Падение

Все началось так: переполненный ночной клуб в подвале дома 301 по Западной 46-й улице в Манхэттене. Очень много выпивки; одно знакомое лицо, десятки чужих. Многообещающая рок-группа, которую, кажется, знают все остальные; подстёгивающие ритмы свободно льются из динамика стереосистемы. Модели, полузабытые знаменитости и битники - все с именами, которые уже забыты, а может быть, и никогда не вспомнятся. Музыка попадает Бет в голову и гудит, гудит, гудит там. Или, наоборот, все началось так: осталось пять ночей в Нью-Йорке. Спор с... наставником или, может быть, тренером, если быть более точным? Несколько неудачных попыток передать желание, запутанное чувство тоски, которое возникло из-за любопытства и скуки одновременно. "Я скоро уезжаю, тебе не надоела эта квартира?" Скорее всего, все началось так: неохотно присутствующий, задумчивый чемпион по шахматам с утвердительно-осуждающим отношением к выпивке и травке. Почти пять недель в грязной холостяцкой берлоге, трезвый, как абсолютный судья.* Флирт с ухоженной светской львицей из арт-района, которая шепчет на ухо рыжеволосым игрокам, что ты выглядишь так, будто бы тебе не помешал отпуск, прежде чем отдать шахматную доску упомянутому шахматисту. Однако то, как это началось, далеко не так важно, как то, каким образом это происходит. Бет не чужда прострация: измерение, в котором человек останавливается, прежде чем отдать контроль всему святому – таблеткам, спиртному, чему угодно – и она отдыхает там сейчас, ужасно медля, переходя от активного к пассивному контролю над собственным телом. Это волнующе и имело место быть так давно, что она начинает осознавать, что скучала; Бет хочет увидеть старого друга и наверстать упущенное. Где-то за пределами ее тела слышится перешёптывание, которое постепенно увеличивается. Это не совсем неприятно, в основном потому, что не незнакомо. Молчаливые остановки между шептанием, часто сопровождаемые плохо скрытыми тычущими пальцами и взглядами: "Я думаю, она играет в шахматы; Я видел ее лицо в новостях; Горячая штучка, да?" - Они говорят о тебе, - шепчет ей на ухо фешенебельный художник, сидя рядом с ней. Этот парень – возможно, Джеймс? – левой рукой крепко обнимает ее за талию, а правой гладит вверх и вниз по обнаженной коже ее переплетённых ног, там, где они выглядывают из-под разреза юбки. Бет кажется практически без костей рядом с его мускулистой грудью. Её пальцы удобно расчесывают его волнистые волосы, загипнотизированные этим движением. Бет утомлённо думает, что ей, возможно, нравятся парни с красивыми волосами. "Я занята", - шепчет она в ответ. Спереди - хорошо знакомая фигура: длинная и стройная, в потертом кожаном плаще, с взъерошенными светлыми волосами. Она знает его взгляд так же хорошо, как и любой другой, но что-то... изменилось. Именно сегодня. Он рассеянно наблюдает, как группы моделей и начинающих актрис становятся меньше, больше, все время борясь за его внимание. Так везде, куда бы они ни пошли. - Расскажи мне об игре в шахматы, - просит художник, переводя ее на знакомую территорию, когда ее зрение расширяется и приобретает немного другое качество видения, побуждая к началу того, что, как она знает, будет гораздо большим опытом. Для нее он новый, но она не боится. Она умиротворена, снова уютно устроившись в объятиях любовника – не мужчины около неё, а гораздо более утешительных объятий алкоголя, который возьмет верх, возьмет контроль. - Что ты хочешь знать? - Ее голос мягок, как целлофановая пленка, прилипшая к блестящей новой упаковке; она непроницаема для звуков ночного клуба вокруг нее. Окружающий шум становится таким, как будто бы его записывают –он звучит немного искусственно, словно его воспроизводят из высококачественной стереосистемы, и если бы Бет захотела, то могла бы просто выключить его. Симпатичный мальчик-художник подвинулся под ней так, чтобы их взгляды встретились – "его глаза голубые", - слабо думает она. Бет не помнит, чтобы когда-нибудь так быстро обращала внимание на цвет глаз. Когда она начала это замечать? Бет Хармон - это творческая личность, так что когда она встречает кого-то нового - использует только безумное количество серого вещества, чтобы определить, в какой заранее построенный профиль он вписывается наиболее аккуратно. У него был свой профиль, когда она впервые встретила его. Перед ним не было никакой категории для самодовольного, красивого, играющего в шахматы маньяка. - Должно быть, это круто - быть в чем-то лучше всех. Когда они узнали, что ты вундеркинд? "Они?" - эхом отзывается Бет, но ее губы обесцвеченные и выцветшие, и она не может по-настоящему прочувствовать свои слова. Может быть, она не сказала этого вслух. Джим, Дилан или Джонатан смеётся. Ладно, значит, он её услышал. - Твои родители, я полагаю. Или, может быть, учитель? "Я сирота", - отвечает Бет. У нее есть очень странное ощущение – ее конечности как у Алисы в Стране чудес - одновременно слишком большие и слишком маленькие, а также как будто они каким-то образом находятся в постоянном движении. Если ее заявление и смущает художника – как и большинство других людей, – Хармон этого не замечает, слишком поглощенная наблюдением за тем, как ее руки перебирают его волосы. Теперь они пульсируют, извиваясь в ее пальцах, как множество флюоресцентных нитей, и Бет замирает. Его волосы шевелятся в ее руках, и она на мгновение просто наслаждается приятным зрелищем... пшеничных локонов, кружащихся, извивающихся. Это теплая, дружелюбная и живая - самая естественная вещь в мире. Её спутник откашливается и пытается сменить тактичность. "Это круто, что у тебя с твоим парнем такие открытые отношения", - говорит он, кивая головой в сторону. Светлые кудри. Может быть, все началось так: Бет не трезвая. Бенни здесь нет. - Как себя чувствуешь, дорогуша? Это ведь не первый раз, не так ли? Ощущение волос этого мужчины в ее руках становится неприятным в течение доли секунды. В нем та же искусственность, что и в душном шуме ночного клуба, и ей хочется слезть с его колен, но она не совсем осознаёт, как это сделать. Она не хочет больше позволять ему трахать себя; она чувствует себя оскорбленной при одной мысли о том, что этот незнакомый, почти безымянный мужчина пытается доставить ей удовольствие, но еще хуже представить себе обратное. Ноги у нее дрожат, руки ощущаются огромными и...пористыми? Она прищуривается, затем закрывает глаза и сразу же удивляется тому, как много движения происходит даже в темноте её век. "Бет." Ее зрение возвращается на звук, совершенно непрошеный. Карие глаза. - По-моему, твоя...э-э...партнерша по шахматам отключилась. Она уже давно не разговаривает. - Что она принимала, придурок? Что ты ей дал? Бет не может сфокусироваться. Она рада, что ее не пригласили присоединиться к разговору, потому что она никак не могла за ним угнаться. - Эй, успокойся, парень. Это просто кислота, довольно низкая доза. Она ведь гений, верно? Она справится. Ах, это она – гений! В этот момент Бет понимает, что теперь ее очередь что-то доказывать. Это шестое чувство, достигнутое столькими годами безмолвных шахматных партий, оттачивающее ее инстинкты обращать внимание и впитывать только самую важную информацию – и знать, когда пришло время играть. - Мне нормально. Видишь? - Бет подчеркивает свои слова, легко вскакивая на ноги – она думает – и поворачиваясь лицом к обоим мужчинам, различимым только теперь по цвету глаз – карим и голубым. Их выражения лиц выглядят многословными. "Я еще вернусь", - ей удается встать, прежде чем она поворачивается и движется совершенно в противоположном направлении. "Бет. Бет! Блять." Она сворачивает, шатаясь вокруг различных групп тусовщиков, столпившихся вместе, как пьяный гонщик. Бет начинает ходить кругами, не имея никакой конкретной цели, просто довольная движением. Может, она хочет потанцевать? В конце концов, это ночной клуб, а она еще не танцевала. Бет поворачивается на месте, узнавая песню – это из воспоминаний, в которых есть Альма, в которых она танцует, как телевизор на заднем плане – слегка неустойчиво на ногах от нескольких слишком больших напитков, но все еще изящно покачиваясь и напевая под мелодию.

Да, я помню, как мне трудно с ней расстаться было. Но лишь подойдёт, начнёт рыдать, И я верю в Мир, который столько раз дарила. А зачем? Я сам хотел бы знать.

Бет чувствует себя... уютно, внутри её объятий, когда она обхватывает себя руками и вальсирует, пользуясь отсутствием у нее исполнительной функции, и вместо этого просто наслаждается этим моментом, не имея ничего, кроме вкуса Гибсона во рту. Никаких надоедливых мыслей, только Бет и яркое воспоминание о матери, чтобы составить ей компанию. "Это все равно что смотреть на отражение", мечтательно думает она, – когда Бет поворачивается, то же самое делает и ее мать. Когда она улыбается – только самой себе, – она видит, как Альма сияет от гордости. И печаль. "Бет." Довольно непонятно, кто говорит – воспоминание матери, или, может быть, источник звука находится за пределами её головы? Шум слишком сильно искажен; помехи слишком громкие, чтобы расслышать, что они говорят. "Бет. Тебе не кажется, что пора уходить?" Ах, карие глаза. У ее матери были карие глаза. На самом деле у обеих родителей, так что вполне логично, что и у неё тоже. Большая и неуклюжая, она упала в бассейн больших карих глаз с большими черными зрачками девятнадцать лет назад и с тех пор пытается выкарабкаться оттуда. - Боже, Бет. Во что ты впуталась? В настоящем всё происходит так: он здесь, и он смотрит на нее, и она смотрит на него, и путь их взглядов создал бесконечную петлю обратной связи; парадокс, который говорит, что ты не можешь остаться с ним; ты не можешь быть одна, и он рушится внутрь тебя, как лента Мёбиуса.** Но Бет не физик, ради бога: она шахматистка, она гений, она одинока, и она здесь не для того, чтобы найти чертова кошку Шредингера*** – она пришла в ночной клуб, чтобы делать то, что делают люди в ночных клубах, поэтому она хватает его руки, кладет их на свое тело и шепчет "потанцуй со мной". Самое новое в этом опыте - отсутствие постоянства. Каждое мгновение, которое проходит, распадается на третичные временные линии, разливаясь вокруг нее в многоцветье, и довольно трудно сказать, какая из них самая честная, самая правдивая. Удивлённая нерешительность Бенни в ответ на ее просьбу распадается на множество реальностей, но это не имеет значения, потому что он здесь, и он прикасается к ней во всех из них. - Зачем ты это делаешь, Бет? Это, конечно, очень похоже на обвинение, но тон его голоса подразумевает что-то еще. Бенни звучит… меланхолично, больше всего на свете, но он близко – очень близко, и трудно сказать, какой Бенни говорит. Поэтому Бет говорит ему правду: она – две стороны одной медали, она - ошибка округления, она - созидание и разрушение одновременно. Именно здесь, окутанная теплом тела Бенни и густым жаром ночного клуба, Бет вдыхает жизнь в свои самые примитивные рассуждения. Теперь она видит гораздо яснее разницу между двумя и четырьмя измерениями: - Я беру столько, сколько даю. Она сказала это вслух, и это был целый период жизни с этим полу-пониманием, и Бет чувствуется… яснее. Довольнее, так или иначе, как будто она получила то, за чем пришла. - Давай подышим свежим воздухом, а? Бенни хватает ее за руку и тянет за собой, и Бет снова благодарна за возможность отпустить ее, позволить кому-то или чему-то взять контроль на некоторое время, чтобы она могла расслабиться на пассажирском сиденье. Ей кажется, что она идет по туннелю из тел, звуков и запахов, давящих на нее, и она почти замечает симпатичного мальчика, который пригласил её, наблюдающего с того же места, что и раньше. В его взгляде есть какая-то абстракция, что-то, что смутно напоминает ей о прошлых любовниках, и она обнаруживает, что ей это не особенно нравится. Она вздрагивает – может быть, точнее сказать, ныряет из своих мыслей обратно – от прикосновения к пояснице, направляющего ее. Она знает это прикосновение, эти руки; Бет и раньше позволяла немногим людям обращаться с ней подобным образом, но не так часто, как ему. Бет нравятся эти руки. "Я думаю, этот парень надеялся перепихнуться с тобой, - говорит Бенни где-то рядом с ее правым ухом. Она все еще под той кислотой, но она знает этот тон голоса – это тот же тон, которым он поздравлял ее, когда она находила ошибку в Ройбене Файне.**** Он... не ревнующий и не завидующий, точно нет. Он алчный. Желающий обладать. "Я знаю", - это все, что она может сказать. Бенни выводит ее наружу, и после нескольких мгновений Бет чувствует, как быстрота визуальных эффектов уменьшается, чему способствует свежий ночной воздух. У нее возникает стойкое ощущение, что она наблюдает за собой в третьем лице; чем дальше она отступает, тем яснее становится картина. Бенни щелчком открывает "Zippo", чтобы прикурить сигарету, уже зажатую между губ. Пламя прекрасно – она наблюдает, как оно танцует в короткой вспышке, которая длится гораздо дольше на ее сетчатке. Бенни делает длинную затяжку, затем выдыхает, и Бет внимательно наблюдает – загипнотизированная веянием дыма в воздухе над их головами. После паузы Бенни предлагает ей ту же самую зажженную сигарету. Она отказывается. - Знаешь, я никогда не пробовал психотропные вещества. Никогда не видел апелляции. Шахматисты, ну, мы все о контроле, верно? Просто мне кажется, что это будет... неприятно. Он наблюдает за ней, а она за ним. - Ты сегодня ужасно тихая, Бет. - Ты бы тоже испугался, если бы видел то, что вижу я. Бенни ухмыляется. Он делает еще одну затяжку. - Итак, ты чувствуешь, что получила опыт ночной жизни Нью-Йорка? Он наблюдает за ней. Она слишком под кайфом, чтобы играть в их обычную игру. Она всё равно решает попробовать. - Не уверена. Неужели в Нью-Йорке все всегда пьют кислоту? О, это было действительно очень хорошо! Она может сказать это по тому, как Бенни с силой выдыхает через нос, вызывая довольно значительный приступ кашля, когда он слишком быстро вдыхает и давится сигаретным дымом. Бет легонько похлопывает его по спине. - Итак. Ты часто сюда приходишь? Она не хотела, чтобы это прозвучало как попытка пикапа, но это так, и он ждет, когда она услышит это, прежде чем они обменяются улыбками. - Достаточно часто. Би-би-си Кинг играл несколько месяцев назад; это было довольно ловко. Бет согласно кивает, в то время как Бенни докуривает сигарету и тушит ее о стену здания, рядом с тем местом, где он прислонился. - А ты знаешь… когда ты приходишь сюда, у вас всегда столько же заинтересованных сторон? Бенни косится на нее без всякого смущения. - Неужели, Хармон? После твоих выходок с подделкой Аллена Гинзберга? Ещё одно доказательство того, что она пьяна: Бет вошла прямо в стену. Боже, это было глупо. Она занята тем, что наблюдает за проезжающими машинами; очень приятно видеть, как мимо проносятся стоп-сигналы, оставляя за собой красные пятна. Это напоминает ей рисование пальцами малышей. - Ты можешь просто… сказать честно, чего ты хочешь? Я не знаю как это сделать… Я не знаю, чего ты хочешь от меня, Бет Хармон. Бенни всегда говорит с другими с наклоном в своей позе: он стоит под углом в сорок пять градусов, что делает его взгляд частично недостижимым, если только вы не привлекаете его внимание, что делает его таким обаятельным для многих. Теперь, однако, он повернулся лицом к Бет, и она полностью его заметила. Это как если бы прожекторы светили прямо в глаза, и Бет, честное слово, вздрагивает, потому что она под кислотой, а его взгляд слишком яркий. Он наблюдает за ней, а она за ним. Она закрывает глаза. -Бенни. Хриплое дыхание. - Да, Бет? Пауза, пока Бет наблюдает за невзрачными, кружащимися в темноте фракталами. - Пойдем играть в шахматы.