После взрыва

Посмотри на мои плечи, мои плечи в поту. И я хотел упасть на землю, но ты ловишь на лету. И я хотел бы завязать, но ты скользкая блядь. Сколько километров проебать, чтобы тебя взять? Hmirov

Сука, я тебе весь день звонил. Весь ёбаный день я звонил тебе, но ты не ответил ни разу. Ты просто отключил телефон. Ты что, думал я буду орать? Орать в трубку? Знаешь, чего я хотел, когда снова и снова набирал твой номер? Я хотел сказать тебе всего два слова — «возвращайся» и «прости». Я хотел сказать их, когда позвонил в первый раз, стоя посреди офиса, над перевёрнутым столом Конан, над её треснувшей монопанелью. Я хотел сказать их, когда сидел за столом в кабинете. Смотрел в чёрный экран своего монитора, на чём свет стоит клял белую спираль по центру и хотел сказать тебе «прости» и «возвращайся». Ждал, когда мне позвонят или напишут твари с Побережья, и хотел сказать только эти два слова. Я был готов их сказать. Слышишь, был готов. И сказал бы. Если бы ты ответил. Ребята сходили с ума. В голый проём на месте двери, которую ты снес с петель, я видел, каждого из них и всех вместе. Видел, как они убирали срач после нас с тобой, как ставили на место стол, как разбирали монопанель Конан, как нервничали и перебрасывались короткими фразами. Я смотрел на них, набирал твой номер и ждал, когда «Скрытые в листве» дадут о себе знать. Чего-то же они от нас хотели… Не просто так же… Поэтому, когда через четыре часа после взлома мой монитор вдруг засветился синим, я подлетел в кресле так, словно меня кипятком ошпарили. Какого хера? Сначала они заблокировали наши системы, а потом сняли блокировку, ничего не попросив взамен? Так не бывает, блять! Так не бывает! Но именно так всё и было. Этого времени им хватило, чтобы завершить начатую нами атаку на банк, но не из-за банка же они нас ломали! Я чувствовал, что здесь что-то не так, что за всем этим стоит нечто большее, но… Я нихуя не догонял. Парни зачищали систему. Конан сидела на диване в моём кабинете. — Ты ведь понимаешь, что теперь они знают о нас больше, чем мы о них? Что они теперь всё о нас знают? Понимаешь, Пейн? Я смотрел на неё — и не видел. Я набирал твой номер. — Кому ты звонишь? — спросила она вдруг. — Итачи? Думаешь, он вернётся… после всего? Я схватил первое что попалось под руку и швырнул в неё. Ножницы. Это были ножницы. Если бы она не увернулась, ты был бы не единственным, кого я в тот день покалечил. От неожиданности она вскочила и метнулась к двери. — Ты совсем ёбнулся! — прошипела, сжимая дверную ручку. — Может, врача тебе? — Иди нахуй, Конан, — откликнулся я. — Просто иди нахуй. Она ушла. Но на смену ей явился Хидан с хлещущими через край гипотезами и предположениями, потом Сасори, Кисаме, Какузу. Их как с цепи сорвало. Напряжение сменилось возбуждением, они летали в мой кабинет, подобно пулям, и так достали своей неуёмной пиздодеятельностью, что в семь я сорвался с места, влетел к ним и, встав посреди офиса, приказал: — Пиздуйте отсюда к хуям. Они не поверили. — Но нам ещё хуеву тучу всего надо разгрести… — начал было Сасори. Я топнул ногой. — Завтра. Сейчас — пиздуйте. Они нехотя потянулись к рюкзакам и друг за другом поплелись к выходу. Я стоял и ждал. Просто не мог их больше видеть. Никого из них. Я хотел видеть тебя. Когда они ушли, я вернулся в кабинет. Прикрыл дверь. Чуть-чуть постоял в тишине и ёбнулся на диван. Вытянул ноги, уставился в потолок и замер. Ни малейшего понимания, что я теперь буду делать. Что я буду делать, если ты не вернёшься? Сука! С чего ты вообще взял, что можешь свалить вот так? Ты что, по морде никогда не получал? За дело, блять, никогда не получал? Ты у меня, блять, спросил, прежде чем пропадать на весь день, когда у нас тут такая хуйня? Из-за тебя хуйня между прочим! Я сжал кулаки. С размаху ебанул правым об стену. Костяшки обожгло. Сволочь. Какая же ты всё-таки, сволочь, Итачи! Не зря тебя выперли из НАНО. Мне, наверное, тоже стоит дать тебе пинка. Вот только… Ты же уже съебался. Без дополнительного, блять, ускорения. — Сука! — я не мог больше сдерживаться. Лежал и орал в потолок. Крыл тебя матом. Задыхался от злости. Даже запястье себе прокусить умудрился в порыве ярости. Боль привела меня в чувство. Я встал, покачиваясь подошёл к столу, нашёл в ящике бутылку виски, отхлебнул прямо из горла — и услышал твои шаги. Узнал тебя по ним. Каждым волоском на коже почувствовал. Так значит. Бросил взгляд на часы. Девять. Здорово ты потусил сегодня. Вот только где, интересно? Где тебя носило, пока я тут башкой ехал во все стороны? Я сел прямо на стол. Снова приложился к бутылке. Похуй. Ты всё равно сюда зайдёшь. Ты зайдёшь — и мы поговорим. А если не зайдёшь, я догоню тебя у выхода и размажу по полу. Просто размажу по полу. Ты провёл в офисе минут десять. Охуел, наверно, что система работает, будто нас и не взламывал никто. А потом постучал в мою дверь. Тремя короткими глухими ударами. — Зайди! — я сделал ещё глоток из полупустой уже бутылки. Ты вошёл. Растерянно огляделся по сторонам. — Пейн… как вам удалось? Тебя это интересует? Вот это? Как нам, блять, удалось? У меня закружилась голова. — Иди сюда, — я не просил, я требовал. Ты подошёл. Встал в паре шагов от меня. Я протянул бутылку. — Пей. Ты покачал головой. — Мне уже… хватит. Я вскинул бровь. — Хватит? Ты где был, блять? Ты нахмурился. — На западе. Я был на западе. Запад. Разбитый смартфон. Парень, при упоминании о котором ты каждый раз вздрагиваешь. Сука! — Какого хуя ты там делал? — Пейн, это не касается ни тебя, ни работы. Это мои дела. Что, блять? Я размахнулся и швырнул в тебя бутылкой. В отличие от Конан, тебе не повезло. Удар пришёлся в плечо, ты покачнулся, бутылка грохнулась на пол, взорвалась осколками, расплескалась недопитым виски. Ты отшатнулся в сторону, но я уже слетел со стола, уже схватил тебя за горло, вцепился мёртвой хваткой, швырнул головой об стену. Как тогда, в моём клятом сне, только сильнее и не разжимая рук. И ещё раз припечатал затылком. Так, чтобы наверняка. Твоё тело обмякло в моих руках. Из-под чёрных спутанных прядей с виска поползла тонкая струйка крови. Какого хуя, Итачи? Почему тебя так легко и просто херачить? Я расслабил пальцы, хотел опустить тебя на пол, и тут ты ударил меня коленом в живот. Не то чтобы сильно, телом ты особо не владел, хотя от неожиданности я согнулся пополам. Следующим ударом ты метил мне в висок, но я перехватил твоё запястье, рванул в сторону, до упора вывернул руку, так что ты закричал, и снова швырнул тебя в стену, вдавил в неё выкрученным плечом и врезал кулаком по губам. Ты захлебнулся кровью. Я отступил на полшага, с усмешкой наблюдая, как ты съезжаешь по стене, цепляясь за неё дрожащими пальцами, как пытаешься вдохнуть, сплёвываешь кровавой слюной и заходишься кашлем. Нет, Итачи. Ты не придёшь в себя. Нет. Не сегодня.

***

Я склоняюсь над тобой, наматываю на кулак мягкие послушные волосы, сжимаю их в руке и рывком ставлю тебя ноги. Запрокидываю голову. На твоём лбу стынут капельки пота, одна из них нежно скользит по щеке. Я не спеша сворачиваю тебе шею, замечаю, как под кожей пульсирует тонкая жилка. Чувствую, как рот наполняется слюной. Сглатываю. В груди как в склепе. Гулко стучит сердце. Так гулко, что взвыть хочется. Но я лишь всхлипываю хрипло. Всхлипываю и отрываю тебя от пола. Отрываю тебя от пола и, как в замедленной съёмке, кидаю на диван. Валюсь сверху и ребром ладони ебашу по лицу, всё равно куда, главное — выбить из тебя способность сопротивляться. Перед глазами плывёт, скулы сводит от ярости и желания, но, блять, ты всё равно выворачиваешься, мечешься и пытаешься из-под меня выскользнуть. Однажды меня пиздили толпой, Итачи, снова и снова укладывали лицом в асфальт, а я снова и снова вставал на колени и отталкивался от земли. Ты чертовски похож сейчас на меня того. Я ловлю пальцами ворот твоей рубашки, рву его с треском — пуговицы отлетают в стороны, дробят стены, отскакивают на пол. Давлю тебе на плечи, стягиваю с них тонкую ткань, отбрасываю в сторону и снова хватаю тебя за горло. С наслаждением вжимаю пальцы в горячую кожу. Слышу, как твоё сердце колотится мне в ладонь. Вижу, как ты ловишь ртом воздух. Нижняя губа чуть подрагивает, трепещет как крыло раненой бабочки — я впиваюсь в неё зубами. Прокусываю. Крыша едет. Жадно слизываю солёные капли. Цепляю языком подбородок. Прикусываю снова. На этот раз верхнюю, скольжу по ней, надавливаю кончиком языка, чувствую как дрожит под ним твоя кожа — беспомощно, податливо, почти мягко. Низ живота скручивает, стягивает ремнями изнутри, завязывает в грубый узел. Так, что невыносимо больше. Невозможно больше терпеть. Всё. Я цепляюсь за кнопку на твоих джинсах, дёргаю и вырываю её к хуям вместе с куском ткани. Тяну вниз замок молнии. Срываю и его тоже. Приподнимаюсь над тобой, чтобы совсем стащить джинсы, и в этот момент ты резко сгибаешь ногу и упираешься коленом мне в грудь. — Сначала выруби меня, Пейн, — говоришь чётко, почти по слогам. — Сначала выруби. Да как хочешь, блять! Я сжимаю кулак и херачу тебя в висок. Ты вздрагиваешь, голова откидывается назад, тело безвольно оседает подо мной. Кровь отливает от щёк, губы синеют. Меня прошибает холодный пот. Я перекатываюсь через тебя к спинке дивана, упираюсь ногами в твой бок и сталкиваю тебя на пол. Обхватываю себя за плечи, сгибаюсь пополам. Во рту горячо и сухо. Я думал, сломать тебя — раз плюнуть. Я думал, что перееду тебя как локомотив, несущийся на всей скорости. Но я не локомотив, Итачи. Из нас двоих локомотив — это ты. И это ты только что меня переехал. Раскромсал, разнёс в клочья — там разодранные ошмётки кожи, там осколки зубов, там вырванные с мясом ногти. Обрубки рук и ног, обнажённые кости, куски дымящейся плоти. А меня нет. Потому что если я только что убил тебя… Что если я на самом деле тебя убил? Я разгибаюсь пружиной. Смотрю на неестественно вывернутое тело на полу, на липкую тёмно-бардовую лужицу под бескровной щекой… Надо наклониться, протянуть руку, коснуться шеи, нащупать пульс. Что если его нет, пульса? Отшатываюсь на спинку дивана. В висках ебашит. Сердце в глотке. Руки трясутся. Холодно. Какого хера здесь так холодно? И страшно. Почему так страшно? Я разжимаю зубы и слышу слабый стон. Мой? Твой? Только бы твой. Только бы твой, Итачи. Ты отрываешь щеку от пола, пытаешься сесть. Я не шевелюсь. Просто слежу за тобой глазами. Вижу, как ты неловко подтягиваешь к животу ноги, как опираешься спиной о край дивана. По плечам грязно-фиолетовым расплываются кровоподтёки. Это я сделал? Шумно выдыхаю и встаю на ноги. Смотрю на тебя сверху вниз. Ты не поднимаешь головы. Не хочешь меня видеть. Ещё бы ты хотел. Я нахожу мятую рубашку в углу дивана и бросаю тебе. — Одевайся. Домой отвезу. Ты поводишь плечом, морщишься. — Пошел нахуй, Пейн. Я никуда с тобой не поеду. Меня ведёт от твоего голоса. От того, как он дрожит на первом слове, от того, как ты выравниваешь его на последнем. Зря ты на меня не смотришь, таким счастливым ты меня вряд ли когда-то ещё увидишь. Ты просовываешь в рукав левую руку, тянешь рубашку на правое плечо, вскрикиваешь и закусываешь губу. Правая рука висит бесполезной плетью. Блять. Я её сломал? Вывихнул? Я внимательно всматриваюсь в неровный изгиб плеча, скольжу взглядом по предплечью, прищуриваюсь. Сосредоточенно. Только глазами. Насквозь. Под кожу. Ищу изъян, который оставил. Где? Ты снова пытаешься надеть рубашку и снова вскрикиваешь. Я опускаюсь на колени. — Стой, Итачи. Тише. Наши взгляды наконец встречаются. Я смотрю в беззвёздное небо твоих глаз, улыбаюсь, кладу руку тебе на предплечье и рывком ставлю вывихнутую кость на место. Ты орёшь громче, чем я ожидал. Хуже того, левой ты умудряешься залепить мне по лицу. — Успокойся, — я обхватываю тебя за шею и притягиваю к себе. На мгновение касаюсь губами виска, вдыхаю запах твоей крови, отталкиваю. Поднимаюсь. — Одевайся, пойдём. Ты кое-как натягиваешь рубашку. Опираясь о край дивана, встаёшь на ноги. — Ремень, — цедишь сквозь зубы. — Дай мне ремень. — Зачем? — я нихуя не понимаю. Ты что, пороть меня собрался? Ремнём? Ты смотришь на меня как на идиота. Оттягиваешь пояс джинсов. — Я, блять, как идти должен? Мне кажется, я проваливаюсь сквозь пол, под землю и ещё глубже. Не глядя на тебя, расстегиваю пряжку, вытаскиваю свой ремень, протягиваю тебе и отворачиваюсь сразу. Кусаю рот. Стою так, пока ты пытаешься его застегнуть и поворачиваюсь вовремя. Как раз когда ты делаешь пару шагов к выходу, пошатываешься и летишь на пол. Я успеваю подхватить тебя. Обнимаю рукой за пояс. — Обопрись. — Я сказал, куда тебе идти, Пейн, — срывающимся голосом отзываешься ты и отталкиваешь меня. Двигаешься медленно, держась за стену. Я молча иду за тобой. Хочется оторвать себе голову. Оторвать и засунуть куда-нибудь, чтобы никто не нашёл. Захлопываю дверь. Поворачиваю ключ в замке. Ты спускаешься с крыльца, цепляясь за перила. Но к байку подходишь уже ровнее. Смотришь на сиденье: — Я к тебе не прикоснусь. Ясно? — в голосе злость и отчаяние. — Ясно. Вперёд садись. Я придерживаю байк, пока ты с трудом перекидываешь через сиденье ногу. Опускаюсь сзади. Прижимаюсь грудью к твоей спине, слегка отклоняюсь назад, вынуждая тебя опереться на меня, давлю на газ и сжимаю коленями твои бёдра. Я больше ничего про нас не знаю, клянусь. Ни про тебя, ни про себя. Мир, к которому я привык, перестал быть простым и понятным. Он теперь новый, почти с иголочки. И хуй знает, как мы в нём будем.

***

Торможу у вашего подъезда. Вплотную к входной двери. Ты сползаешь с сиденья. Прислоняешься плечом к холодному железу, жмёшь на кнопки кодового замка. — Итачи! — зову тебя. Жду, пока обернешься. Сглатываю. — Ты ведь не уйдёшь? После этого? Ты смотришь мне в глаза. Глубоко и, как всегда, серьёзно. — Я думал, ты понял, Пейн. Понял, что я не могу уйти.