После взрыва

Между нами только искры. Искры из глаз. «Дайте танк»

Сложнее всего оказалось попасть ключом в замочную скважину. Пальцы на правой меня почти не слушались, левой и в темноте — не получалось. Включить смартфон я не догадался, в висках по-прежнему били колокола, мозг не работал. Звонить и будить Кисаме не хотелось. Никогда бы не подумал, что такое простое действие, как открыть дверь в квартиру, может вызвать столько усилий, напряжения и отчаяния. В общем, с сотой попытки, наверное, мне удалось. Я кое-как перевалился через порог, прикрыл за собой дверь и тут же привалился к ней спиной. Зацепил носком пятку левой кроссовки, стянул, откинул в сторону. Собрался было проделать то же самое с правой, но тут по глазам ударил болезненно яркий свет. Я невольно зажмурился. А когда открыл глаза, увидел перепуганное лицо Кисаме. Он стоял в паре метров от меня — рука застыла на выключателе. Я что, совсем херово выгляжу? — Привет, — я с трудом разлепил пересохшие губы. — Итачи, что за хуйня? — шёпотом спросил он. Шёпотом! — Просто драка. На улице. Я в норме. Я сделал шаг от двери, чтобы продемонстрировать свою «норму», потерял равновесие и полетел ему под ноги. Чуть не впечатался лбом в его домашние тапочки. Но он успел меня подхватить, сгрёб в охапку и на руках потащил в комнату. — Поставь меня, — запротестовал я. Но он буркнул в ответ «Заткнись», ногой распахнул дверь и аккуратно уложил меня на кровать поверх покрывала. Сел на край. Стянул кроссовку с правой ноги, отшвырнул в сторону. — С кем ты подрался? Кто не в курсе, что ты с Пейном? Кому тут, блять, жить надоело? Я поморщился. — Не тут. На западе. И я не знаю, с кем. Просто толпа отморозков. — На западе? — он поперхнулся. — И ты в таком виде ехал в метро? Я кивнул. Врать было сложно. Открывать рот было сложно. Хотелось просто закрыть глаза и вырубиться. — Я сейчас аптечку поищу… — начал было он. Я взвыл. — Нет! Просто оставь меня. Выйди. Не трогай ничего. — Но… — он был белый как мел. Как будто в предобморочном состоянии. Невыносимо было его таким видеть. — Просто уйди, блять, — простонал я. — Пожалуйста. Уйди до утра хотя бы. Он встал. Развернулся. И быстро вышел. Я выдохнул. Почувствовал, как слипаются веки. Понял, как много сил потратил на то, чтобы держать их открытыми, пока мы говорили. Как много потратил сил на то, чтобы просто произносить слова. Видел бы меня Дэй… Вспомнил его бешенный взгляд, когда он вернулся за стойку. И это его «кто тебя?». Захотелось расхохотаться. Но на смех меня уже не хватило. Сасори сказал, что он ненормальный, Дэй. Что он сыплет вопросами, а потом посылает. Насчёт первого он был прав. Дэй не то что сыпал вопросами, меня он ими расстреливал. В упор, короткими и длинными очередями. Но самым странным было то, что я на них отвечал. На все его дурацкие вопросы. Так, словно он имел право спрашивать, а я обязан был ответить. Словно так и надо было. Откуда это? Почему всё, что он говорил, имело для меня какое-то особое значение? Каждое его слово… Будто я был виноват перед ним в чём-то. В чём-то, кроме разбитого смартфона. Будто я по нему скучал… Тысячу лет скучал. Мне хотелось подумать об этом ещё, но я уже не владел собой. Ни телом, ни сознанием. Я стремительно проваливался в темноту. Падал, и падал, и падал, пока не ударился спиной о землю, пока не почувствовал, как чьи-то пальцы сжимают мне горло. Пейн? Нет. Кисаме. Его пальцы на моей шее. Почему все хотят меня придушить сегодня? Я дёрнулся, пытаясь освободиться, и тут земля качнулась под нами. Качнулась, встала на дыбы и сама отшвырнула нас друг от друга. Где-то вдалеке прогремел взрыв, потом ещё один. Кисаме стоял на коленях, покачивался, что-то кричал и показывал пальцем на запад. Я обернулся. Там, куда он показывал, в прозрачном синем небе оранжевыми и красными всполохами расцветал огромный ядерный гриб. Я вспомнил, что уже видел что-то подобное. В тот день, когда Сасори показывал мне рисунки в своём скетчбуке. На одной из страниц — Дэй. Дэй… Как это, блять, связано? Земля снова прогнулась подо мной, снова швырнула меня в воздух и снова притянула к себе. На этот раз я ударился затылком, заорал от боли и открыл глаза. Я лежал в своей кровати, раздетый, под одеялом — Кисаме постарался? — и растерянно моргал. Я что, спал? Сколько я спал? Мне показалось — мгновение, но через опущенные жалюзи в комнату пробивался слабый утренний свет. По подоконнику стучали капли. За окном шёл дождь. В Ньютаун пришла осень. Я спал всю ночь и, кажется, впервые в жизни видел сон. Вот это был сон? Но… Я мог поклясться, что сном это не было. Чем угодно, но только не сном. Чем? Я пошевелился и застонал. Плечи свело от боли, голова закружилась. Меня чуть не вывернуло наизнанку, настолько пронзительными и острыми были ощущения. Я открыл рот и вдохнул. Лёгкие рвануло. Из глаз брызнули слёзы. Какого хера? Как теперь жить вообще? — Нет. Ты же его не видел! Нет, я не могу! Я, блять, не могу! — донёсся до меня голос Кисаме. — Я всю ночь под дверью просидел. Да что ты орёшь на меня? Ты знаешь, что меня при виде крови вышибает! Да хоть мама родная! Хоть кто! Я сам сдохну! — Кисаме, — позвал я. — Кисаме. Он не услышал. Он продолжал говорить. — Я знаю, что тряпка. И что? В общем, я тебя жду. Нет. Ни хуя у нас нет… свои бери. — Кисаме! — я собрался с силами и заорал. Так громко, как мог. — Кажется, проснулся, — наконец-то он услышал меня. — Короче, быстрей давай. Быстрее, блять! Приоткрыл дверь и заглянул в комнату. — Итачи… — поморщился. — Ты как? Я сверлил его взглядом. — Ты с кем сейчас разговаривал? Он виновато улыбнулся. — Ну… тебе же нужна помощь. — С кем? — кровь отливала от щёк. Я чувствовал, как она сворачивается в венах. — Да не бойся ты. Он не предъявит тебе ничего… за вчерашнее… Наоборот. — Кто — он? — спросил я, хотя ответ мне был не нужен. Я его уже знал. — Ты мог у меня спросить, хочу ли я его видеть? — Да брось, — Кисаме потёр лоб ладонью. — Ты же не хочешь от нас уходить. К тому же со взломом всё решилось. Они нас разблокировали. Сами. Ничего не попросив взамен. Он на тебя не злится, клянусь. Наоборот. Он волнуется. Ещё бы, я закусил губу. Ещё бы он не волновался… — Кисаме, позвони ему, — я не просил, я умолял. — Скажи, чтобы не приезжал. Скажи, что я не хочу. Что я в порядке. Что буду на работе завтра. Что справлюсь сам. — Нет, — Кисаме упрямо сжал губы. — Пейн знает, что делать с людьми в таком состоянии. Он единственный, кто сейчас может помочь. Он и не таких вытаскивал. Похлеще. — Он что — бог? — заорал я, чувствуя, как меня до краёв заливает гневом и отчаянием. — Скажи ещё — мёртвых из могил поднимает! Кисаме покачал головой. — Из могил — не знаю. Но из придорожной канавы мёртвого поднять может. И поставить на ноги. Я закрыл глаза. Бесполезно. Мои друзья — фанатики. Они создали себе идола и порвут любого, кто усомнится в его непогрешимости. Они в него верят. Слепо, как дети. Как я верил до вчерашнего вечера. — Закрой дверь, Кисаме. Тебя я тоже не хочу видеть. Он улыбнулся. — Ты становишься невыносимым, когда тебе больно, — и аккуратно прикрыл дверь. Я обречённо уставился в прикрытое жалюзи окно. Выброситься что ли? Хорошо бы. Только сначала надо до подоконника доползти. А я не доползу. Последние силы потратил, когда искал ключом замочную скважину. Надо было записать телефон Дэя. Мог бы ему сейчас позвонить. Зачем? Да просто. Сказал бы, что он прав. Что всё, что с ним происходит, меня касается. И ещё — что я не Сасори. Только это. А потом можно было бы и доползти. До подоконника. Я закрыл глаза и снова провалился в темноту. На этот раз без снов. Проснулся от приглушённых голосов за дверью. — Да понял я, понял, — это Кисаме. — Мы сами всё сделаем. Оставайся тут… сколько надо. — Нет! Кисаме! — я попытался сесть. Дверь приоткрылась. Кисаме проскользнул в комнату, склонился надо мной. Приподнял за плечи, подтолкнул под спину подушку. Следом вошёл Пейн. Окинул меня быстрым взглядом, отвёл глаза, скинул с плеча рюкзак. — Кисаме, — голос предательски задрожал. — Останься. — В офисе дел до фига, — он криво улыбнулся. — И потом, когда здесь Пейн, от меня всё равно никакой пользы. — Нет! Не уходи! Я вцепился в его запястье. — Кисаме, съебись уже! — рявкнул Пейн. — Ты. Сам. Съебись! — выдохнул я, продолжая сжимать запястье Кисаме. Он осторожно потянул руку. Я разжал пальцы. — Всё будет хорошо, Итачи, — вскользь погладил меня по голове и вышел, не оборачиваясь. Пейн опустился на корточки, расстегнул рюкзак, начал выкладывать на пол какие-то пакеты. Входная дверь хлопнула. — И что это за истерика, блять? — спросил резко, поднимая на меня глаза. Я выдержал его тяжёлый взгляд. — Не хочу тебя видеть. — Знаю. Вытащил из пакета серебристый сферический флакон. Подержал на раскрытой ладони. Сдвинул одеяло и сел на край кровати. — Вот это, — показал мне. — Один из новейших препаратов НАНО. В составе мази активные частицы. Они восстанавливают органы и ткани изнутри. Я усмехнулся. — Да тебе фармацевтом надо работать. Впаривать хуйню людям. — Просто перевернись на живот. — Счас! — я притянул одеяло к подбородку. — Только попробуй ко мне прикоснуться. — Перевернись. Я не хочу применять силу. — Да ладно! — я прыснул. Смеяться было больно. Но не смеяться ещё больнее. — С чего бы? Случилось что? Не выспался, может? Спал вообще? — Спал. Ты, кстати, тоже. Я поморщился. Надо было соврать вчера, когда он спросил, останусь ли я «после всего». Надо было сказать, что ноги моей больше не будет в его шараге. Вряд ли бы он уснул тогда, сука. Я сжал зубы и попытался перевернуться, тело привычно отозвалось болью. Он подхватил меня, поправил подушку. Осторожно сдвинул со спины одеяло. — Блять… Я приподнял голову. — Что? Возбуждает? — Нет, — он нахмурился. — Меня возбуждает, когда ты в порядке. Когда ты целый. Без ссадин и синяков. — Ааа, — насмешливо протянул я. — Спасибо, что сказал. Буду, пожалуй, пореже об стены херачиться, с лестниц падать, под машины бросаться… — Заткнись! — он нажал на какую-то невидимую кнопку на корпусе флакона, часть сферы медленно отошла в сторону. Я закрыл глаза. Точными, ровными движениями он начал втирать холодную мазь в левое плечо. Кожу покалывало. Спустился к лопатке. Прижал ладонью поясницу. Я лежал зажмурившись, морщась от боли и вслушиваясь в его движения. Кажется, я ещё никогда в жизни не был так внимателен к тому, как меня касаются. Он закончил с левой стороной, снова окунул пальцы в раскрытый флакон, опустил руку на правое плечо. Сначала всё также, ровно и чётко. Несколько выверенных движений, и вдруг — лёгкое совсем касание, длинное, подушечкой указательного вдоль лопатки. — Пейн! — я заорал, вскинул голову. — Какого хера ты делаешь? Он толкнул меня лицом в подушку. — Не дёргайся, блять. Я просто отвлёкся. Мысли. — О чём, интересно? — я снова приподнял голову, смерил его взглядом. Отвлёкся он. — Парни пропадают. Несколько человек уже. Все — под моей защитой. — Нуу, — протянул я, — не удивительно, с такой-то защитой. — Итачи, блять! Я серьёзно! Я вздрогнул. Он на самом деле был серьёзен. Серьёзнее некуда. — Помнишь Леви? — Из убежища? — Ага. Та ещё скользкая тварь, конечно, но человек полезный. В общем, он хату снимал, с парнем. Его сосед тоже был в организации. Пропал вчера утром. Леви нашел его рюкзак в пятнах крови, в сквере, в пяти шагах от дома. — Кто именно пропадает? — я сосредоточился. Хорошо, что он завел этот разговор, так я почти не думал о том, что он со мной делает. Где и как меня трогает. Так я думал о том, с чем мы столкнулись. — Только хакеры. Только те, кто как-то с нами связан. Больше никто. — На нас охотятся? — Не знаю. Но похоже на то. — И что ты будешь делать? — Думаю, скоро меня вызовут на совет. Перевернись. Я лёг на спину. Получилось почти легко. Он наклонился, подхватил с пола один из пакетов, вытащил из него тонкую влажную салфетку. Осторожно приложил к моему подбородку. Провёл по щеке. — Просто засохшая кровь. Всё ещё. Здесь. И здесь, — другой салфеткой коснулся моего виска. Достал какой-то новый флакон. Чем-то намазал. Заклеил пластырем. Я лежал и думал о том, что он сказал. Вряд ли на нас охотились хакеры с Побережья. Это был бы самый простой и понятный вариант. Но нет. Я чувствовал, что они тут ни при чём. Его пальцы коснулись моих губ. Мягко. Аккуратно. Почти нежно. Но там, где он прокусил вчера, кожу защипало. Я поднял глаза. Наши взгляды скрестились. — Ты думал когда-нибудь, до вчерашнего, — он не убрал пальцы, наоборот, слегка надавил на нижнюю губу. — О нас с тобой? О том, что мы могли бы… — Нет, — я повернул голову на бок, освобождаясь от его руки. — Никогда. — Ты можешь подумать сейчас. — Я вчера сказал, куда тебе идти, Пейн, — устало отозвался я. Он вздохнул. — Мне бы хотелось попросить прощения. Сказать, что я больше никогда не подниму на тебя руку. — Я бы не поверил. — Ну да, — он усмехнулся. — Я буду херачить тебя просто потому, что ты не со мной. Но я могу пообещать не доводить до этого, — он неопределённо махнул надо мной рукой. Я покачал головой. — Тебе придётся — доводить. Потому что я буду сопротивляться. И просить меня вырубить. Как вчера. Бесчувственное тело ты ведь трахать не будешь. Не будешь ведь? Противно тебе? Он вздрогнул и зажал мне рот ладонью. — Хватит, Итачи! Я всё понимаю, но это, блять, слишком! Я вцепился в его руку зубами, рванул головой влево. Он отдёрнул ладонь. — А то, что ты сделал вчера — не слишком? — заорал, приподнимаясь. — Тебя, блять, слова задевают? Тебе от слов больно? Ранимый, блять! Ты! Прокусил! Мне! Губу! Ты хотел меня трахнуть! Ты джинсы мне порвал! Ты их с меня стаскивал! Да, ты! Он побледнел и, кажется, перестал дышать. Но я не унимался. — И ты только что сказал, что сделаешь это снова! Что снова попытаешься! Ты! Сам! Сказал! Я сжал кулак и ударил его в грудь. Правой. Боль выстрелила в вывихнутое плечо. Я согнулся, схватился за кисть и застонал. — Нихуя, нихуя твои НАНО-мази не помогают, Пейн. Из глаз потекли слёзы. Как он меня достал. Боги, как он достал! Уберите его от меня. Или меня от него. Уберите кого-нибудь из нас. Да хоть убейте нахуй! Он положил руки мне на плечи и мягко прижал к подушке. Снова порылся в рюкзаке. Достал упаковку таблеток. Вскрыл. Протянул овальную синюю капсулу. — Это обезболивающее. Пока тело восстанавливается. Открутил крышку бутылки с водой. Приподнял меня, поддерживая за спину. Я проглотил таблетку. Взял бутылку. Сделал несколько глотков, не удержался и с размаху плеснул остатки ему в лицо. Он не шелохнулся. Просто сузил глаза. Слизнул капли с верхней губы. — Я не хочу, но, кажется, всё-таки тебе врежу. — Валяй, — я равнодушно кивнул. — Если после этого ты уберёшься отсюда, я сам подставлю лицо. Куда бить будешь? Как тебе больше нравится? — Никак. Он сполз с кровати и сел на пол. Облокотился о край. Накрыл мою правую руку горячими пальцами, притянул к себе, развернул ладонью вверх и приник губами к запястью. Нет, блять! Я хотел оттолкнуть его, но не смог пошевелиться, перед глазами поплыли круги. — Что за хуйню ты мне дал? — с трудом разлепил рот. Не отрываясь от моего запястья, он поднял глаза. — Я же сказал, обезболивающее. — Нет, не правда… — я попытался поднять голову. — Тише, Итачи, — он положил ладонь мне на лоб. — Ты сейчас заснёшь. У меня всего две минуты. Погладил по щеке, запустил пальцы в волосы, пару раз пропустил сквозь них длинные пряди, слегка сжал затылок. Отрубаясь, я чувствовал, как его язык скользит между моих губ, и сжимал зубы. *** Я проснулся в вечернем полумраке. В приоткрытую дверь из коридора пробивался свет. Пейна в комнате не было. Его рюкзака тоже. Я осторожно пошевелил рукой. Сел. Тело ещё болело. Но это была другая боль — тягучая, глухая, как будто отступающая. Во всяком случае, шевелиться я мог. И даже встать мог. И идти по коридору, не держась за стены. До самой кухни. В проёме двери я остановился и привалился плечом к косяку. Кисаме сидел за столом, в воздухе висел горьковатый запах кофе. На столе стоял поднос с пиццей. Увидев меня, он вскочил. — Итачи! — Нормальный у тебя тут ужин, — я вдруг понял, что дико хочу есть. — Это Пейн заказал. Сказал, что ты будешь голодным, когда проснёшься. Я поморщился. Опять Пейн. Сел за стол. — Где он? — Уехал. Когда я пришёл, спал в твоей комнате. На полу. Я его разбудил. Он заказал пиццу и уехал. Сказал, чтобы я тебя не трогал. Что ты проснёшься сам. Сварить тебе кофе? Или чай? — Кофе, — я взял кусок пиццы. Вдохнул густой аромат сыра. Надкусил. Кисаме стоял у плиты и через плечо бросал на меня тревожные взгляды. — Расскажи мне о нём, — попросил я. — О Пейне. Что он для тебя сделал? Чем ты ему обязан? Кисаме недовольно повёл плечом. — Я уже рассказал. Утром. Он вытащил меня из канавы с переломанными руками и ногами, с изрезанным на лоскуты лицом. И выхаживал потом полгода. Просто так. — Ты же не мёртвый там был, в канаве? — зачем-то уточнил я. Вспомнил, как орал: «Он что — бог?». — Нет. Но и не живой точно. — И теперь ты думаешь, что он — лучший из людей? Кисаме хмыкнул. — Ты дебил, что ли? Я слишком хорошо знаю Пейна, чтобы так думать. Я знаю, какой мразью он может быть. Я видел, как он людей убивал. Я в отключке валялся от того, что он творил. Меня потом откачивали толпой. — Ну и откуда тогда такая преданность ему? Кисаме поставил передо мной чашку. Сел напротив. — Это взаимная преданность, Итачи. Мы преданы ему так, как он предан нам. Равноценно. Понимаешь? — Нет, — я покачал головой. — Ну, смотри… Если что-то случится с одним из нас, он сделает всё, что потребуется. И даже больше. — Героически за вас умрёт? — усмехнулся я, делая ударение на слове «вас», словно пытаясь отделить себя от этого их совместного пейнопомешательства. Кисаме и глазом не моргнул. — Не вас, а нас. Потому что ты тоже с нами. Ты тоже один из людей Пейна, — и не давая мне возразить, продолжил: — Насчёт умрёт, это вряд ли. Но всё остальное сделает. Впрочем, и умереть, наверное, может. Он же не бессмертный. — А как же парни, которые пропадают? Которые типа под его защитой? За них он тоже умрёт? — Нет. За них не умрёт точно, — Кисаме расхохотался. — Быть под его защитой и быть его человеком — разные вещи. — Я ему ничем не обязан, — резко сказал я. — Он не вытаскивал меня ни из канав, ни из сект, как Хидана. Он для меня ничего не сделал. Я просто с ним работаю. Кисаме ухмыльнулся. — Я понятия не имею, что вас связывает, Итачи. И, если честно, знать не хочу. Но если бы ничего не было, ты бы с ним, как ты говоришь, не работал. Максимум пользовался бы его разрешением заниматься мелким хакингом. И всё. Понимаешь? Я вдруг вспомнил нашу первую общую пьянку. Моя голова на коленях Пейна. Я смотрю на него снизу вверх. По его щекам течёт виски из бутылки Хидана, Конан и Сасори ловят горькие капли губами. Целуют его с двух сторон. — Он спал с вами? Со всеми? Кисаме вытаращил глаза. — Тебе точно мозги отшибли вчера. Нет, конечно. Он спал только с Конан. Блять! — он краснеет и хватается за голову. — Откуда вообще такие мысли? Что с тобой? Я чувствую, что и сам начинаю краснеть. — Не знаю. Какие-то вы слишком цельные иногда. Как будто… — Не вы! — перебил он. — Мы! Мы, Итачи. Я потерял мысль. — Хуй с тобой, мы. Мы! Что будет, если он предаст нас? Кисаме приподнял бровь. — Это как? — Как-нибудь, — я подался вперёд, лёг грудью на стол и пристально посмотрел ему в глаза. — Устанет от нас. Поймёт, что мы ему надоели. Создаст новую команду. Полюбит кого-то, кто не имеет к нам отношения. Свалит из Ньютауна, в конце концов. Ну, представь. Что мы тогда будем делать? Улыбка сползла с его губ. Глаза стали жестокими. Усмешка — акульей. — Тогда ему не жить. — Так значит? — я снова почувствовал, как кровь отливает от щек. Так уже было сегодня, когда я понял, что он приедет. — Сегодня мы, значит, носим его на руках и слизываем виски с его щёк, а завтра — грохнем? Просто потому, что он решит идти своим путём? — Да, — Кисаме смерил меня холодным взглядом. — Всё так, Итачи. — Вы психи, — простонал я, откидываясь на спинку стула. — Вы все психи. Ёбнутые на всю голову. И вы, и он. — Расслабься, — он глубоко вдохнул. На губах снова заиграла улыбка. — Он не сделает ничего из того, что ты сказал. Он может сделать всё, с тоской подумал я. Никто из вас не знает, на что он способен. Никто, кроме меня. В груди что-то сжалось. Я поднял правую руку и развернул ладонью к себе. Уставился на запястье. Сглотнул подступивший к горлу комок. — Знаешь что, Кисаме, — сказал, вставая на ноги. — Никто из вас его не тронет. Если что-то из того, что я сказал, произойдёт. Это, или ещё хуже… Никто из вас его не тронет. Кисаме нахмурился. Между бровей пролегла глубокая складка. — Кто нам помешает? Ты? Я не стал отвечать. Хлопнул его по плечу и поплёлся в ванную. Встал перед зеркалом. Впервые за последние сутки посмотрел на своё лицо. Думал, будет хуже. Но НАНО-хрень Пейна сработала. Глаза были раскрыты, губы почти в норме, нос на месте. Ну да, цвет, конечно, дрянь. Все оттенки красного, синего и фиолетового под глазами, две полоски пластыря на виске, под ними бардовый синяк, еще одна полоска на подбородке. Здорово он меня. Голова немного кружилась. «Когда я пришёл, он спал в твоей комнате. На полу» — «Кто нам помешает? Ты?» — «Ты сейчас заснёшь. У меня всего две минуты». Губы на запястье, ладонь щеке, привкус горького кофе и горячего асфальта во рту. Если бы я сказал ему: «Давай, но не здесь, не в Ньютауне, в новом месте, вдвоём», он бы ответил: «Да». Я сжал кулаки. Ну что за нахуй, Пейн? Что за нахуй? Тебе нельзя быть таким. Таким, блять, уязвимым тебе быть нельзя! Не в этом, блять, городе, не с этими, блять, людьми! Мне захотелось разрыдаться. От внезапного, блять, понимания, как оно тут у нас всё устроено. Хорошо, что никто не знает… Никто не знает, каким он может быть и что прячет под ёбаным пирсингом, яркими шмотками, кислотными линзами. Под всей этой блядской бронёй, которую он на себя натянул. Сука, Пейн! Что мне теперь делать? Зная, насколько я сильнее тебя? Помня, что всегда был сильнее. Когда — всегда? Я закрыл глаза. Что бы я делал, если бы человек, которого я хочу, отталкивал меня? Не давал к себе прикоснуться? Не смотрел на меня? Голова закружилась сильнее. Я зажмурился. В слабо освещённой комнате стоял длинный деревянный стол. Дэй сидел за ним, склонившись над тарелкой. Я стоял в дверях и смотрел на него. Я давно его не видел. Я скучал по нему. Я хотел его. От того, как я хотел его, сводило скулы. Его плечи были напряжены до предела. Взгляд в стол. Он знал, что я здесь, но не поднимал головы. Воздух вокруг него словно застыл ледяной непрошибаемой стеной. Прямо сейчас, когда я больше всего на свете хотел его, он больше всего на свете меня ненавидел. Я всхлипнул и открыл глаза. Бросил взгляд в зеркало. Тонкая струйка крови, совсем слабая, стекала из носа. Видение отступало. Растворялось под ярким светом настенной лампы. Смог бы я с ним так, с Дэем? Так, как Пейн со мной вчера? Мне стало смешно. Да я бы руку себе оторвал, если бы она только посмела его тронуть. Поэтому я и был сильнее. Всегда — сильнее. И это не Пейн для меня, это я что-то для него сделал. Только не помню, что и когда. А если вспомню… Блять, лучше не вспоминать. Слишком много ответственности. Хотя, она уже на мне. Я уже за него отвечаю. «Кто нам помешает? Ты?». Я.