Who are you?

— Ай! — Чимин прикусил губу, сидя на больничной койке, подогнув одну ногу под себя, а вторую свесив с постели. Пак сидел в одних больничных штанах, рубашка была откинута за спину. Рядом стоял небольшой поднос с бинтами, ватами и прочими средствами, которые, как полагал сам Чимин, помогут ему справиться со швами. Джи корпела над плечом сына, едва касаясь раны, но внимательно, даже с прищуром осматривая тёмный синяк и несколько следов швов из тёмных ниток. Чимин дёргался каждый раз, стоило аккуратным и заботливым пальцам Джи заботливо огладить пострадавшую кожу сына. — Разве в таких случаях не предлагают ром или виски? — спрашивает парень, выгнув вопросительно брови. Джи задумчиво оторвалась от созерцания швов, которые оставят светлые шрамы на коже сына, медленно подняла на него взгляд, а как только осознала суть его слов — сразу же сморщилась. Отвесив сыну заботливый подзатыльник, Джи взяла в руку бинт, всё ещё не начиная разговор. Чимин тоже не спешил. Он медленно поднял голову, убедившись, что прошедший день — не сон, а даты и причины смерти над каждым человеком — не воображение. Осознание медленно навалилось на Чимина, заставляя его грустнеть с каждой минутой всё больше и больше. За утро он предпочитал никуда не выходить, не считая туалета, и даже там ему не удалось побыть одному — силуэт мужчины медленно проплыл мимо него, задевая своим белым свечением ногу. Пак тогда поморщился, покачав головой и сцепил зубы — надо терпеть. Может, это пройдёт со временем? Нет. Тот парень, Чонгук, сказал, что у него этот дар с восьми лет. Значит, не пройдёт так просто, не пройдёт так быстро. Наверняка Чонгук пытался избавиться от этого. Пытался ведь? И тот силуэт, который, как оказалось, был старшим братом Чонгука… Чимин даже не заметил из-за своих мыслей, как Джи сняла перчатки и отложила всё на поднос, убрав его на тумбочку. Она устало вздохнула — взяла ещё одну смену после суточной, не хотела оставлять здесь одного Чимина. Волновалась за него, особенно после прошедшей ночной истерики. — Ты не разговариваешь со мной? — спрашивает Чимин, поднимая взгляд на маму. На самом деле… на самом деле, теперь, когда Чимин видит причину и дату, он бы согласился с тем, что его мама действительно сможет сделать это. Её глаза больше не блестели блеском задора и жизни, её кожа была бледной и покрылась несколькими морщинками у глаз и рта. Волосы хоть и были гладкие, тёмные, с отливом синевы, но на висках прослеживалась седина. Был ли Чимин причиной такого состояния мамы? Он стал задумываться об этом только сейчас. Её руки были тёплыми, взгляд нежным и заботливым, а вот душа… О чём она думала? И как стоило бы спросить об этом? — Разговариваю, просто немного… устала, — честно признаётся женщина, потянувшись на койке, хрустнув суставами. — Понимаю, — Чимин медленно кивнул, подняв ладонь, чтобы уложить на плечо женщины. Он замедлился — никогда так не делал, да и Джи удивлённо вскинула брови, мгновенно оживившись. Чимин смущённо опустил руку и почесал ею шею. В этот же момент в дверь последовало несколько стуков, а после на пороге появилась знакомая со вчерашнего вечера макушка без цифр и букв над головой. Сейчас такому человеку — обычному, каких Чимин видел раньше, он был очень рад. Джи склонила голову на правое плечо, осматривая незнакомца, которого видела впервые. Чонгук затормозил, когда увидел женщину, сидящую на койке. Уставшую женщину средних лет, в форме, с не самой приятной датой и причиной над головой, а рядом Чимин. Тот парень, что смог увидеть Хосока. Чонгук не спал почти всю ночь, думая, как бы было здорово пойти ещё раз к этому парню и выведать про брата хоть несколько слов. Может, он и разговаривать научится с этими призраками, чтобы Чонгук смог поговорить со своим братом хотя бы через него. — Вы что-то ищете? — Джи осмотрела парня с ног до головы. — Нет, я пришёл к Чимину, — ровным и спокойным тоном ответил Чонгук. — Вы знакомы? — удивлённый голос, недоверчивый. Чонгук явно выглядит старше, чем Чимин, причина их знакомства может быть странной для Джи. — Да, мой знакомый, — кивает Чимин, смотря на маму. — Ладно. Тогда я пойду, поработаю ещё, — Джи медленно поднимается, оттряхивая форму и беря в руки поднос, — не напрягай руку. — Хорошо, мам, — Чимин закатывает глаза, замечая, как Чонгук делает шаг в сторону и придерживает дверь. Когда Джи уходит, в палате наступает небольшое молчание. Короткое и глухое, даже слышно, как за окном поют птички и гудят машины. Чонгук берёт стул, садясь напротив Чимина, повторяя позу. Он непроизвольно бросает взгляд в сторону двери, но заговорить не решается. Оказывается, у Чимина тоже есть скелеты в шкафу, о которых он не станет говорить, скорее всего. Он попытается умолчать, перевести тему. Так предполагает Чонгук, основываясь на манере поведения и разговора Чимина. Только вот пообщаться им удалось чертовски мало, поэтому вариант, что Чонгук угадал хоть что-то — также чертовски мал. Чимин молчит. Не начинает разговор, не поднимает голову — теребит пальцами выбившуюся белую нитку из простыни, гоняет её кончиком пальца по ткани и задумчиво хмурится. Чонгук бросает взгляд на часы на своей руке — у него есть несколько часов до начала работы, только вот, кажется, Чимин не настроен на разговор, хотя поначалу его глаза заблестели, как только они увиделись. — Это была твоя мама, — тихо начинает Чонгук, не зная, должен ли он сказать сначала слова приветствия или сразу переходить к более серьёзным темам. Чонгуку тоже интересно. Он впервые встречает такого человека, как он сам, способного видеть судьбу людей. Подумать только — всего лишь одним взглядом, только краешком взглянуть и можно сказать точно, что произойдёт с этим человеком и когда. Так действительно не бывает и случилось явно не просто так. Возможно — пошалила судьба и поиздевалась над ними двумя. Чимин поднимает взгляд на слова Чонгука, чувствуя удушающе тяжелый камень на сердце. Камень сожалений, боли и разочарования в самом себе, своих несказанных вовремя словах, в ошибках, которые когда-то совершил. Пак молчит, а что он может сказать? Да. Да, это мой дорогой и единственный близкий человек здесь, в этом месте, в этой стране, в этом мире. Казалось бы, та женщина, что однажды защищала его от домашнего насилия и улыбалась кровавыми губами, сейчас находилась в зоне риска. Именно она была тем самым якорем, удерживающим Чимина. Благодаря ей Чимин мог жить, продолжать учиться, обретать друзей и быть нормальным, здоровым человеком. Почему она опускает руки сейчас, что довело её до этого? Или же она держалась так долго из-за него? Чимин сломлен, потерян и напуган. Что он будет делать, если Джи не станет? Чонгук не давит, не требует скорейшего ответа, но по его коже проходит холодок от этого взгляда. Пак все понимает, не утаивает тех демонов страха, что появляются у него в глазах. Чонгук сейчас должен стать опорой, как ему самому кажется. Он просто чувствует, что должен поддержать этого школьника, без пяти минут студента, у которого складывается не самое яркое и красочное будущее. Почему Чонгук это делает? Ответ прост. Если бы в его детстве хоть кто-то смог бы выслушать его, понять, оказать необходимую заботу и поддержку, Чонгук чувствовал бы себя лучше. Несколько уродливых шрамов на левом запястье до сих пор жгут кожу. Доказательство слабости, то, что скрыто ремнями часов, то, что нельзя показывать другим людям и при знакомстве сдерживаться от фраз о депрессиях, психических расстройствах. Чонгук когда-то не сдержался, не выдержал напора своей судьбы, что встала к нему лицом, расправив плечи. Никого не было рядом, никто не положил ладони на плечи и не приободрил фальшивым «все будет хорошо, парень, проблемы случаются». Дергаясь от слабого стука в окно, оба парня в палате вздрагивают. Маленькая птичка ткнулась клювиком по стеклу, вздернула крылышками, отрывая их от раздумий и вновь улетела. Красивая, аккуратная и такая смелая. С любопытным, умным взглядом. Без стереотипных ожиданий и страха, всего лишь взмахнула крыльями и полетела дальше, наверное, по своим великим птичьим делам. Чонгук осмотрел пустое место на подоконнике, а после медленно поднялся, подходя к окну. Отодвинув коротенькую занавеску, Чонгук открыл окно, запуская в палату свежий воздух, раскалённый от жары и духоты. Чимин посмотрел на спину Чонгука, а после сел ровнее, словно приготовился отвечать на вопросы и задавать их в ответ. Они столкнулись — разный возраст, разные судьбы, разная жизнь. Они столкнулись взглядами так, словно планеты раскрошились до атомов, словно все в этом мире стало на свои места. У одного за плечами ужасное детство и пугающее, неизвестное будущее, у другого за плечами попытка суицида и трагичное происшествие в детстве. — Так лучше, — вдохнув глубоко грудью, Чимин шумно выдохнул — ему казалось, что он все ещё чувствует запах спирта вперемешку с листвой на деревьях. — Не хочешь поговорить? Познакомиться поближе не предлагаю, все-таки у нас разный возраст и интересы тоже разные, — Чонгук пожимает плечами на свои слова, что звучат слишком честными в их разговоре. Он не видит, но Чимин кивает с согласием — тоже не видит выгоды в их возможной дружбе. Они слишком разные — это видно сразу, их ничего не может соединять кроме дат смертей над головой. — Расскажи мне об этом подробнее, — единственное, что просит Чимин у Чонгука, вновь посмотрев на его разворот плеч. Чонгук был в широкой чёрной футболке, скрывающей свою фигуру, на его ногах — мягкие темные штаны, но жарко ему не было. Что это за особенность такая? Чимин не снимал шорты летом и поздней весной, потому что каждый раз плавился от жары и принимал душ несколько раз в день, чтобы остудиться. В их морозилке дома всегда был лёд и мороженое. — С чего начать? — Чонгук повернулся лицом к Паку, скрестив руки на груди, оперевшись задницей на подоконник. — Никогда не бывало ошибок? Сбой в системе? Если дата и причина есть над головой человека, то это обязательно произойдёт? — Да, — отвечает Чонгук, видя, как брови Чимина болезненно изогнулись в понимании, — судьбу нельзя изменить. — Ты пробовал? — Чимин сжимает пальцами покрывало, морщась от раздражающей боли в груди, что только нарастает, — пробовал изменить судьбу? Спасти кого-нибудь? — Нет, — Чонгук отвечал максимально честно, как делал это всегда. Он за годы такой жизни не привык церемониться с людьми и кормить их сладкими, лживыми словами. — Так если ты не пробовал, откуда ты можешь знать? — Чимин удивился так сильно, что позволил спустить с губ смешок, — с такой же уверенностью могу сказать, что корейцы толерантные. — Ты давно переехал? Или родился здесь? — Чонгук ловко переводит тему, приподнимаясь на носочки и садясь на подоконник. Он залез в карман своих мягких штанов и достал электронную сигарету, — не против? — Не против. Мы переехали с мамой давно, — отмахивается Чимин, ложась на свою постель и поворачивая голову в сторону курящего парня. — А я родился здесь, родители в молодости переехали сюда. — Палочки тебе вообще не знакомы? — усмехается Чимин, позволяя тени улыбки лечь на лицо. — Все верно, никогда не получалось держать их правильно, — усмехается Чонгук, — а вот моя девушка в этом специалист. — Ты же знаешь, когда она… когда ее не станет, верно? — уточняет Чимин, ступая своими вопросами достаточно аккуратно, боясь оступиться. — Знаю, — согласно кивает Чонгук, — ну, а ты? У тебя есть девушка? Сюда даже не заглянули твои друзья. — У меня их и нет, — невозмутимо ответил Чимин, переводя взгляд на светлый потолок. — Как так? Ты выглядишь популярным парнишкой, — Чонгук наклоняет голову к плечу, словно так способен лучше понять Чимина. — У меня есть знакомые, но нет друзей, они мне и не нужны, — Чимин даже поднимает ладонь, чтобы отмахнуться. — Вот поэтому я и не общаюсь с подростками вроде тебя, — улыбается Чонгук, убирая сигарету от своих губ. — Что? Почему это? И я даже не подросток, — Чимин возмущённо гнёт брови, меняясь в лице. — Вы все такие — «мне никто не нужен» или «я и сам хорошо справлюсь» — скукота одна, — Чонгук спрыгивает с подоконника, закрывая окно, — а чуть что случится — сразу ищете поддержки, потому что в одиночку пережить это не можете. И обижаетесь на всех, потому что никто не спешит оказывать вам поддержку, которая вам и «не нужна». — Ты ошибаешься, — возражает Чимин, выслушав речь, — это не так. Мы не… ты описываешь подростков как обиженных жизнью нытиков. Это неправильно. — Да? Тогда почему я сейчас здесь? — Чонгук дергает штору резким движением, заставляя Чимина вздрогнуть, — выслушать твою речь о тяжелой судьбе? Оказать поддержку? Я могу. — Нет, — запоздало отвечает Чимин, переваривая все слова Чонгука в своей голове, — Ты ошибаешься. И ты отвратителен. — Все взрослые такие, малыш, — Чонгук улыбается полноценно, вовсе не обижаясь. Он даже забавляется этим разговором, — сначала поманят конфеткой у носа, а потом отберут её. — И ты со всеми ведёшь себя так? — Чимин поднимается, чтобы подтянуть подушку — этот разговор будет долгим и выматывающим. — Всем говорю правду, — подтверждает Чонгук, — когда она уместна. Иногда уместнее промолчать. — Ты знаешь, сколько лет осталось тебе? — задаёт вопрос Чимин, слишком резко и неожиданно, соскакивая с темы. Чонгук замедляется, морщась от такой резкости. — Нет, — также искренне признаётся парень, сев на стул, — но мне бы очень хотелось узнать это. — Почему? Ищешь смерть? — Чимин непонимающе выдыхает, чувствуя лёгкую боль в плече. — Бегу от неё, — загадочно улыбается Чонгук, видя сомнения в глазах Чимина. Секундная напряженная тишина сменяется лёгкими смешками. С разговорами легко забыть про время, про то, что окружает тебя и какие события должны произойти в твоей жизни. В комнате все ещё чувствуется странный запах и Джи наверняка прочитает Чимину лекцию о вреде курения, пагубного влияния на свой организм и полного уничтожения клеток. Чимин как обычно отмахнется, устало закатит глаза и отвернётся, чтобы прекратить разговор. Джи понимающе замолчит и тихо уйдёт, и они продолжат свою жизнь дальше. Свет, льющийся из окна, навевает желание спрятаться от него. Укрыться под толстым одеялом, залезть в него с головой, закрыть глаза и спать. Крепко и долго. Чимин переводит взгляд на Чонгука, тот быстро печатает сообщение в телефоне, отправляя его, вероятно, своей девушке. Он любит её? Просыпается каждый день с мыслями о том, что она лучший человек в его жизни? Чимин прищуривается — наверное, ему бы тоже хотелось такое почувствовать. Он бы хотел испытать безграничную и крепкую любовь. — У тебя есть что-то вроде тихого часа? — спрашивает Чонгук, собираясь уйти. — Нет, — пожимает плечами Чимин, выглядя задумчивым, — а что? — Думаю, как бы тихонько уйти и не обидеть тебя этим, — виновато улыбается Чонгук, поджимая нижнюю губу. — С чего ты взял, что я обижусь? Можешь идти хоть сейчас, — брюнет машет рукой и вздрагивает, когда видит силуэт, что плавно вплывает в комнату. — Ты странно смотришь… здесь… кто-то есть, да? Помимо нас с тобой, — Чонгук переводит взгляд туда же, куда и Чимин, но ничего не видит. — Да. Ты же собирался уходить, — подначивает Чимин, победно и хитро дергая бровями. — Хосок? Тот парень, что приходил в прошлый раз, это он? — Чонгук не реагирует на слова Чимина, но спешит задать свои вопросы. — Да, это он, — отвечает Чимин. Чонгук опускает плечи, тускло и грустно улыбаясь. Он помнит Хосока, словно видел его живым только вчера, словно никакого страшного пожара и не было. Тогда Чонгук таскал игрушки в комнату брата и часто заставлял его почитать ему много интересных книг. Хосок занимался учебой, трудолюбиво выполняя все задания, но старался никогда не отказывать младшему брату. Хосок искренне любил Чонгука, предпочитая заботиться о нем, о самом родном и близком человеке. Когда они были младше, Хосок частенько таскал Чонгука на спине, включал ему мультики и позволял долго обнимать себя за шею, дыша одним воздухом. Их связь была настолько крепкой и сильной, что родители довольно часто обсуждали это, сравнивая всех знакомых братьев и сестёр. Чонгук помнит заботу, поддержку и ту силу, которую дарил ему старший брат. Его каменная стена и бинт на сердце от всех разочарований и разбитых коленок. Чонгук помнит звонкий смех и сосредоточенное лицо, Чонгук помнит крепкие объятия и улыбку. Всегда добрую, нежную, ласковую. Именно Хосок с самого детства приучил Чонгука обращаться к родным людям ласково, употребляя слова «мой хороший, моя любимая». Хосок был самым ярким светом в жизни Чонгука. Пока не случился пожар. Проблемы с проводкой и вот уже половина дома была в огне, запах гари был повсюду, но страшнее всего было чувствовать этот бешеный страх в своём сердце, адреналин, разносившийся по крови. Чонгук едва дышал в тот день, но даже тогда, лёжа на траве около полыхающего дома, он слышал… Он слышал адский крик боли от своего брата, тот крик понимания, что больше его никто не спасёт, никто не обнимет и не поможет выдержать этот ад. Никого не было рядом, а Хосок так и остался под завалом обвисшего потолка, крича от жуткой боли, сгорая заживо. Он бы всё отдал, чтобы вывести брата из горящего дома. Чонгук бы не смотрел на то, что и сам может остаться с травмами, с жуткой болью, с любыми другими проблемами. Чон просто встал бы с травы, откинул кислородную маску подальше от себя, задыхался бы и падал, но всё равно бежал спасать родного человека. — Вы похожи с ним внешне, — кивает сам себе Чимин, всё ещё наблюдая за Чонгуком, склонившим голову к своим коленям. — Спасибо, — машинально говорит Чонгук, поднимая взгляд на парня, — ты можешь говорить с ним? — Не знаю, — пожимает плечами парень, — его голос в прошлый раз просто появился в моей голове. Звонок мобильного отрывает их обоих от разговора. Чонгук тянется к своему карману, достаёт телефон и сразу же принимает звонок. Силуэт Хосока поджимает губы и медленно качает головой, словно проявляет сочувствие. По тону Чонгука и содержанию разговора Чимин быстро понимает, что тот говорит со своей девушкой. Чонгук и не отрицает, лишь приподнимается и кивает головой в сторону выхода, намекая, что выйдет. Он и выходит, закрывая за собой дверь. Но больше не приходит. Чимин остаётся один, скучающе проводя время в палате. То нарезает круги, ходя по ней, то останавливается как старый путник, складывая руки за спиной, морщась от боли в плече и думая над событиями, произошедшими в жизни. Чимин был хмурым, как надвигающиеся с севера тучи, его лицо не выражало никаких эмоций. Проходящие мимо люди, спешащие по своим делам, беззаботно улыбались, даже не подозревая, что над их головой находится счётчик. По палате раздался небольшой стук, а после показалась макушка Джи. Мама молча подошла ближе, уложила крепкую ладонь на здоровое плечо сына и в отражении стекла увидела его взгляд — холодный, отстранённый, пустой. Словно он в один миг утратил смысл своего существования. Такое Джи пугало не на шутку, женщина поджала губы, озадаченно нахмурившись. Она подтянулась вторую ладонь, погладив по спине сына, словно чувствуя, как его колючки впиваются в каждое место на ладони, протыкая кожу. Так они и стояли — Чимин смотрел на надвигающиеся тучи, Джи не сводила взгляда с его отражения в стекле, продолжая поглаживать крепкую спину сына. И стояли ровно до того момента, пока Чимин не расцепил руки, а после не повернулся к постели, показывая, что готов получить лечение на сегодня. Они не обменивались разговорами, психическое состояние Чимина скакало от сочувствия и вины до опустошенности. В один момент ему хотелось обнять маму, вжать её в себя, попросить прощения за всё, что он успел натворить и наговорить, в другой момент ему хотелось остаться одному, лишь бы не испытывать никаких чувств, лишь бы никого не видеть. Главное не поднимать глаза выше глаз собеседника, и жить будет можно. Через несколько дней Чимин вернулся в свой дом. С Чонгуком ему больше не удалось пересечься или даже обменяться номерами. Чимин понял — Чонгук не хотел бы продолжать общение с ним. Это тоже было верным, ведь их пути разные, пусть судьбы и были схожи. Между ними ничего не может быть общего. В родном доме всегда было тепло и вкусно пахло — Чимин даже успел соскучиться по этому месту. Газон следует подстричь, помочь маме в саду и помахать ладонью неприветливой старушке Кэнди. Джи вынула ключи из машины, довезя их обоих до дома. В этот день она была дома, на работу ей нужно было идти только следующим утром. Поэтому сегодня она решила всецело посвятить себя сыну — приготовить вкусную еду, посмотреть любимые фильмы Чимина, развести его на какой-нибудь разговор. Следовало спросить Чимина о дальнейших планах на учёбу, следовало узнать, решил ли он хоть что-то. Разговор не завязывался, пока они ехали в машине. Джи поправляла волосы, сигналила подрезающим машинам и даже позволила ругательствам сорваться с губ — на это Чимин робко улыбался уголком губ. Такое поведение его мамы достаточно сильно веселило его самого. Вылезая из машины, Чимин взял пакет с продуктами здоровой рукой, захлопнув дверь бедром. Джи включила сигнализацию и с улыбкой направилась в сторону их дома. Да. Дома было хорошо, надёжно и уютно. До тех самых пор, пока Чимин не передал в коридоре пакет Джи, наступая на пятки и стягивая кроссовки с ног. На выходе из коридора Чимин замер, распахнув глаза. Силуэт. Прямо в их доме. Силуэт того самого мужчины, что оставил травму в их сердце. Этот мужчина не оставлял их даже после смерти — это Чимин понял только сейчас. А ещё зажмурился, когда силуэт, освещённый тёмно-серым сгустком пролетел мимо Джи, замахнувшись прозрачной рукой, проскользнув мимо её головы. Джи этого, конечно, не видела, но поморщилась так, словно её голова заболела. Наверное, скажет, что на виски что-то давит. Чимин тяжело сглотнул, растерянно оставаясь на месте. Он прислонился плечом к стенке и не спешил заходить на кухню, хотя Джи уже напевала какую-то песенку и поспешила включить себе телевизор. Чимин замер, не двигаясь, пытаясь осознать, связаны ли как-то цифры и причина смерти мамы с этим силуэтом. Что может произойти? Силуэт медленно выплыл из стены, ведущий в коридор и замер перед Чимином, зло улыбаясь. Чимин помнил эту улыбку человека, когда-то называвшего папой, помнил этот изгиб губ и признавался, что такое ему снилось только в кошмарах. Но сейчас Чимин не был ребёнком, не был напуган — всего лишь растерян происходящими событиями. Он не знал, что ему стоит делать, куда стоит идти и стоит ли рассказать об этом Джи. Парень поднял взгляд, делая его стальным, смотря прямо в глаза мужчины. Силуэт поймал его взгляд, выглядя достаточно удивлённым — не ожидал, что на него будут смотреть так осознанно, всматриваясь в глаза. Подумав, видимо, о чём-то своём, силуэт отплыл на несколько метров назад, а после растворился в стене, прячась. Мог ли он думать? Чимин морщился, пытаясь понять это. Вот бы знать все ответы. — Чего застыл? — Джи удивлённо вскинула брови, — я сейчас приготовлю домашнюю пиццу и включу «Мстителей», не хочешь посидеть со мной? Джи ласково наклонила голову к плечу, улыбаясь. Чимин понимал, что мама не заслуживала к себе такого отношения от него, по сути, от самого близкого и родного человека. Но его мама жестокая женщина, если действительно решила совершить суицид, оставив своего сына одного. Чимин поднял взгляд, скользя по уставшему лицу женщины, что смотрела на него с толикой надежды и безграничной заботой. — Да, мам, — слабо выдавил Чимин, заставляя женщину улыбнуться ещё шире, — конечно. Хочешь, помогу с готовкой? — Сначала прими душ, — заботливо говорит Джи, и усталость с её лица словно пропадает — стирается одним мягким движением. Чимин всё ещё думает о том, что судьбу можно изменить, просто взяв всё в свои руки. Не может быть такого, чтобы Джи наложила на себя руки, а он остался один и даже не смог ей помочь. Чимин хоть и был проблемным сыном, но он искренне (не признавая этого вслух) любил свою маму. Джи завязала фартук на талии и принялась за готовку. Когда Чимин вышел из душа, она уже выложила тесто на противень и размазывала пасту. Чимин махнул влажными волосами и бросил взгляд на своё плечо — рана постепенно заживала. Ему сняли швы с одного места, но другое пока что не трогали, синяк постепенно обретал яркие краски, из фиолетового превращаясь в зелёное с жёлтым. Джи поморщилась, смотря на его голое плечо — Чимин решил надеть майку. Первая пицца была в обильном соусе и куче сыра — Чимин улыбнулся, когда Джи испачкала его нос в муке. Вторую пиццу она снабдила грибами и томатами, также добавив сыра. Она любила устраивать такие посиделки, радуя своего мальчика вкусной и не совсем полезной едой. Когда Чимин улыбался — она готова была сделать всё, что он попросит. Улыбка сына была ей дороже своей жизни. — Я пока что включу фильм, — сказал Чимин, когда Джи вытащила первую пиццу из духовой печи и собралась порезать её на части. — Да, конечно, — весело отозвалась она, продолжая заниматься своим делом. В гостиной Чимин замер — силуэт мужчины стоял около кофейного столика, не двигаясь. Так непривычно осознавать, что всё это время они жили втроём, а не вдвоём. Стоит ли сказать маме? Наверное, стоит. Но что она ответит? Посчитает его психом и не поверит ему, скажет, что он после аварии ударился головой и просто выдумывает? Всякое могло случиться. Парень медленно приблизился к дивану, хмурым взглядом окидывая серую субстанцию. Мужчина бросил на него взгляд, вновь отплыл назад, но не пропал. Джи выплыла из кухни мягко и тихо, пройдя мимо силуэта и поставив обе тарелки на столик. — Ты чего застыл? Привидение увидел? — рассмеялась женщина от своей шутки, смотря на Чимина, пока тот медленно кивнул, — ой, шутник, возьмёшь стаканы и спрайт? — Конечно, — Чимин направился на кухню, но на пороге замер, когда силуэт появился прямо перед его лицом. С ним просто играются, неожиданно появляясь перед его лицом, заставляя дёргаться и вздрагивать каждый раз, когда силуэт выскакивает перед его лицом или специально проходит сквозь него, замахнувшись кулаком. Чимин помнил силу и тяжесть удара, помнил алкогольный перегар и желание спрятаться и избавиться от страха и боли. Такое яркое желание, лишь бы закрыть руками лицо и не слышать, не видеть ничего. Джи сама включает фильм, удобно устраиваясь на диване, подтягивая к себе первый горячий кусочек, блаженно мыча — так вкусно. Женщина подложила под спину подушку и вытянула ноги — своеобразный выходной. Чимин сел рядом, взяв подушку и для себя. Теперь кусок в горло не лез, а взгляд то и дело метался от телевизора к стоящему рядом силуэту. Мужчина продолжал насмехаться — махал ему рукой, понимая, что теперь его замечают. Он был злым духом? От него у Джи часто болела голова? Что он вообще мог сделать им двоим? Множество мыслей заполнило голову Чимина, заставляя морщиться и соображать, но никак не смотреть фильм. Он съел кусочек пиццы с сыром и больше не смог — силуэт его раздражал. Немного пугал, но больше всего заставлял испытывать гнев, раздражение. Мужчина был таким же, когда нашёл их. Он был таким же, когда бил Джи кулаком в лицо, когда наматывал её волосы на кулак и тащил по полу слабое тело. Чимин сглатывает, смаргивает влажную пелену с глаз — помнит истошный крик и плач мамы. Сейчас Джи беззаботно улыбается, внимательно смотря в телевизор, чтобы не упустить ничего интересного. Чимин давит слабую улыбку и продолжает наблюдать за ней — такая красивая, он действительно похож на неё внешне. Она улыбается и становится похожей на него — почти как ровесница, если не считать несколько морщин и потёртые руки со шрамами. Ей было бы страшно увидеться с бывшим мужем вновь? Чимин вдруг задумывается — у мамы никогда не было мужчин. Она никогда и никого не приводила в свой дом после случившегося. Боялась сама или боялась, что напугает сына? Чимин поджал губы — если мама закрыла глаза на своё счастье и будущее ради него, то это… — Мам, — тихо позвал Чимин, дожидаясь, пока женщина не повернёт голову в его сторону, вскинув брови.

Двадцать дней. Суицид.

Эти цифры и буквы всё ещё висели над её головой, заставляя болезненно морщиться. Прямо сейчас Чимину стало очень грустно. Грустно настолько, что стало больно дышать. — Ты когда-нибудь думала о смерти? Вопрос определённо застал Джи врасплох. Она старалась не показать ничего своим взглядом, но всё равно поморщилась так, словно раскрыли её тайну. Подтянув к себе пульт, Джи сделала звук тише, а после повернулась к сыну всем корпусом. — В смысле? Ты думаешь о смерти? — голос её был дрожащим, настороженным, таким, словно она была испугана за него, за своего сына. — Мам, — вновь тихо позвал Чимин, собираясь с мыслями. Чаша весов переваливалась, на одной стороне висело всё за то, чтобы Чимин признался в тайне, на другой стороне висело всё, чтобы оставить в тайне. Чимин пытался понять, что ему делать, но не знал. Никто не мог подсказать ему, как поступить лучше и правильней, а наступать на огромные ямы ошибок никогда не было приятным занятием. Что изменит этот разговор? Что мама станет думать после этого? Как Чимину жить дальше, если её действительно не станет? Если этот лучик света из его жизни уйдёт, оставив его одного. Совсем одного. Он сойдёт с ума, потому что одиночество пугало Чимина, хоть и было спокойным. И одиночество можно пережить, если ты знаешь, что родные люди живы. Чимин вовсе не хотел терять маму. Его голос дрожал, болью отдавая по гландам, а на глаза накатывали слёзы. Как бушующие волны, они доходили до самого пика, а после плавно отходили обратно. Чимин мог признаться, что боится. Неизвестности — раньше. Неизменности — сейчас. — Милый, — тихо позвала Джи, чувствуя, что сын не может начать волнующий его разговор. Брюнетка мягко положила ладонь на руку сына, давая понять, что в эту минуту находится рядом с ним, что не оставит его одного. Не оставит его одного сейчас. — Я всё знаю, — тихо прошептал Чимин, поднимая взгляд на маму. Только вот, Джи, казалось, ещё и сама не понимает, о чём идёт речь. — Что знаешь, родной? — её голос был таким удивлённым, что Чимин зло усмехнулся. — Знаю о том, что ты хочешь сделать… О… — Пак младший не сводил глаз с Джи, наблюдая за ней и злясь на самого себя. Ну почему так сложно говорить о своих чувствах такому близкому человеку? Почему сложно говорить именно ей? Ну почему, чёрт возьми, это так сложно? Почему нельзя сказать, что она для него — самый дорогой человек, что он не переживёт её самоубийство, не сможет жить спокойно и дальше без неё. Неужели так сложно — говорить о любви дорогим людям? — Мам, чтобы ни случилось, помни, смерть — не выход, — тихо закончил свою речь Чимин. Они больше не обращали внимание на телевизор и пылкое сражение там. Джи замерла, не знала, что сказать, как отреагировать, стоит ли возразить или попросить прощения, стоит ли объясниться. Женщина лишь мягко захлопнула губы и выпрямилась, потерянно смотря на столик перед собой. Она не понимала, как её сын мог об этом догадаться, ведь она никому об этом не говорила и не была слишком явной, наоборот — скрывала это тщательно ото всех. — Верь мне, — вновь попросил Чимин, понимая, что если сейчас он не сделает нужного шага навстречу маме, то больше может не пытаться делать что-то. Он должен изменить судьбу, должен пойти против системы и убедить свою маму в обратном, он должен стать сильным ради неё и быть надёжным плечом. Чимин понимает, что жизнь мамы сейчас находится в его руках. — Всё будет хорошо, — слабо ответила Джи, словно и слышать ничего не хотела об этом. Разговор на этом и закончился. Она подняла пульт, делая звук громче, закрылась, скрестив ноги и руки. И смотрела словно не в телевизор, а сквозь него, чувствуя, как обнажили её душу и вывернули нутро наружу, выдавая главный страх. — Прости меня, — вновь прошептал Чимин, не сводя взгляда с женщины, которая в ответ легонько кивнула, показывая, что слышит сына, — мам… — Сейчас я не особо хочу говорить, — отрезала женщина, поджав губы. Чимин отвернулся к телевизору, тоже кивнув. Он поджал пальцы на руках и наклонил голову, видя силуэт, что продолжал стоять около телевизора. Он неотрывно смотрел на них. Чимин прикрыл глаза и понял, что прямо сейчас он совершил ошибку. Этот разговор — грубейшая ошибка.