сейчас бы ему не пришлось делать то, что он делает. А всё из-за произошедшей с неделю назад тупой случайности. * За полтора года жизни с вампирами Антон начал спокойнее воспринимать очень много вещей. Он, вообще-то, и раньше отличался крайней похуистичностью, но сейчас, как ему самому казалось, достиг дзена окончательно. Для него уже было нормой просыпаться от звуков джембе, потому что Серёжа решил вспомнить время, когда жил в Мали, или игнорировать взрывы, доносящиеся из кабинета Поза — тот там всё пытался изобрести то панацею, то рецепт пива, от которого вампиров бы не пучило. Даже к тому, что Арсений периодически возвращался домой среди ночи на лошади, Антон привык. (Лошадь жила у них в конюшне, и звали её Черничка. Самым забавным в этом всём было то, что в таких случаях на работу Арсений уезжал нормально, на машине, а обратно почему-то возвращался верхом.) В общем, любая странная, выходящая за рамки привычно-адекватного мира, вещь воспринималась Антоном уже как должное. Он бы совсем не удивился, если бы в какой-то день Паша заявил бы, что ему необходимо отпиздить палкой лопухи, растущие у них во дворе, после этого набрать пыли и смешать её с ласточкиной слюной, чтобы втереть это самому себе в глаз. Антон бы тогда просто подумал, что это обычная пятница. Как бы там ни было, события, повлёкшие нынешнее нервное Антоново состояние, происходили примерно в такой же атмосфере сюрреалистичности и небольшого налёта кончености — именно так можно было охарактеризовать любое среднестатистическое утро в их замечательном, находящемся рядом с Коминтерновским кладбищем, доме. Почти все они тогда были на нижнем этаже, в совмещённой с залом просторной кухне. Дима с Пашей играли в шахматы перед работой, Серёжа вязал очередную наволочку на подушку, и только Арсений носился по дому, потому что у него в тот день была какая-то дико важная премьера в театре. Антон меланхолично гладил арсеньевскую парадную рубашку, которая от непарадных отличалась особой белоснежностью шёлка, широкими рукавами с узкими манжетами и чем-то подозрительно напоминавшим жабо, но это Антон старательно игнорировал. Параллельно он слушал подкаст с разбором гоббсовского «Левиафана» — не то чтобы Антону дико хотелось просвещаться, но когда живёшь вместе со столетними вампирами, лучше всё-таки понимать, о чём они разговаривают, а то потом не разобрать: это они сейчас за ужином пришли к новой ветке социального конструктивизма в международном праве или просто обосрали Антона. В любом случае, уже около полугода Антон смотрел всякие тэд-токи, слушал умные подкасты и даже пробовал читать. В перерывах между всем этим он, конечно же, всё равно залипал на тупорылые подростковые сериалы, говня главных героев. А чем ему ещё надо было заниматься, если первые лет пять после обращения надо сидеть дома, чтобы о твоём существовании все забыли? Когда Антон спросил, почему они просто не могут уехать из Воронежа в какой-нибудь Саратов, ну или, может, на Бали, Паша просто ответил, что таковы правила, и новообращённый вампир за первые десять лет должен доказать Хранителям, что он достойно принимает посмертие и не собирается слетать с катушек, заявлять всем и каждому о своём существовании и выпивать своих врагов из человеческой жизни. Антон тогда обалдел — неужели были прецеденты, на что Паша только фыркнул, и, пожав плечами, заявил, что они вообще-то тоже не собирались задерживаться в Воронеже на целых десять лет, но теперь придётся. С другой стороны, ответственность за Антона несёт только сам Паша, так что остальные могут свалить в любой момент. Антон от этого преисполнился не то благодарности, не то обиды, не то вины. Чем-то он тогда точно преисполнился. А в то злополучное утро он преисполнялся новыми знаниями, периодически хмыкая от того, что придумал старина Гоббс, и максимально аккуратно проглаживая рубашку Арсения. Это, кстати, было нечестно — когда они разобрали домашние обязанности, ему вместе со стиркой глажка досталась по умолчанию, о чём он узнал, только когда ему об это ультимативно заявили. Серёжа вон вообще пол не подметал — он просто купил робота-пылесос и ржал над ним, когда тот опрокидывался. Вот так вот он исполнял свою часть. А Антону — стирать, вывешивать, так потом ещё и гладить! Заметив, что последние пару минут он размышлял о несправедливости собственной жизни, а не слушал о несправедливости общественной, Антон промотал подкаст назад. — Арсюша Сергеевич, ну право слово, зачем ты мельтешишь перед глазами? Это твоя которая премьера? Полуторатысячная? Двухтысячная? Ну зачем ты нервничаешь? — не отвлекаясь от шахматной доски, громко обратился к находящемуся где-то наверху Арсению Паша. В ту же секунду тот был на кухне. — Ты предлагаешь мне наплевательски относиться к своим зрителям? К своему делу? — возмущённо пропыхтел он. Поз хмыкнул. — Я предлагаю тебе не нервничать и не накручивать себя, ну в самом деле! — устало поднял голову на него Паша. — Снова спать перестал, вон у тебя какие круги под глазами, так в скором времени кто-то и догадается, что ты такое. — Ну что за бред? — отмахнулся Арсений. — По синякам под глазами? — Арс, Паша прав. Ты дёрганный какой-то в последнее время. Ну вот и зачем? Даже если что-то пойдёт не так, всегда же можешь свою имитацию включить, и все останутся в восторге, — подал голос с дивана Серёжа. — Я не хочу имитацией, я хочу искренностью, — запальчиво возразил Арсений, а потом вдруг как-то сдулся и устало облокотился о стол рядом с Пашей. — Вообще вы правы, — вздохнул он. — Последние пару месяцев как-то слишком странно всё. Сам себя не понимаю: что напускное, чтобы не пенять, не пеняться и в пенёк не превращаться, а что по-настоящему. Антону показалось, что он стал свидетелем чего-то слишком личного, чего-то, что для него не предназначалось. Ему вообще часто так казалось, когда эти четверо обсуждали какие-то истории из прошлого или говорили о чём-то, что Антон не понимал, будто его просто не было рядом с ними, словно они забывали о его существовании. Но в тот конкретный момент обида от подобного отношения почему-то ушла на задний план, и больше Антона поразило то, каким обычным и беззащитным показался Арсений. В этой обычности не было его наигранной — за полтора года Антон уже кое-что понимал — экспрессии, не было стремления произвести хоть какое-то, неважно какое, впечатление, не было волнения о том, каким он может показаться со стороны. На мгновение Антон действительно увидел в нём полумиллениумного уставшего и от себя, и от жизни вампира, и от этого почему-то стало так печально, что он попытался поскорее скинуть это ощущение, избавиться от него, как от тяжёлого и неудобного, надеваемого мамой в детстве полушубка. В этом стремлении Антон почему-то сосредоточился на том, какое красивое у Арсения лицо, когда он не морщится, не закатывает глаза и не делает вид, будто Антон его дико бесит. В памяти всплыли все те случаи, когда Арсений смеялся или просто улыбался, и в те минуты, казалось, освещал собой всё помещение. Успев уже залипнуть на этих воспоминаниях, Антон вдруг резко дёрнулся и насторожился — во дворе их дома (особняка, как говорил Арсений) что-то явно происходило. Судя по доносившимся звукам, что-то явно несанкционированное. В мгновение ока они все впятером оказались на задней веранде. Странные звуки доносились из конюшни, где они держали Черничку Арсения и Ветер Паши (тот тоже испытывал ностальгию по прежним конным временам). Как Антон мог судить по шуму, лошади совсем разошлись, били копытами и громко ржали. Арсений с Пашей метнулись в конюшню, а Дима с Серёжей быстро заняли места по бокам от входа в неё, один только Антон остался болтаться, не зная, куда себя приткнуть. Пару мгновений ничего не происходило, и когда он уже решил прикрывать окно, как настоящий шпион, из конюшни выбежало что-то маленькое и юркое. Антон в два счёта настиг беглеца и схватил на руки. Насколько он мог опираться на свои познания в биологии, беглец оказался бурым хорьком, умудрившимся за несколько секунд укусить Антона за палец. — Так это он устроил переполох? — разочарованно протянул Серёжа, подходя ближе. — Ну, судя по всему, — растерянно пробормотал Антон, стараясь удержать животное на руках, что было дико сложно, учитывая, как он изворачивался. В это время из конюшни вышли Паша с Арсением. — Так вот кто нарушитель, — смешливо удивился Паша, подходя ближе. — А мы-то уже подумали… Антон решил не уточнять, что именно они все подумали, потому что явно боевые стойки Серёжи с Позом и молниеносная реакция Паши с Арсением наталкивали на определённые, не слишком приятные мысли. — Чё случилось-то? — поинтересовался Дима, принимая у Антона из рук хорька для осмотра. — Скорее всего, он забежал в конюшни и залез в стойло к Черничке, по крайней мере, когда мы оказались внутри, выбежал он оттуда, — задумчиво объяснил Арсений. Хорёк взвизгнул. — С ним всё в порядке, обыкновенное животное, — заключил Дима, зачем-то передавая хорька обратно Антону. — А что, были какие-то другие варианты? — ошарашенно переспросил тот, разглядывая крайне недовольную мордочку. Все посмотрели на него немного с жалостью. — Да бля, я ж не знаю, какие там у вас могут бегать хорьки! — взорвался Антон. — Че вам западло, что ли, сказать «да, Антон, существуют магические хорьки» ну или заколдованные, я там что, ебу, что ли? — Не закипай, — фыркнул Паша. — Бывают и магические, и заколдованные животные. Хорьки в том числе, наверняка. Но бывают такие очень редко, поэтому мы и удивились. Все расслабленно двинулись обратно в дом, оставив Антона вместе с хорьком переваривать эту информацию. — Мне что-то с тобой делать надо? — обратился Антон к животному, на что хорёк лупоглазо моргнул. — Так, братан, если ты думаешь, что у нас для тебя есть еда… В этот момент из дома раздался истошный вопль: — ШАСТУН! РУБАШКА! — Бля-я-я-я… Судя по всему, Антон оставил включенный утюг на арсеньевской рубашке. * Когда стало понятно, что «лучшую» арсеньевскую рубашку не спасти, и утюг нанёс ей непоправимый ущерб, Арсений рвал и метал так, как никакой беременный лосось в период нереста не смог бы. В какой-то момент Антону даже реально страшно стало за свою жизнь. Паша с Позом и Серёжей вообще не помогали: только сидели и с интересом наблюдали за развитием событий. Спасло Антона исключительно то, что Арсений очень спешил. В конце концов, он надел обычный чёрный костюм с чёрной же рубашкой, и выглядел очень даже неплохо, но, когда Антон попытался ему это сказать, на него зашипели. Премьера прошла хорошо — Антон сидел на кухне, когда Арсений, приехав ночью, рассказывал об этом Паше, любовно расставляя порядка пятнадцати букетов по вазам, и в целом Антон считал, что инцидент с рубашкой был исчерпан. Но через два дня он понял, что Арсений с ним не разговаривал. Сначала Антон даже обрадовался — это означало, что никто не будет до него доёбываться по поводу и без. Но спустя ещё пару дней он вдруг осознал, что игнор от Арсения его раздражал даже больше самого Арсения. С Арсением всегда было весело собачиться — Антону доставляло удовольствие, и как тот сучился, и как саркастично придумывал доёбки. Антон всегда старался остроумно ответить, и иногда у него даже получалось. В такие моменты, он был уверен, Арсений тщательно прятал улыбку, и это было круто. Ещё пушечно было доводить Арсения до состояния, когда от негодования тот переставал себя контролировать, матерился и кричал — Антон умирал от смеха внутри, снаружи пытаясь всё-таки сохранить лицо. Забавно было, что это и Арсению приносило удовольствие — по тому, как он бесился, было понятно, что ему в кайф. Сейчас за эти дни Арсений оставил без внимания, и то, что Антон накапал кровью на общий диван в гостиной, и то, что Антон разбил вазу, опрокинув один из букетов Арсения, и даже то, что Антон теперь прикармливал того самого хорька, из-за которого всё началось, во дворе их «особняка». Когда спустя дней пять после происшествия Антон попробовал завести прямой разговор, Арсений сделал вид, что его не слышит, и скрылся, судя по звукам, у себя в комнате. — Ну охуеть теперь, — вслух возмутился Антон. — И чё мне теперь делать? — Извинись перед ним нормально, — меланхолично посоветовал Дима, сидящий на кухне и смотрящий с планшета какой-то матч. — Так я пробовал, ты же видишь, он меня не слушает, — пожаловался Антон. — Ты просто неправильно извиняешься, — раздался с дивана голос Серёжи, и Антон аж подскочил — он вообще был не в курсе, что Матвиенко всё это время находился с ними. — А как надо? — нахмурился Шаст. — Ну ты же знаешь Арса, он старомодный и больше всего ценит искусство, — не отрываясь от игры, пробормотал Дима. — И? — Антон всё ещё не понимал, к чему эти двое вели. — Тебе надо станцевать извинительный танец, — как маленькому, объяснил Серёжа. Антон заржал. — Извинительной что? Вы опять меня пытаетесь наебать? Поз устало покачал головой, а Серёжа махнул рукой. Антон подозрительно перевёл взгляд с одного на другого: он-то ждал, что эти двое начнут его переубеждать, и тогда он точно поймёт, что они прикалываются, но они будто бы забили, и вот это говорило о большем. Спустя минут пять тишины и обмозговывания Антон переспросил: — Че, ряльно надо станцевать? Вообще, это имело смысл: Арсений был как раз тем самым человеком — вампиром — который мог оценить танец в качестве извинений. Он же и букеты свои разбирал по языку цветов, иронизируя над профессиональной беспомощностью современных флористов, и в целом, когда там его обратили, может было так принято. Вдруг в кухне материализовался Паша. — Паш, — обратился к нему Антон, наблюдая за тем, как тот полез в холодильник за пакетом с кровью. — Эти двое заявляют, что мне надо станцевать, чтобы Арсений простил меня за рубашку. На Пашином лице не дрогнул ни единый мускул. — И чему ты удивляешься, Шастуночек? Знал бы ты, как Дмитрий Темурович отплясывал, когда своими экспериментами поджёг дом. Антон перевёл взгляд на Поза, но тот лишь пожал плечами. Всё это переставало быть смешным. — Да вы наёбываете, точно, — заявил он и вышел из кухни. Но спустя ещё два дня арсеньевского игнорирования его существования Антон всерьёз задумался. * Антон наконец-то собирается с духом и стучит в дверь, а потом, не дожидаясь ответа (мало ли что там у Арсения на уме, может он ещё и не запустит), заходит. В этой комнате за полтора года он впервые, поэтому первым делом осматривается. Ничего суперособенного: двуспальная кровать, даже без балдахина, огромный шкаф с книгами и не менее огромный шкаф наверняка с одеждой (и это при том, что у них есть отдельная гардеробная, большую часть которой занимают арсеньевские костюмы), фортепиано, большое окно. Всё в тёмных и винных оттенках. Никаких трупов или картин, написанных кровью. Даже никакой галереи масляных портретов Арсения, что дико странно. — Тебя не учили ждать ответа, прежде чем зайти? — ехидно интересуется Арсений. Он лежит на кровати и, судя по всему, что-то читает с ноутбука. Надо же — ему всё-таки сообщили, что в 2к21 существует интернет. Антон сдерживает смешок от арсеньевского вида: он уже почти привык к тому, что тот ходит в атласных халатах и смешных тапочках. — Ты мог бы не пустить, — признаётся Антон. — Я бы так и сделал, — соглашается Арсений. Он вопросительно смотрит, и Антон спохватывается. — Я пришёл извиниться, — объясняет он, но Арсений продолжает молчать, чем отнюдь не помогает, и Антон уже не уверен, что у того хорошее настроение, как Антону сперва показалось, когда тот вернулся домой, что-то фальшиво напевая — за пятьсот лет можно же было бы научиться петь? — Извиняйся, — окинув Антона взглядом с ног до головы, наконец разрешает Арсений. Антон сглатывает и еле удерживается от того, чтобы закатить глаза: вообще капец странно, что Арсений вызывает в нём одновременно и раздражение, и какое-то тупорылое желание угодить. Только из-за второго он вообще здесь и собирается сделать то, что собирается. Антон беспомощно оглядывается, не находит никакого места для того, чтобы пристроить колонку, которую всё это время держал подмышкой, вздыхает, кладёт её в угол. Чувствуя на себе недоумённый взгляд, он включает на телефоне музыку, а потом кладёт его к колонке на пол и становится в начальную стойку. Он ощущает себя совсем конченым идиотом, поэтому избегает смотреть на Арсения напрямую и начинает двигаться. Антон никогда не считал себя танцором: он даже на школьных дискотеках предпочитал болтаться где-то по углам в надежде, что какая-нибудь Катька из 9-Б вытащит его за руку в круг, и тогда он, будто бы нехотя, покажет парочку приёмчиков из тектоника, а потом останется танцевать с ней медляк. Сейчас Катька, которую надо было впечатлить, лежит на кровати и крайне заинтересованно за ним наблюдает, так что спрятаться от неё в угол вместе с колонкой не получится. Антон очень старается как можно более плавно двигать руками, и у него получается нечто вроде волны, что в целом наверняка выглядит сносно, поэтому он повторяет движение ещё два раза для закрепления результата. На четвёртый решая, что этим Арсения не впечатлить, Антон подключает ноги и начинает двигаться боком, приставными шагами в духе польки, старательно дёргая плечами. Когда он понимает, что место заканчивается, и сейчас из-за приставных шагов он уткнётся в стену, Антон наконец разворачивается и случайно сталкивается взглядом с Арсением. Тот за минуту танца успел поменять позу, и теперь сидит с очень заинтригованным видом, отодвинув ноутбук и в целом выглядит как человек, получающий удовольствие от происходящего. Это воодушевляет, и на середину комнаты Антон возвращается, изображая волну всем телом. В это мгновение ему в голову приходит, что извинительный танец наверняка включает какие-то движения, связанные с виной и повинной, поэтому он начинает ритмично кланяться Арсению, а после опускается на колени и буквально утыкается носом в пол. Антону слышится фырканье, но, когда он поднимает голову, Арсений сидит всё так же с впечатлённым серьёзным лицом. Кажется даже, что он придвинулся ближе к краю кровати, чтобы лучше видеть. Антон крутится на месте, дёргает руками, двигает тазом, стараясь попадать в такт песне, и внезапно ловит себя на мысли, что ему самому нравится. Никогда бы он не подумал, что ему будет доставлять удовольствие танцевать перед кем-то, да ещё и всерьёз. От этой мысли ему эфемерно опаляет щёки, и всё вдруг видится по-другому. Арсений, наблюдающий за ним с кровати, откинувшись на локти, следящий глазами за движениями, уже не кажется таким смешным в своём бордовом халате, и Антон, сглатывая, скользит взглядом по бледной коже бедра, виднеющейся из-за съехавшей ткани. Это какой-то сюр. Антон поднимает голову и ловит зачарованный взгляд Арсения, от чего точно чувствует жар уже не эфемерный. Он медленно подходит ближе, смотря в немигающие голубые глаза, и в это мгновение открывается дверь. Вся атмосфера разрушается громким искренним ржачем: в комнату буквально вваливаются Паша, Дима и Серёжа. — Он реально танцевал! — плачущим от смеха голоса завывает Серёжа. — Ой, бля, вы понимаете вообще… — ржёт Дима. Паша просто цепляется за стену, чтобы устоять — его от смеха аж шатает. Антон в шоке оборачивается на Арсения и видит, как усиленно тот прячет улыбку. Он чувствует, что стыд заполняет его с ног до головы, и ямочки на арсеньевских щеках никак не способствуют смягчению ситуации. Не говоря ни слова, Антон вылетает из комнаты и запирается в своей, игнорируя абсолютно бессовестные смешливые «Антоша, мы пошутили!» и «Шаст, не обижайся!». Из-за отличного слуха ему всё равно слышно, как эти упыри смеются, и Антон падает на кровать, накрывая голову подушкой. Так стыдно ему, наверное, давно не было. Параллельно на Антона накатывает обида, причём не на этих трёх придурков, а только на Арсения. Пиздец, ну как он только мог повестись на такой очевиднейший пранк? «Ну конечно, танец — единственный вид извинений, который Арсений принимает!» «А как там Дмитрий Темурович пританцовывал!» Сука! Антону самому становится смешно — ну реально, как можно было купиться на такое? Он вспоминает, как отплясывал, и не может сдержать мученический стон и улыбку: каким же дураком он, наверное, выглядел в глазах Арсения. А эти три жука же ещё и подслушивали. Господи, Антон такой еблан! Но и остальные не лучше. Семья вампиров-ебланов. В дверь раздаётся стук. — Входите, — садясь и стараясь звучать обиженно, чтобы не показывать, что он уже отошёл и ему тоже смешно (иначе же они никогда не прекратят), ворчит Антон. В комнату изящно заходит Арсений, и у Антона мелькает мысль, что он же вроде бы запирался. Арсений до сих пор улыбается и в целом выглядит очень довольным, поэтому Антон ещё более старательно показательно насупливается. — Ты забыл, — мягко говорит Арсений и показывает колонку и телефон у себя в руках. — Положи на тумбочку, — бурчит Антон. Арсений не двигается с места. — Я хотел сказать, что не знал, что они так пошутили. — Видно, что Арсений старается звучать искренне, но искрящийся тон всё равно сдаёт его с потрохами. — Ты когда начал танцевать, я охуел. — А было незаметно, — угрюмо возражает Антон. — Ну я же актёр! — Арсений разводит руками. Повисает тишина, в которой Антон обрабатывает тот факт, что Арсений сам пришёл к нему объясниться, хотя мог бы и не делать этого: в конце концов, это Антон тут самый конченый дурак и сам виноват, что повёлся. — Мне, кстати, понравилось, как ты танцевал, — замечает Арсений. — Не всё, конечно — с самого начала ты двигался так, что хотелось тебя пожалеть. Но потом было классно, особенно вот это вот. — Арсений описывает бёдрами восьмёрку, и Антон снова стонет от стыда и запускает в него подушкой. Арсений смеётся, молниеносно перекидывает телефон с колонкой в одну руку и ловит подушку другой, а потом кидает её обратно в Антона. — Видел бы ты себя, — всё-таки перестаёт сдерживаться и ярко хохочет Арсений. — Такое лицо сосредоточенное. А когда ты мне кланяться начал, я чуть второй раз не умер. Антон ржёт, закрывая лицо руками и падая на кровать. — В этом доме нельзя расслабляться. Постоянная бдительность, — жалуется он. Арсений фыркает, подходит ближе и протягивает колонку с телефоном. — Мне правда жаль, что я сжёг твою рубашку, — искренне выдаёт Антон и ловит ответную улыбку. Он думает, что за все полтора года Арсений столько не улыбался ему, сколько улыбнулся за сегодня. В момент, когда Антон забирает телефон, он касается арсеньевской ладони, и по нему вдруг проходит волна эмоций, которые явно принадлежат не ему. Ощущения странные, но приятные — его будто бы щекочет радость Арсения. Он чувствует ещё что-то, но дать этому определение трудно — Антона больше восхищает то, что наконец проявилась его вампирская способность.