Who are you?

Значит, ты ощущаешь себя прикованным к самообладанию. И принимаешь решения, которые считаешь только своими. Ты здесь чужой, зачем ты пришёл? Зачем ты пришёл, подними меня выше, дай мне взглянуть на солнце, Взглянуть на солнце, и однажды я ясно услышу их, скажи, Кто, кто ты на самом деле? who are you, really? — mikky ekko

В этот роковой день ничего не предвещало беды. С самого утра небольшой район в Айдахо освещало яркое солнце, заливая своим солнечным теплом улицы. Однотипные картонные дома быстро прогревались за несколько часов такого пекла, но так же быстро и охлаждались, пока вентиляторы работали на полную мощность, разгоняя ветер по комнате, что заставляло блаженно прикрывать глаза и радоваться хоть такой прохладе. На небе не было тучек и маленького намёка на дождь, а ранним утром Джи, женщина лет сорока, туго затянула волосы в хвост и вышла в сад. В руках она несла небольшой таз с чистыми, постиранными стиральной машинкой вещами. На специальных подставках туго была натянута толстая верёвка, дверь гаража была открыта. Джи засунула ноги в лёгкие тапочки и шумно прошлёпала по асфальту, ступая на короткий, стриженный газон. Трава не щекотала ноги, не было и намёка на росу. Соседка по правую сторону — пожилая тётушка Кэнди хмуро осмотрела пространство, поправив очки на носу. Она каждое утро сидела в своём кресле, прятавшись в тени, читала книгу или газету с новостями, пила чай и хмуро смотрела на своих соседей азиатской внешности. Им в Айдахо не место — чёртовым азиатам — так она сказала однажды, когда совсем маленький сын Джи пришёл к тётушке с большим кусочком тортика по случаю их переезда. Знакомство не заладилось с самого начала, но даже сейчас Джи, поставив таз на землю, медленно подняла большую простынь и протянула руку в воздух, здороваясь со старушкой. Кэнди прищурилась, вроде бы даже показалось, что она хмыкнула себе под нос, а после женщина отвернула голову, натянув шляпу на нос. — Чимини! — Джи крикнула это достаточно громко, чтобы её сын смог услышать. Окошко второго этажа, выглядывающего на двор, медленно открылось. Там показалась растрёпанная макушка её сына, Чимина, восемнадцатилетнего парня. Повернув голову в сторону окна, женщина смотрела на своего горе-сына, бедолагу, и подняла руку, показывая на лестницу, стоящую около дома, прямо под окном сына. Снова ведь сбежал на какую-нибудь вечеринку, лишь бы не сидеть дома поздним вечером, тем более летом, когда учёба вот-вот должна была подойти к концу. Чимина ждали колледж и дальнейшая учёба, о которых он и вовсе не думал, отмахивался и «мам, пожалуйста, не забивай мне голову». Нет, она бы не назвала своего сына лентяем или бездарем, но чтобы заставить его убраться в комнате, нужно приложить максимум своих сил и усилий. — Что? — сонно пробурчал парень, почёсывая опухшую покрасневшую щёку, видимо, ею он упирался в подушку. — Пора в школу! — Вновь крикнула Джи, видя, как сын устало опустил голову и сморщился, а после захлопнул окно, задёрнув шторы. Чимин всегда поступал так, когда ему предлагали сделать то, что вовсе было не по душе. Он не любил заниматься, сидеть на скучных уроках или присутствовать каждый вечер на семейном ужине. Семейный ужин перестал для Чимина что-то значить, когда в дрова пьяный отец пришёл домой, избил их обоих — его и маму, а после выставил без вещей и документов, раздетых на мороз. Чимин знал, что маме всегда было больнее, но удержаться от едких комментариев в сторону этого ублюдка не мог — как и не могли врачи исправить уродство его лица — шрам на веке, что делал его припухшим. Зрение ничуть не испортилось, но вот внешний вид явно оставлял желать лучшего. Тогда Чимину было семь. А в десять лет отец снова нашёл их, как находят старых, бродячих псов, и волокут их обратно, в отчий и родной дом. Тогда мужчина был не пьяным, но его стеклянные глаза до сих пор вызывают в Чимине толпу мурашек, заставляя ползти их по затылку. Мужчина ворвался в их дом, сходу называя свою бывшую жену самыми последними, паскудными словами, разбивая ей губу до мяса, раздирая кулаками чувствительную кожу. Джи прикрывала Чимина всем телом, но и маленькому сыну тоже досталось — мужчина позволял себе делать это — вбивать кулаки в их тело, вгонять страх и требовать развода, денег. Он наматывал волосы Джи на кулак и тащил её к двери, пока маленький Чимин слёзно, на коленях, умолял его остановиться, громко плача. Получив деньги, мужчина ушёл. Не папа, не отец, не родственник. Никто. Просто мужчина. Карма или нет, но через полтора года его нашли повешенным на собственном ремне, в крови была большая доза наркоты. Чимин не плакал, Джи не плакала. Казалось, они лишь спокойно вздохнули, но чтобы избавиться от плохих воспоминаний и начать жить с чистого листа — переехали. Пришлось учить язык с нуля, оформлять страховку, искать работу, дом. Пришлось питаться бедно и донашивать старые вещи, но потихоньку жизнь налаживалась, постепенно всё приходило в норму. Жестокость одного мужчины навсегда оставила огромные шрамы на сердце двух людей. Джи задумчиво прищурилась, закатила глаза на хлопнувшую дверь, а после вновь наклонилась к белью, используя прищепки. Через час ей нужно было отправляться в больницу — она работала там, делая перевязки, ставя капельницы и уколы. Платили не так уж и много, но всегда честно, без задержек. Относились к ней спокойно, не смотрели на то, что азиатка, но за спиной лишний раз любили посплетничать, обсуждая её. Зайдя в дом с тазом, женщина приоткрыла дверь, кладя во встроенный в стену шкаф предмет, скинув тапочки, Джи прошла на кухню. С первого этажа слышался шум льющейся воды, Чимин принимал душ. Сейчас будет делать вид, что не гулял половину ночи, ничего не пил и спокойно спал, занимался уроками и подготовкой к экзаменам. Джи поставила на плиту сковородку, зажгла газ и двинулась до холодильника, открывая его. Бекон она уложила тонкими полосками на раскалённую сковороду, туда же выбила несколько яиц и порезала овощи. Что-то в их жизни оставалось неизменным — большое количество салатов и закусок. — Старушка снова бурчала о том, что от нашего дома пахнет рыбой, — говорит Чимин, заходя на кухню и садясь на стул. Тот жалобно скрипнул под весом крепкого парня, но не сломался. — Все эти её стереотипы идут из сороковых годов, как мне кажется, — ответила Джи, накладывая в тарелку еду и ставя её перед сыном, — вилка или палочки? — Вилка, — Чимин охотно принял предмет и уже шумно зажевал, встряхивая влажными волосами, — сегодня будет секция по боксу, не жди меня на ужине. — Я работаю сегодня в ночь, — замечает Джи, — всегда, когда у тебя тренировки, — напоминает женщина, палочками подхватывая салат. Чимин неопределенно ведёт плечом, потому что знает причину — мама не хочет садиться за стол одна. Такая вот у них есть глупая традиция и привычка, от которой болезненно отказываться, но которая является глупой. — Подвезти тебя до школы? — вновь задаёт вопрос женщина, поднимая взгляд на сына. Он так похож на неё — пухлые губы, красивый овал лица, горбинка от сломанного носа и небольшой шрам в небольшом разрезе глаз. — Нет, за мной заедет Майк, — Чимин посмотрел на маму в ответ, прищурившись, давая ей понять, что свой ответ он не изменит. — Ладно, не хочешь через несколько недель съездить к Бобби? Он предлагал поискать для тебя машину, — Джи улыбнулась, — это будет твоим ранним подарком к выпуску. — Бобби хочет продать тебе очередной хлам за половину стоимости, поэтому не нужно, — Чимин махнул рукой и поднялся из-за стола, набрал в стакан воды, выпивая до последней капли. Он также быстро ушёл в свою комнату, переодеваясь, а после спустился. Джи как раз закончила мыть посуду и посмотрела на небольшие настенные часы. Чимин молча прошёл мимо, обуваясь и, не прощаясь, покинул дом. Джи привыкла — Чимин всегда был таким — скрытым от чувств, молчаливым, обособленным. Он не доверял тем, кто проявлял к нему доброту и любовь, он в неё не верил, он, наверное, боялся подвоха и того, что произошедшая жестокость в его жизни могла повториться. Джи покачала головой и ушла собираться на работу. Она доехала на стареньком форде, припарковав его на больничной стоянке. В больнице было прохладно, коллеги встречали женщину кивком головы, приветствуя. Джи переоделась в форму, тщательно вымыла руки и принялась укладывать на тележку необходимые таблетки и пакеты с капельницей. Под длинной салфеткой уже лежали подготовленные шприцы с растворами. Встречали её по разному — некоторые женщины интересовались её утром, пока она ставила уколы или капельницы, некоторые предпочитали молчать и жмурились, когда игла болезненно проникала под их кожу. День длился так медленно, но время скоротечно. К вечеру Джи смогла найти несколько минут, чтобы сходить на первый за день обед. Её худобе завидовали многие, но от такой тяжёлой работы пытались убежать все. Женщина подошла к автомату, кинув несколько монеток и выбрав баночку с холодным кофе. Рука машинально полезла в карман и достала телефон. Чимин должен был быть на тренировке в этом время, от него как обычно — ни одного сообщения или звонка. Джи ругалась сама на себя, потому что сын был холоден не только к другим людям, но и к ней самой. Она ведь волновалась, переживала и безумно сильно скучала, хоть и понимала, что скоро придётся отпустить его от себя. В курилке было жарко — дверь на улицу была наглухо заперта. Джи никогда не курила, но именно в этой комнате она могла раскинуть мыслями, своими глубокими думами. Женщина подошла к двери, открыв её и поморщилась — ничего не предвещало беды. Но дождь лил с огромной силой, небо было тёмным, пугающим, хмурым. Сердце отчего-то так сильно закололо, что Джи пришлось уронить банку с кофе. То полилось по асфальту, смешиваясь с крупными каплями, стекая вниз по дороге. Погода бушевала, словно что-то плохое случилось, непоправимое. Закрыв дверь, Джи выдохнула, почувствовав острый ком в горле, душащий её, заставляющий задыхаться. — Вот ты где, — выдохнула напарница, открыв дверь курилки и положив ладонь на грудь, вероятно, чтобы замедлить сердцебиение. Глупая привычка, которая никому не помогает, — мы все тебя ищем. Пойдём скорее. — Что случилось? — Джи не стала поднимать банку, последовала следом за напарницей, которая побежала по коридору. — Двое парней поступило, мы бы тебя не звали, если бы не… один из них солнышко. Оба в реанимации, попали в аварию. Джи поджала губы, чувствуя, как ком в горле стал расширяться и душить её, как грудь пронзило страхом и беспокойством. Солнышко. Она знала, кто это. Раньше она частенько забирала Чимина со школы и привозила к себе на работу, позволяя в уединённой комнате делать уроки, играться и просто гулять по коридорам. Чимин был хмурым, но если что-то заставляло его улыбнуться и засмеяться — он весь светился счастьем. Напарница любила её сына, прозвала его солнышком и души не чаяла в парне. Всё время спрашивала, как у него дела, как он поживает, какие у него успехи. Она искренне радовалась за него и не была мстительной или злой. Джи не нужен был лифт, чтобы подняться до этажа реанимаций. Она бежала за напарницей, пока та вдруг не остановилась, показав на дверь. Джи не остановилась, открыла её и стремительно зашла внутрь. Всего лишь раковины, небольшое стекло в палату и множество врачей внутри. Один из докторов повернул голову, прищуриваясь. Женщина поджала губы, проглатывая слёзы и не давая им вырваться. Пока что нечего плакать, никаких новостей нет, переживать не стоит. Она уложила ладони в молитвенном жесте и не сводила глаз с её мальчика. Её бледного сына, на лице которого застыл испуг. Она словно видела заломанные брови и чувствовала его через тонкое стекло. Хотелось обнять парня, прижать к своей груди, наплевав на все запреты — не входить и не мешать. Всё обошлось, когда её сына переместили на койку и вывезли из реанимационной, когда везли до свободной палаты, пока Джи всё время шла рядом. Она села на край постели и прижала тыльную сторону ладони к щеке своего мальчика, не разжимая губ. — На самом деле ничего серьёзного, — сказал врач, что шёл рядом с ней, но осмелился заговорить только сейчас, — водитель потерял управление и машину занесло, плюс погода. Чимин вылетел через лобовое, ничего не сломал, внутренних повреждений нет, удачно сгруппировался, но есть небольшие гематомы. На плече рваная рана, мы зашили. Всё хорошо, Джи, он везунчик. Второму парню повезло намного меньше, переломы по всему телу, его словно смяли, как листик бумаги. Джи? — Я слышу, — тихо отвечает женщина, убирая пряди волос сына, отодвигая их подальше, лишь бы всмотреться в его лицо. — Постельный режим, обрабатывать рану на плече ты будешь сама или нам попросить других? — Сама, — кивает Джи, — сама и уколы проставлю, если нужно. — Нужно, пусть полежит пару дней для профилактики. — Спасибо, — благодарно отвечает женщина, словно этот человек спас её сына от смерти. Она ему угрожала, но, как оказалось, всё обошлось. Удача ли это? Мужчина покинул палату, но Джи не спускалась к своим пациентам, коллеги приняли это, позволяя ей находиться рядом со своим сыном. Через сорок минут ливень перестал идти, ветром сдуло все хмурые, серые тучи. Деревья не клонили свои ветви к земле, с них стекали капли, падая на сырую землю. Джи нахмурилась, всматриваясь в огромный дуб, стоящий недалеко от больницы. Вся скамья под ним промокла от дождя, блестела в свете лёгкого солнца, что пробивалось на волю, как маленькая птичка, ищущая свою свободу. — Плохая погодка сегодня, да? — тихо прошептал Чимин, открыв глаза. Он не чувствовал боли от дозы препаратов и обезболивающих, но также смотрел в окно, как и мама, сидящая к нему боком. — Да, — легко согласилась женщина, легко улыбаясь, слыша голос самого дорогого, родного человека в её жизни, самого любимого сына. — Прости, — тихо прошептал Чимин, чувствуя вину за все переживания в её груди, слыша их в голосе своей мамы. — Ерунда, — отозвалась Джи, наконец, повернув голову в сторону Чимина. Чимин перевёл взгляд с окна на свою маму и прищурился. В её глазах стояли слёзы, но она сдерживала их глубоко в себе, стараясь не показывать боль, которую испытала. Ей хотелось посмотреть в зеркало, чтобы узнать, не появилось ли там несколько седых волос, ведь за всё время она не сводила глаз с его бледного, нахмуренного лица. Её самый дорогой человек был в огромной опасности, а она даже и не подозревала об этом. Лишь сердце кололо так сильно, словно предчувствовало. Женщина провела ладонью по своему лицу, стараясь этим лёгким движением отогнать маску беспокойства, но взгляд Чимин по прежнему оставался странным. Чимин думал, что спит. Что прямо сейчас он спит, поэтому первое, что он сделал, потянул здоровые пальцы к другой своей руке и больно ущипнул, чуть поморщившись. Видимо, от лекарств у него появились галлюцинации. Как ещё он мог объяснить это? Ровные, печатные буквы и цифры, светящие ярким белым светом прямо над головой женщины. Они приводили Чимина в ужас, заставляя хмуриться. Сердце колотилось, как бешеное, во рту мгновенно пересохло, а пальцы дрожали. Дрожали так сильно, что Чимин сжал лёгкую простынь, которой был укрыт. Шум со стороны коридора напугал его, парень дёрнулся так сильно, всматриваясь в фигуру на пороге палаты. Напарница его мамы сочувственно покачала головой, словно увидела ребёнка, разбившего коленку. Она подошла к нему, чуть наклонившись, а Чимин просто не мог не заметить буквы и цифры над её головой.

Пятнадцать лет. Автомобильная авария.

Что это значит? Что за ерунда? Это всё ещё сон, слишком реальный, словно он проснулся во сне и думает, что всё происходящее — игра и воображение больного мозга. Он ударился головой или умер? — Я умер? — тихо спрашивает Чимин, видя беспокойство в глазах мамы. — Нет… — растерянно отвечает Джи, — у тебя что-то болит? — Вроде бы… нет, — Чимин приподнимается, садясь на постель и опираясь спиной на стену. Он поджимает губы, переводя взгляд с цифр и букв напарницы, всматриваясь в мамины цифры и буквы, — я схожу в туалет, ладно? — Хорошо, направо, — подсказывает женщина, наблюдая за тем, как медленно Чимин поднимается. Чимин машет головой, добираясь до нужной двери и запирая её. Перед раковиной висит зеркало, но в его отражении Чимин не видит над своей головой цифр и букв. Значит, ему просто показалось? Всего лишь игра его воображения? Он так и знал. Открывая кран на полную, Чимин подставляет ладони с царапинами под ледяную воду, а после ополаскивает своё лицо и замирает. Позади него стоит молодая женщина, без цифр и букв над головой, но освещённая блёклым светом, наблюдая за ним. Её ноги пропадают после коленей и ощущение, словно она просто висит в комнате. Она смотрит на парня, а после исчезает в стене, игнорируя дверь. Запертую Чимином дверь. Страх накатывает с такой удушающей силой, что Чимин за секунду залетает в кабинку, запирая и эту дверь. Он садится на унитаз, прикладывает ладонь к груди и тяжёло дышит, словно пробежал несколько километров. Непонимание затапливает его душу, а сердце словно тонет в болоте, без шанса на спасение. Хоть кто-нибудь объяснит ему, какого чёрта всё же происходит? Что за чертовы цифры и буквы, что за освещённые силуэты, ходящие сквозь стены? Он один это видит? Или все люди всегда это видели, а он лишь паникует, потому что отбил себе всю голову в этой проклятой аварии. Нет? Разве всё по настоящему? — Сон-сон-сон-сон-сон, — безостановочно шепчет Чимин, со всей силы ударяя по своему бедру, причиняя своему слабому телу боль, но не приходя в себя, не просыпаясь. Страшно. От непонимания ситуации, от того, что не знаешь, стоит ли спросить об этом и точно знать, упекут ли тебя в психушку после этого или просто покрутят пальцем у виска? Люди ведь не видят этого, да? Этого не существует, правда? Всего лишь хорошо развитое воображение, отбитая голова, да что угодно, чёрт возьми. Чимин подскакивает на ноги, справляясь с замком в кабинке, вылетает из неё, спотыкаясь на ровном месте. Он замирает у зеркала ещё раз, всматриваясь в свои глаза, пытаясь найти там ответы на все вопросы, что интересуют его прямо сейчас, словно в его сознании всё прояснится и все вопросы плавно уплывут, как и тучи с неба несколько минут назад. — Ты — псих, — говорит Чимин своему отражению, а после выходит из туалета. Ему не хочется возвращаться в палату, поэтому Чимин выходит в общий коридор, где много людей. У каждого человека он видит дату и небольшое предписание к ней, словно он прямо сейчас снимается в супер крутом фильме про мистику. Чимин трёт глаза — цифры и слова не пропадают, даже становится видно, где ходят обычные люди, а где… те самые, освещённые странным блёклым свечением, без ног, словно парящие по воздуху. Мимо Чимин проносится каталка с санитарами и доктором. На каталке пациент.

Одна секунда. Остановка сердца.

— Остановка сердца! — кричит громко санитар, буквы и цифры пропадают, рядом с санитарами образовывается светлая материя в образе человека, бегущая вместе с ними, словно желающая помочь и не верящая в то, что происходит. — Это всё сон, — повторяет Чимин себе под нос, проходя мимо людей.

Двадцать восемь лет. Старость.

Шестнадцать лет. Роды.

Восемь лет. Пожар.

Три дня. Несчастный случай.

У всех, чёрт возьми, у всех проходящих мимо него живых людей есть эта метка, этот отчёт, словно до этого Чимину жилось легко, а сейчас непонятное событие заставляет его так страдать. Те люди, плавающие по воздуху, смотрят на него с бесчувственным взглядом, проходя сквозь других людей. Кажется, Чимина сейчас стошнит. Слабость накатывает так сильно, голова кружится, хочется отключиться и открыть глаза, чтобы понять — сон. Всё таки плохой и слишком реалистичный, а на деле всё хорошо, Чимин ведь обычный человек. Он школьник, почти студент, он скоро уедет учиться, и всё будет хорошо, он заканчивает школу через три недели, он уедет в другой город и всё будет хорошо. А это… какая-то ошибка. Поворачивая голову растерянно, Чимин замирает, когда видит у стойки пару. Молодой парень с девушкой. Девушка низкого роста, типичная американка, над её головой светится ярким белым.

Тринадцать лет. Несчастный случай.

Стоящий рядом парень выглядит хмурым и задумчивым, но Чимина поражает не его внешность — азиатская внешность, не высокий рост и широта плеч, а отсутствие букв и цифр над его головой. Там нет. Совсем ничего нет, он как обычный человек, без всей этой мистической ерунды, которую вдруг начал видеть Чимин. — Господи, — шепчет Чимин, замирая и опустив руки вдоль тела, неотрывно смотря на парня, словно на своё спасение. Парень кивает своей девушке, передаёт ей какой-то документ и поворачивает голову, проскальзывая взглядом по помещению, наполненному работниками и пациентами. Взгляд его тормозит на парне, прищуривается и замирает. Чимин понимает, кажется, всем нутром чувствует это лёгкое удивление, а потому ноги сами ведут его вперёд. Он должен спросить, он должен убедиться и понять, что всё происходящее — реальность. — Вы… — медленно начинает Чимин, замирая, когда взгляд тёмных глаз пронзает его. — Мы знакомы? — холодно отзывается парень на корейском, а Чимин давится возмущением, потому что практически забыл родной язык. Но парень всё равно смотрит над головой незнакомца, не находя там цифр и букв. — Вы должны помочь мне, — говорит Чимин, — вы посчитаете меня психом. — Из какой палаты вы сбежали? — аккуратно интересуется парень на английском языке, осматривая брюнета с ног до головы. — Я… Вы… Вы тоже это видите? — Чимин говорит тише и бросает взгляд на людей, проходящих мимо них. — Вижу что? — с лёгкой, насмешливой улыбкой спрашивает брюнет. Он выглядит таким напористым и дерзким, словно готов закричать, что перед ним стоит псих. Чимин поджимает губы, боясь сказать хоть слово. Какова вероятность, что его сейчас пошлют? Все сто процентов? — Вы в моём сне или я не сплю? — раздражённо и так отчаянно спрашивает Чимин, сжимая руки в кулаки, — эти цифры и слова, вы же видите это?! — Эй, какого чёрта ты кричишь на моего парня? — спрашивает девушка, подходя к ним. Она хмурится, сжимая в руке телефон и документ. — Всё хорошо, — отзывается высокий брюнет, целуя девушку в лоб, — это мой знакомый. — Ты не говорил, что мелкие школьники, — твои знакомые, — хмурится она недоверчиво, скрещивая руки на груди. — Извини, наверное, забыл, — парень поджимает губы, — в какой ты палате? Я зайду к тебе вечером. — Пятнадцатая, — растерянно отвечает Чимин, больше не выглядя зло. Парень кивает и отворачивается, уходя вдоль коридора, придерживая девушку за талию. Над его головой по прежнему нет цифр и букв. Чимин прищуривается и устало вздыхает, кладя ладонь на свой лоб. Протирая кожу, парень разворачивается и уходит в свою палату, видя там только маму. Джи заботливо застелила постель и приоткрыла окно, сидя в кресле. В комнате витал приятный запах мокрого асфальта и свежести после грозы и дождя. — Мам, — тихо позвал Чимин, садясь на постель. — Всё нормально? Ты так долго пробыл в туалете, — подозрительно косится на него женщина. — Ты не злишься на меня? — спрашивает Чимин, поджимая губы. Смотреть на маму становится так больно, словно парень знает все её секреты и видит её душу раскрытой, как книгу. — Нет, я просто очень сильно испугалась, — честно признаётся Джи, — о чём вы только думали? Так неаккуратно ехали по дороге в грозу. — Не ругайся, — тихо просит Чимин, опуская взгляд вниз, осматривая свои пальцы с царапинами. Его голос звучит так тихо, что даже и не слышно из-за шелестящего ветра. Джи устало прикрывает веки и трёт виски, словно это способно унять её боль. Люди всегда так делают, даже не понимая, что это не помогает. Но когда они отвлекаются на что-то, то забывают про головную боль. Так и работает мозг. Может, если Чимин тоже отвлечётся, то перестанет видеть эти цифры и буквы. Может, он тоже всё забудет? Как страшный сон, хочется перелистнуть эту страницу. Чимину даже не хочется узнать, что там с Майком, не хочется увидеть цифры над его головой и понять, что, кажется, друга больше не будет в живых. А может он и выживет и проживёт долгую, счастливую жизнь? Женщина встаёт со своего места, закрывая окно и занавешивая шторки. Она ждёт, пока Чимин послушно снимет тапочки и ляжет, а после укрывает его простынью, пахнущей антисептиком. — Я приду к тебе попозже, поставлю укол, — предупреждает женщина, — постарайся поспать, чтобы восстановить силы как можно скорее. Если что, ты можешь позвонить мне. — Хорошо, — шепчет Чимин, смотря в глаза женщины, боясь поднимать взгляд выше. Джи поджимает губы, грустно улыбается и выходит из палаты, закрывая дверь. Чимин смотрит ей в спину, смотрит в закрытую дверь и подкладывает здоровую руку под голову. Сон не идёт, хотя усталость и слабость окутывает всё его тело, заставляя морщиться. Вот, теперь и его голова начинает беспощадно болеть. Он бы с радостью поспал, с радостью бы вернулся на несколько часов раньше, чтобы предотвратить аварию, уговорить Майка никуда не ехать и переждать грозу. Он бы с радостью поспорил с мамой сегодня утром, настояв на том, что плохо себя чувствует, что хочет поспать и не идти в школу. Но только прикрыв глаза, Чимин снова видит все эти цифры и буквы над головами людей, словно приговор. А ведь так и есть, на самом деле для них это приговор, даты и причины их смерти. Чимин что, и правда стал психом? На болью отдающую голову Чимин кладёт свою ладонь, потирает её, зная, что это не поможет. Плечо тоже болит и мама завтра утром обработает рану, сделает перевязку, поставит укол и скажет, что всё прошло хорошо, а было бы ещё лучше, если бы Чимин начал думать о последствиях. Знала бы ты, мама, что происходит с твоим сыном. Спустя двадцать минут, когда Чимин уже собирался задремать, дверь в его палату открылась. Тот парень. Чимин даже вскочил со своего места, видя, каким недоверчивым выглядел его взгляд. Он закрыл дверь, взял небольшой стул и поставил напротив койки Чимина, садясь на него. Футболка свободно висела на его плечах, волосы были кучерявыми и слегка отросшими, и выглядел он старше. — Как тебя зовут? — спросил парень первым, потому что его осматривали, как чудо света. — Пак Чимин, мне восемнадцать, — представился брюнет, удобнее садясь на кровати. — Чон Чонгук, двадцать пять, — отозвался парень, прищуриваясь, — о чём ты хотел со мной поговорить? — Вы… Ты, я же могу обращаться на ты? — кивок со стороны Чонгука последовал сразу, но был слабым, едва заметным, — вы скажите, что я псих. — Полагаю, речь пойдёт о том, что ты стал замечать, — Чонгук прищурился, улыбка медленно сползла с его лица, — даты смерти. — Не сон, — шепчет Чимин, поднося дрожащие ладони к прикрытым векам, словно прямо сейчас Чонгук сказал о наступающем апокалипсисе, — но как это возможно? Чертовщина какая-то, не могу поверить. — Когда впервые это случилось со мной, я даже упал в обморок, — признаётся брюнет, сидя на стуле, — ты ещё держишься молодцом. — Мне стоит сказать спасибо? Объясни мне, что это такое, как это происходит, почему со мной? Разве так бывает? — голос Чимина был требовательным и вопросительным, но Чонгук и сам впервые встретил такого же человека, как и он. — Просто в один переломный момент, то был пожар у нас дома, в моём далёком детстве, я стал видеть даты смертей. Мне было восемь, когда всё произошло. И было до ужаса страшно, когда над головой дедушки было несколько дней, а после он умер от инфаркта. Не знаю, это связано с мистикой? Я просто смирился с тем, что такое есть, стараюсь не смотреть на эти цифры, чтобы не разочаровывать себя, но так… тебя… вижу тоже впервые. Над твоей головой нет цифр и букв, это меня удивило. — Много людей попадают в аварию, почему именно мы? — удивляется Чимин, прищуриваясь и поднимая взгляд на Чонгука. — Можно сказать, что это судьба? Подарок судьбы. Ты можешь стать великим человеком, предсказывая смерти, но тебе вряд ли поверят, упекут в психушку или над мозгом начнут ставить опыты, разве ты хочешь этого издевательства над собой? Я думаю, что нет. — Я не хочу этого… как мне жить с этим? — спрашивает Чимин отчаянно, качая головой. — Смириться, — пожимает плечами Чонгук, почёсывая запястье своей левой руки, — постарайся принять это как можно скорее. Чимин неверяще качает головой и переводит взгляд на дверь. Сквозь стену проходит силуэт молодого парня, медленно доплывает до Чонгука, кладёт ладонь ему на плечо и улыбается. Чимин смотрит на этот силуэт, впервые за этот день видя, как одна единственная блёклая фигура улыбается, как с любовью смотрит на парня. Чонгук, кажется, ничего не видит, смотрит на дверь удивлённо, переводя взгляд на парня, сидящего на постели. Он ничего не видит. — Молодой парень, кореец, брюнет, — шепчет Чимин, видя, как силуэт переводит на него взгляд, замирая, внимательно осматривая его. «Скажи, что я люблю его». Голос в голове звучит так удивлённо, словно кто-то там есть помимо самого Чимина. Пак удивлённо распахивает губы, подносит ладонь к своему уху, стучит, но силуэт не пропадает, вроде бы даже, легко улыбается. — Просит меня сказать тебе, что любит, — повторяет Чимин медленно, переводя взгляд на нахмуренного Чонгука. — Теперь ты меня дуришь? — Улыбается Чонгук, нервно посмеиваясь и вновь бросая взгляд на дверь. Силуэт медленно передвигается, становясь за спину Чонгука, словно каменная стена. Прозрачные руки ползут по плечам, пока парень искренне и крепко обнимает его, прижимая его к своему телу, почти сливаясь с ним в один светлый силуэт. «Скажи, что я Хосок». — Это… — Чимин кусает губы, даже не понимая, какого чёрта происходит в этот день, — это Хосок. Чонгук вздрагивает от имени, слетевших с губ Чимина. Вздрагивает так сильно, что пугает этим брюнета, сидящего на кровати. Чонгук распахивает рот широко, поворачивает голову в сторону двери и выглядит так шокировано, поворачивая голову в разные стороны, словно пытаясь увидеть самостоятельно. Чимин не мог знать. Чимин незнакомый молодой парень, школьник. Он сам в растерянности, а теперь ещё и от реакции Чонгука, от той дозы боли в его тёмных, янтарных глазах. Скулы сводит от того, с какой силой Чонгук их сжимает. Неутихающая боль в груди вспыхивает с особой силой, заставляя морщиться, болезненно кусать губы и качать головой. Он должен также легко поверить Чимину? — Мой брат умер, — слова слетают с его губ жёстко, — Хосок умер в том доме, при пожаре. Я приду к тебе завтра. И подскакивает, роняя стул, выбегает за дверь стремительно быстро, чтобы убежать от правды, убежать от боли, от той ранящей, что застилает кровоточащими ранами сердце, что давит слёзы из глаз и желание громко закричать, пугая всех прохожих. Если Чимин и правда увидел его брата, то Чонгук определённо ему завидует. Лучше бы Чонгук видел умерших и мог контактировать с ними, чем видеть какие-то обычные даты и знать судьбу каждого человека. Это несправедливо. Справедлива ли вообще жизнь? Жестока ли она? Да, определённо. Люди сами выбирают эту жестокость, начиная от оскорблений, продолжая плохими поступками в виде обмана, воровства и убийств, заканчивая трагедиями, которые случаются по их вине. Люди сами виновники всех событий, что происходят в окружающем их мире. Взрывы, убийства, терроризм — все беды идут от человека. Пока человек живёт, каждый день будет происходить что-то странное, опасное. А чувства человека — бомба замедленного действия. Чимин попал в то место, где ему, человеку, быть не положено. Но он остался жив, проживёт ли он долго? От чего умрёт? Встретит ли свою старость, прочувствует ли всю прелесть настоящей, искренней любви? Как ему жить, не обращая внимания на цифры, буквы и эти призраки внимания? Что ему делать дальше? Чимин не может быть уверенным в том, что он справится. Силуэт по имени Хосок медленно выплывает, растворяясь в стене. Что это за силуэты? Души умерших людей? Души тех, кто умер тяжело и болезненно или тех, кого не отпускают родные, заставляя бродить по таким закоулкам мира, не имея возможности переродиться в нового человека, потеряв память. Чимин поджимает губы, укладываясь на постель. Простынь спадает на пол, шурша, пока Чимин медленно, даже как-то запоздало, вздрагивает от шороха. Больно. Оказывается, это не только страшно, но и чертовски сильно больно, непонятно. В этом хочется разобраться так сильно, а ещё лучше — избавиться. Вот бы уснуть, а проснуться в том же моменте, что и утром, без всяких цифр. Вот бы уснуть и проснуться без знания того, что происходит в этом мире, с чем сталкиваются обычные и знакомые люди каждый день. Чимин переворачивается на бок, зажмуриваясь, вжимаясь в подушку лицом и кусая ткань наволочки, глуша боль. Слёзы подкатывают к глазам с огромной скоростью и сдержать их просто невозможно, весь этот страх — смерти, произошедших событий, просто наваливается огромным валуном, придавливая к постели. Хочется согнуться ниже. Хочется прижаться грудью к земле, слиться с ней, лишь бы избежать всего этого, лишь бы быть обычным, простым человеком. Больно и страшно. Только сейчас Чимин начинает осознавать это отчётливо, только сейчас события всего наваливаются на него. Первый надрывный всхлип такой громкий, что его приходится глушить ладонью, в плече сразу же отдаёт боль. Швы горят, обезболивающее перестаёт действовать, но больнее всего там, глубоко в душе. На сердце. Сейчас бы проснуться, начать с самого утра, сделать зарядку, принять душ, обнять маму и помириться с ворчливой соседкой. Сейчас бы снова выглянуло солнышко, хоть на минутку, хоть на маленькую секундочку озарило его, чтобы знать точно — всё не зря, всё в этой жизни проходит не мимо него. Больно и страшно. Чимин пропускает тот момент, когда Джи заходит в палату, когда она пугается его громкого, надрывного плача. Она думает, верит в то, что сына накрыла истерика от испуга, которую он только осознал. Она нежно гладит его по пушистым волосам, прижимая к своей груди, покачиваясь, пока Чимин крепко сжимает пальцы на её рабочей форме, сминая её на спине. Он задыхается от слёз, мочит её шею и плечо, вжимается всем лицом, почти скулит от боли и страха. Больно и страшно. Над головой его мамы тоже есть цифры и буквы.

Двадцать восемь дней. Суицид.