Who are you?

— Милый? — дрожащий голос Джи был пропитан испугом и страхом, её руки без остановки держались за запястья Чимина, не отпуская его от себя, — сынок? — Я тут, — для достоверности своих слов Чимин сжал в ответ ладонь женщины, тяжело выдыхая — тоже испугался. И что всё это значило? Мужчина решил начать играть с ними, да ещё и так неожиданно, так резко? Чимин до этого не видел, чтобы силуэты хоть как-то проявляли себя, а тут явно было проявление с агрессией. Что ещё следовало ожидать от него, учитывая, какой секрет раскрыли Джи с Чимином. — Где фонарик? — спросил Чимин, опуская руки вниз и быстро щупая ими по полу, обходя чемодан, натыкаясь на нужный предмет, включая свет. Сначала Чимин освещает ярким светом маму, вглядываясь в её поджатые губы и полные глаза страха, а после освещает помещение подвала. Он приподнимается с колен, вставая в полный рост, медленно освещает лестницу, но никакого силуэта там больше нет. Джи цепляется за футболку сына, слишком напуганная, чтобы хоть как-то адекватно реагировать на всё происходящее. Для неё сегодняшняя ночь точно войдёт в копилку тех самых страшных ночей, что были в её жизни. — Его здесь нет, — тихо говорит Чимин, поворачивая голову в сторону мамы. — Я, наверное, поседела от страха, — предполагает Джи, поворачивая голову в сторону усмехнувшегося сына. — Я возьму чемодан, откроешь дверь? — спрашивает парень, передавая маме фонарик. — Не думаю, что нам стоит трогать это голыми руками, — пытается вразумить сына женщина, послушно беря фонарик в руки. — Мне хочется знать правду, мам, — Чимин говорит с полной серьёзностью, обхватывая обеими руками пыльный чемодан, до этого плотно закрыв крышку, — над твоей головой цифры, этот… ублюдок занимался чем-то страшным. Возможно, есть какая-то возможность узнать, откуда это появляется, понимаешь? — Я понимаю, — Джи кивает, вздыхая и поднимая ладонь, зачёсывая свои волосы, — ладно, хорошо, я помогу тебе. — Я не просил помогать мне, — говорит Чимин, подходя к лестнице и всматриваясь в спину женщины, замечая её растрёпанные волосы. — А я не позволю тебе копаться в этом дерьме одному, — строго говорит Джи, наваливаясь на дверь и открывая её. Чимин позволяет себе скромную улыбку — услышать, как мама ругается, всегда было забавной вещью. Несмотря на то, что ситуация всё ещё была достаточно пугающей и напрягающей, Чимина радовало одно — он был сейчас не один. Мама была рядом с ним, плечом к плечу, проводя его вверх по лестнице, помогая подняться в свою комнату. Пока Чимин ставит чемодан на свой пол, Джи уходит проверить входную дверь, которая оказывается закрытой, значит никто не мог войти и выйти в их дом. Окна на первом этаже плотно закрыты, также закрыта и дверь, ведущая в сад. Джи вздыхает, качает головой и массирует левый висок пальцами, проходя по коридору. Женщина толкает дверь подвала, закрывая её, а после тянется рукой к ключу, замирая. Но ключа на месте нет. Джи морщится, всматриваясь в место под ручкой, наклоняется к полу, шарит по ней рукой на случай, если ключ упал или укатился куда-нибудь к углу, пока они из-за грохота двери не слышали. Но место рядом с дверью пустовало, а нужного предмета не было. Джи вновь закрыла дверь подвала, немного подумав, сходила на кухню за стулом. Спинкой она подпёрла ручку двери, чтобы её невозможно было открыть с другой стороны. И только это придало женщине немного уверенности. Она поднялась по ступенькам в комнату сына, плотно закрывая за собой дверь. Не хотелось бы всматриваться в темноту, боясь разыграть своё и так хорошее воображение, задействовав фантазию. У Чимина горел основной свет в комнате, но парень взял лампу со стола, ставя её на пол, сидя около чемодана. Джи тяжело вздохнула и присела рядом, решительно открывая крышку. Находящиеся вещи в нём действительно пугали, нагоняя дикость всей происходящей ситуации. Чимин смело взял стопку фотографий, находящихся в углу, подсаживаясь ближе к маме, чтобы рассмотреть всё вместе с женщиной. Первые фотографии были странными — обычные, без оттенков чёрно-белого, сделанные отцом в их совместной поездке задолго до того, как он стал пьянствовать. В те дни они часто ездили на пляж, отдыхая там и наслаждаясь прохладой воды, светящим ярким солнцем, а ещё вкусным и сладким мороженым. Чимин помнил те дни, но помнил смутно, этот пляж плох отпечатался в сознании. Далее идут фотографии друзей отца — их совместные вечера в барах или на квартирах кого-нибудь. И это даже почти не странно и вовсе не пугающе, пока Чимин не берёт в руки следующую фотографию. Он замирает, выдыхая, во все глаза всматриваясь в сделанное фото, где на фоне зелёных стен, за столом сидит пятеро человек, включая отца. Они не улыбаются, не выдают никаких эмоций. Просто уместились одни на диване, уложив руки на свои колени. И фото также не выглядело бы пугающим, если бы не висящий труп позади них. — Что за… — не сдерживается Чимин, ошарашенно всматриваясь в фотографию, — это?.. — Это же Сонхён, — произносит Джи, сидящая рядом, аккуратно забирая фотографию из рук Чимина, — помнишь его? Вы с его сыном ходили в один садик. — Нет, не помню, — качает головой Чимин, прищуриваясь. — Какой ужас, — женщина откладывает фотографию, беря в руки следующую. Всё повторяется. Только теперь на диване не пять человек, а четверо, следующий висит позади них. Лица повешенных ужасны: опухшие, словно висели не один день, тёмно-синие и покрытые бледностью, пугающие. В их лицах отразилась вся мука и боль, всматриваться в эти фотографии страшно. — Посмотри, — говорит Чимин, раскладывая фотографии на полу, — здесь все его друзья? И они все повешены. — Не понимаю, — хмурится Джи, всматриваясь в глаза бывшего мужа на фото, где с каждым повешенным в них можно было прочитать эмоции. Сначала это было опустошение, успокоение, расслабление, а после в них проскальзывал интерес и азарт. Он словно наслаждался происходящим, всматриваясь в камеру перед ним, передавая взгляд, полный ненависти и азарта, жажды и желания. — Мам, — тихо позвал Чимин, пальцами дотрагиваясь до следующей фотографии, тихо вздыхая. Там на фото изображена Джи. Она, видимо, фотографировалась во время беременности. Её волосы были собраны в небольшую косу, которая аккуратно свисала с плеча. На теле женщины была большая сорочка, а ладони Джи прижимала к своему животу, зная, что там живёт её маленькая жизнь. Чимин никогда не видел эту фотографию, хотя и видел маму в молодости, до своего рождения. Но такую маму — впервые. Джи тоже взяла в руки фотографию, всматриваясь в своё лицо и вспоминая, когда она делала это. — Была беременна тобой, — вспоминает Джи, кидая взгляд на свои ладони на фото, — а это что? Женщина переворачивает фотографию, замечая на ней символы, написанные ровными полосками и рядами. Чимин тоже наклоняется, всматриваясь и пытаясь разобрать, на каком языке это написано. — Может, воспользоваться переводчиком? — спрашивает Чимин, потягиваясь за своим телефоном и забирая фото из рук мамы. — Так разве можно? — уточняет женщина, удивлённо приподнимая брови, но послушно отдавая фотографию. Чимин делает фотографию символов, а после ищет перевод. На это уходит несколько минут, пока парень морщится, пытаясь вчитаться в слова и разобрать текст перед собой. Он даже кусает губу, потому что не совсем понимает написанное, но решает прочитать вслух, чтобы мама услышала и, может, подсказала, что это за странные слова. — Это свершится да, так будет да, врата девятые мною передо открой, мёртвых книгу чёрную в занеси и- — Замолчи! — Джи испуганно вскрикивает, поддаваясь вперёд и закрывая сыну рот ладошкой. Чимин всматривается в глаза мамы, пока Джи забирает из его рук телефон, самостоятельно вчитываясь в текст. На её лице можно увидеть отпечаток непонимания и шока, но она, кажется, понимает, о чём идёт речь. — Мам? — Молитва, это какая-то молитва, потому что здесь говорится о мёртвой книге, о девятых вратах… Девятые врада Ада, это связано с Библией же? — непонимающие морщится Джи, вновь всматриваясь в текст перед собой, а после женщина замирает, поднимая голову, когда дочитывает о «присяге в верности», — молитва написана наоборот. Молитва не Богу. — Серьёзно? — Чимин вскидывает в удивлении бровь, вновь потягиваясь к телефону, чтобы вчитаться в слова, но Джи отталкивает руку парня. — Не читай это, — серьёзно говорит Джи, — это даже просто произнося опасно, а он писал это, писал… чем он писал?.. Чимин забирает фотографию, всматриваясь в символы. Потирая крайний символ пальцем, Чимин понимает, что чернила не смываются. Символы написано мелко и совсем аккуратно, прямо почерком мужчины. Пак хмурится, фото отдаёт запахом пыли и гнили, а символы написано не чернилами, а… Тёмно-красный цвет наводит неосознанную панику, но ведь так не должно быть, правда? Чимин никогда не увлекался всем, что связано с магией и ритуалами, но в таких фильмах обычно заклинания писали кровью. — Это кровь? — спрашивает Чимин смело у мамы, поднося к ней фотографию, которую они рассматривают на протяжении долгого времени. — М? — Джи замирает, чувствуя холодок, идущий по ногам. Ей становится страшно за всё происходящее. И что сделать, чтобы перестать испытывать панику? Здесь её фотография, когда она в самом расцвете сил, беременная, когда ждала любимого сына, а на обратной стороне, кажется, и правда кровью, написана молитва самому Сатане в обратном порядке? Что за чертовщина? Чем занимался её бывший муж? Проводил ритуалы над ними, пока они жили в неведении? Может он просто попал в секту, где ему запудрили мозги? У Джи так много вопросов, и на руках у них достаточно мало ответов. Становится понятно лишь одно — её муж всегда выдавал себя не тем святым человеком, которым был. И по началу он был любящим мужчиной, сильным, заботливым, добрым. А после стал меняться — Джи всегда думала, что это из-за чрезмерного употребления алкоголя. И ей не было понятно, почему он так жестоко с ними обращался. Зато теперь ей стало понятно, почему он искал их и хотел убить, почему не уходит сейчас, по словам Чимина. Он проводил какие-то ритуалы над ней, но вот… зачем? Ради чего он это делал? Чимин замирает, когда берёт следующую фотографирую, рассматривая её. На ней видны пятна крови в самом углу, а на изображении Чимин в возрасте четырёх лет. Всё бы ничего, но на этой фотографии отец вырезал ему глаза, оставив просвечивающие дыры. Поворачивая фотографию другой стороной, Чимину на глаза сразу же попадаются слова. Определённая фраза. «Незрячий в прошлом, видящий в будущем.» Написано аккуратным и мелким почерком отца, написано кровью. — Незрячий в прошлом, видящий в будущем, — повторяет фразу Чимин, привлекая к себе внимание Джи. Женщина вскидывает брови, откладывая свою фотографию, а после берёт фото Чимина из его рук и всматривается в строчки. Она хмурится болезненно, пытаясь понять смысл строчки, а после переворачивает фотографию и судорожно вздыхает — на фотографии у сына выцарапаны, практически вырезаны глаза. Что хотел сделать мужчина? Чимин поджимает губы, тянется к чемодану с сетчатыми отсеками, достаёт маленький свёрток ткани. Та потеряла свой естественный цвет, становясь тёмно-серой, почти грязной, обёрнута ткань была каким-то кожаным шнурком. Чимин медленно развязал шнурок и раскрыл тряпку, держа её на ровной ладошке. — Господи, — прошептала Джи, морща лицо, — это что, зубы? — Видимо, — Чимин наклонился, вдохнув воздух и поморщившись, — разве зубы могут так вонять? — Чьи это зубы вообще? — Не знаю, но тут их шесть штук. Один самый маленький. — Ничего не понимаю, — выдыхает устало Джи, касаясь пальцами виска. Она трёт кожу и выдыхает — усталость и непонимание действительно навалились на неё в эту минуту. Чимин всё ещё рассматривает зубы — с обломками, кривые и плохо пахнущие, а после обвязывает ткань шнурком и прячет в тот же отсек, где взял. Дальше он видит пару небольших бутылочек, словно от таблеток, наполненных какой-то жидкостью. Ещё есть отдел с потайным кармашком — там находится маленький ключик, словно от шкатулки. В самом дне чемодана кроме фотографий лежало пару старых футболок мужчины, заляпанных кровью. Книга в тёмном кожаном переплёте, несколько коробочек размером с ладонь. Внутри этих коробок были личные записи отца на непонятных символах. — Давай оставим это? — спрашивает Джи, — я безумно устала и сильно ошарашена всем этим. — Нужно узнать у кого-то об этом… всём… — тянет Чимин, морщась и захлопывая чемодан, после чего пинком отправляя его под свою кровать, лишь бы подальше с глаз. — Даже не знаю у кого о таком можно спросить, — вздыхает Джи. — Я, кажется, знаю, — Чимин бросает взгляд в сторону окна, где видно светлую полоску неба на горизонте. Оказывается, уже наступает утро и небо потихоньку светлеет, темнота спадает. В комнате никакого силуэта не было, пока они копались в чемодане. Джи пожелала сыну спокойных (по возможности) снов и отправилась в свою комнату. Чимину же поначалу сон не шёл — переживания за маму и множество мыслей по поводу содержимого чемодана просто губили его. Он так боялся поговорить с мамой, что теперь не может выкинуть из головы этот разговор. Сейчас он выключил везде свет, не стал зашторивать окно, лёг в свою постель под одеяло и задумчиво смотрел в потолок. Джи точно была удивлена таким его словам, и поверила ему, что не может не радовать. Только хотелось бы знать, цифра над головой мамы изменится? Или она всё-таки хочет сделать… Она даже не сказала ему причину, но попыталась объяснить, что он не виноват в этом, что всё, что она чувствует — не вина Чимина. И, мягко намекнув, дала понять, что это и не дело Чимина. Родной сын не может спасти маму. Смешно. А на самом деле грустно. Печально, до противного скрежета в груди обидно и больно, когда, оказывается, тебя просто не слышат и не хотят слышать, когда твои слова не воспринимают всерьёз. А с другой стороны, Чимин должен ходить с ней за ручку, чтобы ничего подобного не произошло? Чимин готов, на самом деле. Готов забить на аттестат, который должен получать через два дня, он готов остаться с мамой в этот день, сидеть с ней и не отходить от неё ни на шаг. Только бы это помогло решить всю проблему… Сон наступает легко. Быстро, скоротечно, стремительно. Чимин даже не осознает, когда начинает медленнее моргать, вздрагивать и голова его наклоняется вправо. Он засыпает долгим, беспокойным сном. В их доме царит тишина. На улице медленно наступает рассвет. Птицы оживают, прохлада, стоящая после тёмной ночи, наконец отступает и солнце прогревает воздух, накаляя её до самых возможных высоких градусов. Соседи медленно просыпаются — принимаются за уборку вокруг своих домиков, по несколько раз на дню вымывая дорожку перед домом или фасад, обрезая кусты и заботясь о газоне. Некоторые соседи стоят около заборов, разговаривая друг с другом. Некоторые люди спешат собраться и доехать до работы — они выходят из дома уставшие, с полными сумками документов или папок, вещей, пихая всё это в свои машины, а после принимаясь разговаривать по телефону и жалуясь на то, что сломалась кофе машинка, либо перестало работать телевидение. Люди полны разговоров и темы их разные. Кто-то обсуждает поход к врачу, состояние здоровья ребёнка, либо же свои попытки сдать необходимые анализы. Кто-то говорит о родителях и задумывается о приюте для престарелых. Кто-то говорит о бесконечных счетах, что постоянно напрягают и раздражают своей суммой. Кто-то жалуется на коллег и начальство на работе, обязательно закатывая глаза и держа в руках стакан с кофе, либо сигарету. Люди постоянно что-то обсуждают — свою жизнь, жизнь других людей, жизнь неизвестных им звёзд. Люди собирают сплетни — «вы знали, что в крайнем доме в конце нашей улицы мужчина изменил своей жене? Да-да, привёл секретаршу в их кровать! А жена что? Да что-что? Закатила скандал и ушла, конечно же.» Каждый день происходит что-то необычное: люди рождаются и умирают. Джи интересно, часто ли люди просыпаются в какой-то день и начинают видеть тех, кто умер? Видеть то, что им не предназначено. То, что не положено. Джи не сказала бы, что верит или отвергает религию, существование Бога, но на дне её шкатулки с серьгами лежит маленький крестик. Она не носит его, не тычет им в лицо каждому человеку, и даже не думает о молитвах перед сном, как делают некоторые её знакомые. Джи задумывается, может, стоит поверить? Если есть люди, поклоняющиеся Сатане, значит они верят в него? Значит, хотят достучаться до него, дозваться, докричаться? И если у них это получается, то почему не получится дозваться до Бога? Достучаться, докричаться, дозваться. Тема религии в семье Джи всегда была щепетильна — бабушка была верующей, каждый выходной вела за собой маленькую девочку в церковь, заставляя читать молитвы и песни вместе с ней. Хотела приучить ей свою веру. Только не понимала, что вера у каждого своя. Степень этой самой веры у каждого разный. Кому-то достаточно послушать о том, что существуют ангелы, и человек будет надеяться на помощь со стороны, а кто-то послушает о том, что Бог есть и он спускается с небес, представая в образе человека или животного, меняя ваш образ жизни в одну секунду — и человек ни за что не будет в это верить. Религию и веру нельзя навязать — так думает и думала Джи, когда в осознанном возрасте Чимина спросила у него, во что он верит, не хотелось бы ему пройти обряд крещения, на что получила мягкий отказ. Чимин не спорил, но и не поддерживал веру мамы во всё это. А сегодня ночью они своими глазами увидели ужасное — символы, молитвы самому Сатане, написанные кровью. В это стоит верить? Слишком сложно было понять это, разобраться хоть в чём-то. Чимин не ответил, кто может помочь, но он точно знал, куда пойдёт с этим чемоданом. И только наступает обед, он медленно просыпается. Голова нещадно сильно болит, в висках стреляет, горло отчего-то сильно першит, словно Чимин словил простуду. Морщась, он медленно расшатывается, пытаясь понять, сколько сейчас времени и сколько он проспал. Почти восемь часов. Очень даже хорошо, если не считать яркого дневного света, слепящего глаза. Чимин медленно выползает из постели, чувствуя себя разбитым. Он проходит мёртвой тенью до ванной, умываясь, чистя зубы и принимая прохладный душ, чтобы немного взбодриться. На кухне Джи. Её волосы растрёпаны, глаза красные от недосыпа. Она всё ещё сидит в своей пижаме, поджав ноги под себя и задумчиво смотря в одну точку. Чимин находит её именно такой, с цифрой «2» над головой, с той же причиной смерти. Парень садится на стул, оказываясь напротив женщины. Он трясёт головой, словно собака, отряхиваясь от капель воды. Некоторые даже долетают до руки Джи, пока женщина отдёргивает кисть, с лёгкой улыбкой смотря на сына. — Ключ от подвала пропал, — сказала женщина хрипловатым голосом, подтянув к себе кружку с чаем и тихо отхлёбывая сладкую жидкость. — Я сегодня возьму чемодан и схожу к Кэнди, она тоже может видеть дату и причину смерти людей, — Чимин прислоняется к спинке стула, поворачивая голову в сторону мамы, — я не брал ключ. Он мне не нужен. Подвал открыт? — Да, — Джи удивляется, но задумчиво хмурится, уже устав думать. Голова болит так сильно, что хочется выпить таблетку. Об этом она и просит своего сына, — подай пожалуйста таблетку от головы. Я ужасно сегодня спала. — Я тоже не против выпить парочку, голова раскалывается, — Чимин поднимается, достаёт из шкафа небольшой прозрачный коробок, быстро находя содержимое и отдавая одну пластину маме, — держи. — Спасибо. Они выпивают по таблетке, Чимин наливает себе апельсиновый сок и садится на свой стул. Он зачёсывает мокрые волосы назад и напряжённо трясёт коленкой, хмурясь. Ни одна из прошедших мыслей не отпускает его. — Я схожу в церковь сегодня, — говорит Джи, вновь поднимая голову и смотря на своего сына, — куплю крест или иконку, повешу в подвале. — Хорошо, — Чимин не отрицает, не говорит маме, поможет ли это. Он сам не знает, действительно ли такие предметы смогут помочь им? — Не хочешь сходить со мной? — спрашивает Джи, мягко улыбнувшись. В её глазах не было надежды. Чимин и не понимал, надежды на жизнь или смерть. — Нет, я схожу к Кэнди, — ведёт плечем Пак. — Ладно, я понимаю, — кивает женщина. Она поднимается, ставит свою кружку в раковину, подходит к Чимину. Мягко кладёт ладони на его плечи, целует в лоб, заставляя сына болезненно зажмуриться, словно она прощается с ним не на несколько часов. После женщина уходит собираться в церковь, пока сам Чимин берёт чемодан и отправляется к Кэнди. В соседнем доме стоит шум из-за громкого смеха Тэхёна и ворчливого голоса Кэнди, что, вероятно, рассказывает внуку какую-то историю из жизни или поучает чему-то, что Тэхён, конечно же, уже знает. Чимин стучит несколько раз в дверь и делает шаг назад. Чемодан оказывается невыносимо тяжёлым, пока он держит в его руках. Там словно килограмм пятьдесят — не меньше. Пак ставит его на порог и разминает плечо. Кэнди показывается в двери спустя несколько секунд. Она осматривает гостя хмурым взглядом, а после внимательно всматривается в чемодан. — Здравствуйте, — вежливо и тихо говорит Чимин, поднимая чемодан в руки и удивляясь — тот словно стал ещё тяжелее килограмм на десять. Что за чёрт? — Заходи. Кэнди начинала нравиться Чимину, хоть он по прежнему и называл её противной и вредной из-за своего характера женщиной. Тэхён появился в коридоре, помахав ладошкой и предложил помочь донести ношу до гостиной. — Ты что, не выспался? Выглядишь помятым, — замечает громко Тэхён. — Да, мы нашли… мы нашли с мамой этот чемодан в подвале ночью и открыли, чтобы посмотреть. Мало что поняли, мне бы хотелось узнать у вас, может, вы подскажете что-то? — говорит Чимин, бросая взгляд на Кэнди. Та незамедлительно смотрит в сторону внука, видя его понимающие глаза. Не уберегла. Тэхён, кажется, понимает, о чём идёт речь. Вот же блять. — Открывали? — спрашивает Кэнди, садясь на диван, рядом с Чимином, смотря на чемодан, лежащий на небольшом кофейном столике. — Да, — кивает Чимин, поворачивая голову в сторону женщины. — Принеси иконку с кухни, — сразу же говорит Кэнди Тэхёну, заставляя внука подняться с кресла и дойти до кухни. Когда Кэнди берёт иконку в руки, шепча губами молитву, то начинает походить на безумную женщину. Она знает, что там внутри? Она знает, что с этим нужно делать? Чимин сводит брови вместе, когда Кэнди, заканчивая шептать молитву, кладёт иконку на чемодан. Они смотрят на это, словно ожидают чуда — вспышки, салют, весёлой музыки и звука барабанов. Тэхён вскрикивает и дёргается от испуга первым. Кэнди тоже дёргает плечами от резкости звука, пока Чимин в шоке распахивает рот. Прямо на их глазах на стеклянном покрытии иконки появилась трещина. Никто не трогал иконку, никто не разговаривал в тот момент и мир замер в тишине, пока не появился этот страшный звук. Чимин перевёл взгляд на Кэнди, что убрала иконку, погладив пальцев трещину на стекле. — И что это значит? — опустошенно спрашивает Пак. — Не понимаешь? — строго говорит женщина, переводя взгляд на Чимина, — очевидно то, что Богу не нравится. — Вы знаете, что внутри? — Да, — кивает Кэнди, — догадываюсь. В своё время я нашла такой чемодан у покойного мужа. Такой же чемодан — без надписей и рисунков. Внутренности чемодана меня сильно напугали. — И что там было? — аккуратно спрашивает Тэхён. — Куски кожи, молитвы, зубы, моя фотография, — Кэнди всё ещё держит в руках иконку, ставя её перед собой, словно таким образом защищаясь от чемодана. — Господи, жуть, — Тэхён брезгливо гнёт губы, замечая потерянный взгляд Чимина. — В этом чемодане есть всё, кроме кожи. — Она там есть, поверь, — кивает Кэнди. — Нет, я вчера всё внимательно смотрел, — кивает на свои слова Чимин. — Кожа может быть не просто находиться там кусками, она может быть спрятана между фотографий, записей молитв, блокнота или книжки. — Книжка… книжка была кожаная… — Чимин дёрнул плечом, растерянно посмотрев на Кэнди, — там на моей фотографии вырезаны глаза и есть надпись. «Незрячий в прошлом, видящий в будущем». — Серьёзно? — Кэнди удивлённо сгибает брови, и Чимин честно видит такие эмоции женщины впервые. Сама она качает головой потрясённо, словно проваливается в воспоминания, а осознание медленно накатывает на неё. Она понимает, начинает понимать. Много лет назад она нашла такой чемодан у мужа, тщательно его рассматривая и ужасаясь тому, что находилось внутри. Она смотрела на фотографии с болью, со слезами на глазах, хоть в душе была сталь. Она чувствовала страх, пока медленно осознавала, что её муж проводил ритуал, посвящённый самому Сатане. И она помнит свои фотографии с выцарапанными глазами, помнит ту же фразу, что сейчас назвал Чимин. Страх оседает на плечах, а сердце быстро колотится в груди. Её руки дрожат, пока она продолжает качать головой. Чёрт, ей-то всё становится понятно. Всё слишком легко, чтобы не понимать в этом хоть что-то. Но Чимин, сидящий рядом, очевидно не понимает этого, а потому продолжает смотреть на неё вопросительно, с тревогой в глубине глаз. — Ты не понял? — спрашивает Кэнди, хрипя своим голосом, — мы прокляты. Чимин медленно выдыхает. Первая мысль — «нет». Не смотря на то, что доказательство всего этого лежит в чемодане прямо перед ними, он отрицательно качает головой — не хочется верить в то, что кто-то, а именно отец в прошлом, позаботился о том, чтобы испортить ему жизнь после своей смерти. — Звучит просто… — Тэхён запинается, кусает нижнюю губу. — Эта фраза. «Незрячий в прошлом, видящий в будущем» — ни о чём тебе не говорит? Незрячий в прошлом, Чимин. Видящий в будущем. В будущем мы стали видеть то, что другим людям не положено. Мы словно были слепы до этого, были незрячими в прошлом. Теперь мне это понятно. — Ерунда какая-то, — морщится Чимин, поджимая губы. Он наклоняется, упираясь локтями в свои колени и вцепляясь в волосы у корней, ощутимо сжимая их. На самом деле он начинает понимать смысл слов Кэнди, ведь это всё кажется самым логичным объяснением происходящему с ними. Такая фраза очевидно написана не просто так. Чимину повезло, что Кэнди достаточно умная женщина. Но она знала о чемодане и ничего не сказала Чимину? Почему? — Я думала, что это ничего не значит, — женщина кивает на чемодан, — а теперь понимаю, что в этом есть прямая связь. Этим занимался твой отец? — Да, — Чимин кивает на слова Кэнди. — Видимо, только роду мужчин такое подвластно, — Кэнди вздыхает тяжело, — ублюдки. — Это точно, — кивает Тэхён, поддерживая в этих словах бабушку. — Что вы сделали с чемоданом? — спросил Чимин, подняв взгляд на Кэнди. Она молчит, поджимая губы. Её пальцы, покрытые морщинистой кожей потряхивают от напряжения. Хоть на лице и отпечаталась сталь, но становится видно, как она периодически вздрагивает от напряжения, охватившего всё её тело. Ей тоже страшно. Она боится открывать чемодан, боится смотреть внутрь, боится снова проходить через это. Чимин в какой-то степени понимает её, пытается это сделать, по крайней мере. Но он сам бы избавился от чемодана с радостью, может, тогда бы и пропал мужчина из их дома? — Что только не делала… Относила на мусорку. После вновь находила дома. Топила. Вновь был дома. Пришлось сжечь. Горел долго. Сложно, приходилось поджигать несколько раз. — Если я сожгу его, — Чимин морщится, тоже осознавая простую истину, — то не узнаю, как можно от этого избавиться. Он показывает пальцем на пространство над своей головой, а Кэнди пожимает плечами — не знает, так ли это. Чимин вновь трёт пальцами виски, растирая кожу и чувствуя усталость. Вновь хочется лечь в кровать и поспать. Только вот. Чёрт. Чонгук. Если всё это — проклятие, то, возможно, на Чонгуке оно тоже есть? Возможно, кто-то из его семьи повлиял на это и теперь и он проклят? Это ужасно. Люди настолько ненавидят других людей, что решаются сделать это, пойти на такой ужас. Что ими движет? Чувство превосходства? Власть? Страсть ко всему этому? Люди наступают на грязь, с каждым шагом налепляя её на подошву своей обуви всё сильнее и сильнее, пока эта грязь не испачкает ноги по колено, пока не поднимется выше, до самого пояса, пока не дойдёт до груди и шеи, после полностью скрывая голову. Становится понятно, что происходит и происходило несколько лет назад. Чимин пока ещё не до конца понимает, что ему нужно делать с содержимым чемодана, как его вообще можно хранить в комнате после того, как иконка сама по себе разбилась, дав трещину. Чимин не знает, что нужно делать в этой ситуации, но он хочет найти ответы на все вопросы. Он хочет знать суть, хочет избавиться от своего проклятого дара. Он должен рассказать обо всём Чонгуку, показать ему содержимое чемодана и спросить у него, не замечал ли он в детстве такой чемодан. Возможно, он что-то знает. А возможно, что-то знает его брат, Хосок. Чимин впервые понимает, что у него есть преимущество. Хосок хоть и умер много лет назад, но поговорить с ним Чимин может легко. По крайне мере легче, чем ему дался разговор с родной мамой.