Who are you?

Чимин открыл входную дверь дома своими ключами, сбросил сумку прямо в коридоре и наступил на пятки, чтобы стянуть обувь. Жара так сильно заковывала его тело в тиски, что становилось трудно дышать и соображать, мысли постоянно путались. Экзамен был последним, наверняка также успешно сданным. Чимин тяжело вздохнул — хотелось уединения, а не находиться среди шумного города, где каждый раз нужно вздрагивать от появления призраков перед собой, что проходят сквозь тебя, напитывая своими эмоциями, как оболочкой. Чимин видел это своими глазами — люди просто шли, пока силуэты проскальзывали среди них. У некоторых людей на лице появлялась простая улыбка, кто-то сразу становился задумчивым, кто-то проверял телефон на наличие входящих звонков и сообщений, выглядя грустным. Эти силуэты словно наделяли людей разными эмоциями, проскальзывая сквозь них, как невесомость. Чимин практически ощущал своё тело куском ваты, неспособным нормально двигаться, действовать и говорить. Так бывает после наркоза, когда мозг пытается прийти в норму, тело ватное, то двигается на автомате, то не двигается вовсе, набираясь сил. Хочется говорить много всего, вспомнить то, что происходило прошлым днём или утром, но также хочется и помолчать. В доме было чисто, Джи отпросилась с работы, чтобы «успеть доделать все дела». Невероятная тяжесть лежала на плечах Чимина, ведь он достаточно хорошо понимал смысл маминых слов, он мог это прочувствовать и пропустить сквозь себя. Женщина точно была дома, об этом свидетельствовала машина около дома, работающий телевизор и её голос откуда-то с кухни. Наверное, готовит им ужин, чтобы порадовать сына вкусной едой. Джи надела лёгкое платье тёмно-синего цвета, в беленький цветок, став похожа на молодых девушек конца восьмидесятых годов. Ей так это шло — она была худой, стройной и красивой. Безумно красивой. И такой несчастной. Чимин дошёл до кухни, замирая, наблюдая за женщиной. Та крутилась у плиты, постоянно проверяя духовку, ведь решила запечь курицу с овощами, чтобы порадовать своего сына. Сын в любой другой день действительно был бы рад такому ужину, если бы не трагичная цифра «4 дня» над её головой. Ночью ему скинул несколько статей Тэхён, в которых ровном счетом не было чего-то важного и полезного, он даже перевёл парочку корейских статей, но всё также оставалось неизменным — непонятным. Чонгук же скинул несколько фильмов с сюжетом, где люди могли предсказывать смерти, но и там ничего не было полезного. Без информации, без подсказок, просто выдумка, словно длинный, очень длинный сон. Может, Чимин всё ещё спит после той аварии? А может, он просто умер и ему всё это кажется? Он, возможно, просто петляет в каких-то временных рамках, разве нет? Может, двигается между мирами, как материя, как обычная душа, не наполненная светом, потому что душа пуста, в ней нет заботы и любви, в ней нет веры в лучшее. Чимин махнул головой. Нет. Он всей душой любит свою маму и надеется спасти её, вера в это у него есть. — О, ты уже пришёл, — улыбнулась Джи, откладывая фартук на тумбу, — ну, как дела? — Всё хорошо, — Чимин делает пару шагов, садясь на стул и поднимая взгляд на женщину, — сдал, это точно. Я уверен в этом. — Отлично, — Джи ярко улыбнулась, сверкнув зубами, — горжусь тобой. Что думаешь делать дальше? Чимин неоднозначно пожал плечами, совсем не думая о дальнейшей учебе, которая могла бы его привлечь. Он думал, правда, честное слово, на коленях готов поклясться — думал о том, где учиться дальше и какую получать профессию, но все мысли были так далеко. — Ладно, — слегка погрустневшим голосом ответила Джи, — у тебя есть месяц на отдых, а потом ты можешь сделать выбор, — пожимает плечами женщина, открывая духовку и беря рукав с полотенцем. — Ты права, — тихо замечает Чимин, наблюдая за тем, как мама достаёт их вкусный ужин, ставя на плиту. Она шумно ведёт носом, вдыхая аромат. Он действительно приятный, вкусный, слюна во рту скапливается вязкой субстанцией — так хочется попробовать еду и окунуться в то время, когда они с мамой были вдвоём, и ни о чём не думали. Так думалось Чимину в те года, сейчас он понимает, не заботило тогда ничего только его самого, а мама, видимо, не могла выкинуть из головы мысли о мужчине, бывшем муже. Чимин ведь похож на него чем-то, да? Не внешностью, а характером, поведением. Неужели мама в нём видит своё прошлое и именно от этого она устала? Чертовски много вопросов. Чертовски мало ответов. — Иди помой руки и возвращайся, поужинаем, — оповещает Джи спустя время, доставая тарелки из тумбы. Чимин уходит мыть руки, даже не задумываясь о дальнейшем вечере и о разговоре, который висит на нём тяжёлым якорем, который, чёрт возьми, должен случиться. От осознания всего этого так сильно болит голова, что хочется плакать. Тошнит, голова кружится, сознание мутнеет. Чимин набирает в ладони прохладную воду и ополаскивает пару раз лицо, чтобы взбодрится. Помогает. Джи на кухне уже наложила курочку с овощами в тарелки и два больших контейнера, поставив их на стол, накрыв полотенцем. Она достала бутылку колы для Чимина и бутылку вина для себя, а после, немного подумав, убрала колу и достала два бокала. — Мне разве можно? — искренне удивился Чимин, видя бокал перед собой и маму, что уже открыла бутылку сухого полусладкого вина. — Скажи честно, ты же уже пил? — Ну… — Честно, — Джи стрельнула глазами в сторону сына, пока Чимин пытался отвести взгляд от проницательной и умной мамы. — Да. — Тогда отмечаем твоё окончание, — улыбается Джи, садясь на своё место и беря в руки столовые приборы, — приятного аппетита. Я там отложила в контейнер для Кэнди и Тэхёна, занесёшь им попозже? Или я сама отнесу, если ты хочешь отдохнуть. — Я отнесу, — кивает Чимин, пробуя еду, ловко орудуя вилкой. Вот так всегда. Вкус маминой еды всегда заставляет забыть о тревогах и проблемах. Джи буквально вкладывает всю душу в готовку. На их кухне приятно пахнет, здесь жарковато, но сидеть можно — терпимо. Около окна появляется силуэт мужчины, что внимательно рассматривает их, не сводя взгляда с Джи. Чимин медленно пережевывает еду, всё бросая взгляд в сторону окна и стоящего рядом холодильника. — Что такое? — спрашивает мама, — жарко? Давай, открою окно. — Не надо, — качает головой Чимин, отводя взгляд и доедая. Теперь, с появлением силуэта, ни один кусок в горло не лез. Еда уже не казалось такой вкусной, а происходящее стало давить между ребер, словно внезапно увеличившееся сердце. — Если ты не против, я займу ванну, — говорит Джи, забирая у сына грязную посуду и вымывая её. — Хорошо, — просто отвечает Чимин, подхватывая контейнеры и едва удерживая их в руках — всё ещё слишком горячие. Пока мама готовится ко сну и принимает ванну, Чимин медленно натягивает тапочки и выходит из дома. Он доходит до забора, выходя со своей территории и направляясь к соседнему дому, где окошко горит лишь в одной комнате. Чимин громко стучит по двери, слыша бубнеж. Кэнди себе не изменяет. Она подходит к двери неспешно, открывает её, вопросительно изгибая брови, а после также недоуменно смотрит на протянутые руки парня, соседского мальчишки. — Это вам, — говорит Чимин, — мама приготовила. Вам и Тэхёну. — Он уехал к Чонгуку, — сказала Кэнди, но контейнеры благодарно приняла, немного подумав, — постой тут, я сейчас. Старушка неспешно двинулась в сторону гостиной, а после зашла на кухню. Она поставила контейнеры на стол, а сама подошла к холодильнику, открывая дверцу. Чимин даже увидел, как в полной темноте появилась небольшая полоска света, а после Кэнди неспешно появилась в гостиной, неся в руках бутылку. — Это твоей маме, — произнесла старушка, — компот, я варила сегодня утром. — Спасибо, я передам, — честно ответил Чимин. Половина бокала вина на нём никак не сказалась и не отразилась, разве что придавая лёгкий запах. — Ты поговорил с ней? — спрашивает Кэнди, держась за ручку двери, словно если сейчас Чимин ответ «нет», она просто захлопнет дверь перед её носом. — Сегодня, — говорит Чимин, видя, как Кэнди кивает и закрывает дверь. Замок не щелкает, потому что дверь открыта для Тэхёна, который наверняка приедет чуть позже. Чимин прижимает бутылку к груди и спускается по деревянным ступенькам, направляясь к своему дому. В их окнах горит свет, в коридоре тоже. Шума воды не слышно — мама всегда принимала ванну слишком быстро. Зато слышно, как она шумит чем-то в своей комнате. Чимин ставит бутылку с компотом на стол на кухне, а сам поднимается в свою комнату, включая свет и осматривая пространство. Пак медленно подходит к своей кровати, садясь на неё. Он обводит скучающим взглядом комнату, а после скатывается вниз, садясь попой на пол, а спиной прижимаясь к постели. Он оставил основной свет, а хотелось бы просто включить лампу. С чего начать? Парень медленно поднял руку, пару раз ударив себя по голове, чтобы привести мысли в порядок, но те, словно маленькие паучки, постоянно разбегались в разные стороны. Он должен с чего-то начать, должен что-то сказать, должен подойти и начать разговор, может просто спросить о том, как дела у мамы? Именно так, сидя у кровати, уткнувшись головой в свои сложенные руки, Чимин и задремал. Усталость прошедших дней навалилась на него, словно тяжело теплое одеяло, укрывая и спасая от головной боли. Сон был короткий, словно дремота, не больше часа. Чимин даже вздрогнул, когда тишина в доме стала осязаемой, такой явной, что её можно было почувствовать всем телом. Стало страшно. — Мам? — тихо позвал Чимин, пугаясь собственного, хриплого от дрёмы сна. А что, если в ответ он услышит тишину? Что, если она больше никогда не отзовётся? Пак прикусил нижнюю губу, волнительно свёл брови вместе. Он бросил взгляд в сторону окна, за котором была кромешная темнота, а после постарался выпрямить ноги. Сидеть в такой позиции было тяжело, шея и спина уже ныли от лёгкой боли. — Мам? — снова позвал Чимин чуть громче, чем следовало, а после замер, вытянув ноги и откинув голову на кровать позади себя. Прикрыв глаза, он принялся считать секунды. Одна. Две. Три. Четыре. Скрип двери. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Тихие шаги в сторону его комнаты. Девять. Десять. Открывшаяся дверь и показавшаяся на пороге Джи. Её волосы были слегка растрёпаны, на теле была пижама из штанов и футболки. Сама она уже явно дремала, потому что взгляд её был хмурым и задумчивым. Она даже успела испугаться, Чимин никогда не звал её посреди ночи. Оказалось, он спал не час, а целых три. — Что случилось? — спросила женщина, пройдя до сына и протянув ладонь к его лбу, — тебе плохо? Не надо было пить с тобой, да? — Посиди со мной, — едва смог разомкнуть губы Чимин, признавая данную просьбу постыдной. Сейчас она скажет ему, что он ребёнок, попросит вернуться в постель и принесёт какую-нибудь таблетку, чтобы Чимин проспал крепким и здоровым сном, а на утро стал чувствовать себя лучше. — Что такое? — вновь спрашивает Джи, присаживая рядом. Она почти копирует позу сына, но поджимает ноги под себя и садится к нему боком, её локоть упирается в постель. — Прости, что разбудил, — прошептал совсем тихо Чимин, морщась от яркого света в комнате. — Ничего страшного, — махнула рукой Джи, — не хочешь лечь в постель? Чимин качнул головой и поднял на неё взгляд. Она такая красивая. Такая женственная, утончённая, сильная. В её глазах забота по отношению к сыну и лёгкое непонимание от происходящей ситуации. Она даже хмурится, всё ещё пытаясь понять, пьян ли сын или нет. — Мам, — тихо произнёс Чимин, поворачивая голову в её сторону, вздыхая, чтобы сказать главное, — ты… Нет. Он не может. Он давится воздухом, словами, ощущениями. Он задыхается в своей слабости, виня только себя за то, что не хватает сил сказать главное. Он поджимает губы, физически ощущая боль и представляя, как не сказав важные слова, не сможет изменить ситуацию, как найдёт её мертвой. Она не будет дышать, тело ослабнет и станет холодным, глаза будут безжизненными. В них Чимин не сможет увидеть своё отражение. Но в её лице, искорененном тяжестью судьбы, он увидит свою самую главную ошибку. Ошибку, ведь молчал, не смог сказать, не смог поделиться, не рассказал, замыкался в себе и до последнего сдерживал эмоции. Он будет просить у неё прощение, когда она умрет, да? Ведь это будет по его вине. Может, стоит попробовать сейчас? Чимин вновь переводит взгляд на женщину, та вопросительно поднимает брови и тянется к нему ладонью, приглаживая непослушные волосы, заправляя их за ушко. Её руки такие нежные и тёплые, даже если на них уже есть морщины. Её взгляд заботливый и живой, даже если… — Прости меня, — с душой и горечью в голосе выговаривает Чимин, сдерживая подкативший ком и слёзы, что не дают спокойно дышать. — Милый, за что? — Джи не понимает, она выглядит удивлённой, пока продолжает гладить его по волосам, как маленького. Она тоже волнуется, материнское сердце чувствует, что сыну нестерпимо больно. — Прости, что стал таким плохим сыном, — первая слеза тянется тонкой полоской по щеке, оседая на полных, дрожащих губах, — прости, что стал твоим разочарованием, прости за это, я ненавижу себя, ты меня не заслуживаешь. Тебе точно нужен был понимающий и хороший сын, а не такой эгоист, как я. Тебе нужно надежное и крепкое плечо рядом, а я не помогаю, я понимаю это, признаю, я виню себя за это. Прости меня, мам. Прости, слышишь? Прости-прости-прости-прости-прости, извини меня, прости за то, что я такой плохой и- — Немедленно замолчи, — возмущается Джи севшим голосом, глотая слёзы и истерику сына, поддаваясь вперёд и прижимая его к своему плечу, крепко обнимая обеими руками за спину, целуя горячими губами в висок, — что же ты такое говоришь? — Прости меня, — безостановочно тянет Чимин, как заведённый, не в силах остановиться, словно если он не извинится сейчас, то потом будет извиняться у мертвеца, — мама, мне так жаль, мне так жаль, ты бы знала, как сильно я сожалею, как сильно мне жаль, прости меня, пожалуйста. — Хватит, всё, — тихо шепчет женщина, пытаясь смахнуть собственные слёзы, бесконечно сильно текущие по лицу, аккуратно покачиваясь, надеясь успокоить сына. Она сама вся дрожит от переполняющих чувств и эмоций, но удерживает Чимина, позволяя ему вжиматься лицом в её плечо, сжимать футболку на её спине в кулаки. — Прости, что не хватает смелости, прости, что я такой трус, прости, что нет того стержня, о котором ты мне всегда говорила. Прости меня за всё, что говорил и как вёл себя, прости за то, что уходил ночью и заставлял тебя волноваться, прости, что- — Чимин, милый, — Джи отстраняется, обхватывая влажные щёки пальцами, чувствуя крепкие руки сына на своих запястьях, — посмотри мне в глаза, посмотри. — Мам, — вновь разбито и тихо шепчет Чимин, осознавая, что ему есть ещё за что стоит просить прощения, но глаза послушно раскрывает, пусть они и полны слёз. — Вот так, маленький, — шепчет Джи, вытирая большими пальцами кожу под опухшими глазами, — милый, ты так ошибаешься в своих словах. Я безумно сильно люблю тебя, никогда бы и не думала в тебе разочаровываться, Чи, что ты такое говоришь? Как вообще ты посмел думать о такой ерунде? Ты не плохой сын, и ты не трус, ты смелый, сильный, и я люблю тебя безгранично сильно, потому что ты — моя жизнь. — Тогда, — Чимин облизывает солёные губы и крепче сжимает запястья женщины, — тогда почему ты хочешь умереть? Тишина возникает так неожиданно в комнате Чимина. Он и сам замирает, понимая, что смог сказать это. Он больше не плачет, во все глаза смотрит на маму, что медленно опускает руки, убирая их с его щёк. Она выглядит удивлённо и потерянно, задумчиво и… так разбито. Она и сама плакала с этой истерикой сына, её веки покраснели и немного опухли. Женщина опускает руки вдоль тела, а после поднимается, выходя из комнаты. Чимин замирает, он не ожидал этого. Она просто встала и вышла, ничего не говоря, ничего не объясняя и не пытаясь даже начать говорить. И что теперь? На кухне слышится шум воды, а после Джи поднимается со стаканом воды, протягивая его Чимину. Тот послушно пьёт, ощущая резкий запах растворимой таблетки. Наверняка добавила успокоительное, чтобы он пришёл в себя. Но почему она ведёт себя так? — Откуда ты узнал? Чимин поджимает губы, стакан в его руках дрожит. Она не отрицает, не говорит, что это выдумка, она поднимает на него вопросительный взгляд, желая знать правду. Она не хочет объяснять это? Разве Чимин заслужил такое? — Ты правда хочешь сделать это? — тихо спрашивает Чимин, сгибая ноги в коленях и упираясь в них локтями, голова вновь укладывается на руки. — Ответь, — мягко шепчет Джи, кладя ладонь на шею сына, аккуратно поглаживая горячую кожу, чувствуя, как его тело всё ещё трясёт от переживаний. — А ты поверишь, если я скажу? — спрашивает в свою очередь Чимин, видя кивок от женщины. — Да, потому что я никому об этом не говорила. — После той аварии всё изменилось, — начинает Чимин, окончательно понимая, что этот разговор случится прямо сейчас, — когда я очнулся в палате, то сильно испугался. Не того, что произошло, а того, что увидел… у каждого человека над головой есть цифры и слова. Причины и дата их смерти. Я видел, как пара смертей совпадали с надписями на голове. Над твоей тоже была дата и причина, она есть и сейчас. — И что же там… написано? — Три дня, суицид, — проговаривает Чимин, — над головой Тэхёна — пять лет, онкология, у твоей напарницы, что зовёт меня солнышком — пятнадцать лет, автомобильная авария, у врача, что приходил ко мне в палату — два года, сердечный приступ, у того санитара, что подходил к тебе в один из дней, светловолосый такой, молодой — двадцать четыре года, несчастный случай. У всех, мам, у всех над головой это есть. И я честно думал, что я сумасшедший, думаю так и сейчас. — А ты… — Джи внимательно щурится, смотря в лицо Чимина, не переставая его поглаживать по задней части шеи, — над твоей головой есть?.. — Да, пятьдесят с лишним лет, старость. Они оба замолкают на несколько секунд, обдумывая слова, сказанные Чимином. Парень млеет от нежной руки мамы и её заботливых поглаживаний, но всё ещё не сводит взгляда с её лица, ожидая негативной реакции. Джи задумчиво кусает губу, обводя взглядом комнату, а после переводит этот самый взгляд на сына, рассматривая её лицо. Словно пытается ему поверить, но не может до конца — сомневается, думает, размышляет. Это всё отражается в её глазах. И если она не поверит сейчас, то Чимин просто… а что он сможет ещё сделать? — Почему ты молчал так долго? — слегка обвиняя сына, спрашивает Джи, — ты настолько мне не доверяешь? — Я… мам… я хотел сказать, правда, но мне было так… страшно? Это пугающе, видеть такие цифры над твоей головой, видеть причину и думать, что это всё из-за меня. — Но это не из-за тебя, глупый, — Джи качает головой, — ты здесь не причём. Ты поэтому так думал, называя себя плохим сыном? Ты вовсе не такой, Чи, ты не виноват ни в чём. — Но в чём тогда причина? Скажи мне честно, — Чимин выпрямляется, бросая взгляд в сторону двери и видя силуэт, — ты его не отпустила. — Кого? — спрашивает Джи, тоже переводя взгляд в сторону двери, но никого не видя там. — Мужчину, — Чимин кусает губу, — своего бывшего мужа, моего отца. — Чи, — Джи взволнованно переводит взгляд в сторону двери, подтягивая к себе ноги поближе, а после вновь смотрит на сына, — что ты пугаешь меня? — Я серьёзно, ты его не отпустила, — Чимин переводит взгляд с силуэта на маму, видя испуг в её глазах, — он здесь. Он всё время здесь. И он злой. От него часто болит голова. — Ты… боже, — женщина шокировано прикрывает рот рукой, её брови сходятся к переносице, а глаза сквозят волнением, — не говори, что ты его видишь… Ты меня пугаешь. — Он не опасный сейчас, — уверяет Чимин, словно знакомит маму с большой рычащей бойцовской собакой, — но почему ты не отпустила его? — Но я о нём даже не вспоминала до этого дня, — пожимает плечами женщина. — Тогда что его держит здесь? — задумчиво произносит Чимин. Джи вновь смотрит на сына, хватаясь за его руку, а после переводит взгляд на дверь, пытаясь сообразить, шутит ли Чимин. Может, он решил её разыграть и выдумывает это? Но его реакция… нет, он бы точно не стал шутить в таком состоянии, и уж точно пугать её таким. Он сам едва смог пережить такое трудное детство. Джи помнит, как он просыпался от кошмаров, как тянулся пальцами к веку, где был заживающий шрам, как шёл спать к маме в комнате, беря с собой подушку. Он старался не мешать ей, но всегда жался к её спине — там была тепло и уютно, там было безопасно. Возможно, рана была ещё свежей, хоть и почти застывшей. Джи сама сидела на успокоительных одно время, спокойно вздохнуть смогла только тогда, когда он умер. Она помнит, как в бреду истерики отрезала свои волосы, чтобы больше ни одна рука не тянулась к ним. Помнит, как напугала этим Чимина, стоящего у двери в ванную комнату с подушкой в руках. Она тоже была перед ним виновата. Никогда не шла к нему, чтобы обнять и защитить, чтобы успокоить. Молча отдавала ему часть кровати и поддержку, но… Это ей нужно было извиняться перед ним, именно ей нужно просить прощение за то, что она была закрытой, хоть и, честно сказать, одно время пыталась тянуться к нему. Ей было тяжело тогда, ей тяжело и по сей день. Эта тяжесть в груди необъяснима. Это дикая усталость, когда все невзгоды упали только на твою голову, когда ты держишься только из-за сына, которому (как думаешь) вовсе не нужна. Джи каждый день просыпалась с мыслью, что сегодня последнее утро, которое она встречает, последний день, когда она разговаривает с сыном, последний вечер, когда она ложится спать. Так тяжело и больно, а если и каждый раз думать о том, что на твоих плечах лежит вина, как ноша, как огромный мешок с кирпичами, которые нужно поднять на высокую гору, то сердце бьётся в груди чаще, сильнее, быстрее, тяжелее. Отчаяннее. — Я знаю, — шепчет Джи, кивая самой себе, вновь опасно посматривая в сторону двери, — знаю, почему он здесь. Пойдём. Она поднимается, дожидаясь, когда сын встанет вслед за ней. Чимин вопросительно смотрит на женщину, не совсем понимая, почему она сразу не хочет сказать, и почему она начинает вести его по коридору вниз, к самой лестнице. — Спускайся и надень что-нибудь на ноги, нам нужно спуститься в подвал и найти кое-что, — говорит Джи. Она заходит в свою комнату, обувает тапочки и спускается по лестнице вниз, где уже ждёт Чимин, стоя в своих тапочках. Он держит в руках фонарик, который взял в тумбе на кухне. Свет в подвале не работает, они туда и не ходят вовсе, никак не используют эту комнату. Она в принципе не так важна для них, у них нет больших вещей, которые туда можно складывать, там всегда пыльно и холодно. Джи никогда не использовала этот подвал по каким-то делам, она лишь в самом начале их переезда убрала некоторые вещи сюда, о которых вспомнила только сейчас. — Возьму ключ, — говорит женщина, уходя в коридор. Там, на самой нижней полке, находится коробка с безделушками в виде стелек, запасных ключей и кучи монеток. Беря необходимый ключ, женщина возвращается к лестнице, где находится дверь. Чимин включает фонарик, подсвечивая, пока Джи с трудом налегает на дверь, открывая её. В нос сразу же ударяет запах пыли, Чимин шумно чихает, освещая пространство вокруг. Пыльная лестница, паутина, свисающая с потолка. Множество полок, забитые вещами, коробками. Хлам практически в каждом углу. — Может, мне взять лампочку и попытаться вкрутить её? — спрашивает Чимин, освещая фонариком комнату, — а то неудобно так искать. Что мы, кстати, будем искать? Ты так и не сказала. — Возьми лампочку, — чувствуя лёгкую дрожь от наступающего страха, говорит Джи, забирая фонарик, но пока что не решаясь спуститься в подвал. В одиночку, тёмной ночью, сделать это сложнее всего. Чимин уходит в коридор, долго копаясь на полках, а после находя запасную лампочку. Джи освещает дорогу фонариком, пока они спускаются по скрипучим половицам, собирая пыль и паутину. Джи подсвечивает потолок и они быстро находят то место, где нужно вкрутить лампочку. Чимин протягивает руки вверх, но не достаёт, а потому пытается осмотреться. — Тут есть стул или что-то, на что можно встать? — спрашивает Чимин, чувствуя, как щекочет в носу от пыли. — Не знаю, — проговаривает Джи, освещая подвал и пытаясь выцепить взглядом хоть что-нибудь, — это подойдёт? Шина какая-то, она твёрдая. Джи наступает на неё ногой и не проваливается, а потому смотрит на сына, освещая его фонариком. Его глаза сверкают от яркости, а сам он морщится и подтаскивает пыльную шину, вкручивая лампочку. Тишина нарушается их дыханиями, срывающимися здесь из-за неприятного запаха. Не критично, но и не так радостно и спокойно. Сама атмосфера помещения нагоняет приступ страха и некомфорта. Чимин доходит до лестницы, ощупывая стену рукой и щёлкая выключателем. Оказывается, свет здесь работает. Джи выключает фонарик, ещё раз осматриваясь по сторонам. Жутковато, тихо и пыльно. Но Чимин, почему-то именно сейчас, не чувствует того страха, что ощущал ранее. Может, он боялся разговора с мамой? А может, успокоительное стало действовать, поэтому сейчас ему лишь до ужаса интересно, а не так уж и страшно. — Здесь все вещи, что я оставила, когда мы переехали, — говорит Джи, кивая головой на коробки, — даже есть твой старый велосипед. Ты сказал, что его здесь что-то держит. Возможно, его личные вещи? Когда мы переезжали, я забрала один из его чемоданов — он его оберегал, я думала, там есть деньги. Но потом, когда мы переехали, пыталась открыть чемодан, а не получилось. Там какой-то ключ нужен, которого у меня не было, и про чемодан я забыла — было уже не до него. — Думаешь, он здесь из-за какого-то чемодана? — морщится Чимин, подхватывая одну коробку, убирая её в сторону, — что там такого важного может быть, что ему было так дорого? Дороже, чем мы с тобой. — Милый, — Джи скрещивает руки на груди, подходя к Чимину, — откуда я могу знать? Может, какие-то документы с работы. — Ладно, кажется, это он? — Чимин поднимает очередную коробку, отставляя её в сторону, а затем поднимает и сам чемодан, ставя его на пол, под лампу, чтобы было видно. — Да, — Джи кивает, тоже присаживаясь на корточки и включая фонарик, чтобы подсветить к ручке чемодана. Чемодан довольно старый, плотный, пыльный и очень крепкий. Здесь потрепалась разве что ручка, но не более. Если протереть пыль, то можно его осмотреть. Но Джи помнила, что на чемодане не было никаких букв или рисунков, даже бренда. Абсолютно ничего. Самый обыкновенный коричневый чемодан, наглухо закрытый. — В чём проблема сломать здесь замок? Может я принесу инструменты и мы попробуем его открыть? — спрашивает Чимин, даже не дожидаясь слов от мамы, мгновенно поднимаясь на ноги и спеша к лестнице, чтобы взять в кладовой коробку с инструментами. Джи опасливо озирается по сторонам, находясь в одиночестве. Она кладёт ладонь на чемодан, чувствуя собственную дрожь, а после осматривает подвал. В коробках лежит одежда, старые книги, посуда, даже есть поломанный телевизор. Куча различной газеты, которая, наверное, воспламенится, если не дай бог дом будет гореть. Чимин спускается достаточно быстро, неся в руках инструменты. Он ставит ящик на пол, выбирает необходимое и присаживается на корточки, собираясь открыть чемодан. В его действиях лишь интерес, пока как Джи, словно чувствует неладное, подсвечивает фонариком и подаёт инструменты, помогая сыну. Она даже и представить не может, что такого может лежать в чемодане, пока не слышит щелчок. Чимин поднимает на маму взгляд — замок открылся. Сам Пак тяжело выдыхает, откладывая инструмент в сторону, поджимая губы и сглатывая накопившуюся слюну. Джи наклоняется ниже, держа в руках фонарик. Она также нервно терзает нижнюю губу, пока Чимин медленно открывает крышку чемодана. Громкий, испуганный вскрик Джи слетает с губ, когда она видит содержимое чемодана. Вся атмосфера пугающая, на улице тёмная, глубокая ночь, она сидит с сыном в подвале, после того, как он рассказал про призрака в их доме, про то, что может видеть дату и причину смерти над головами всех людей. А сейчас они во все глаза смотрят на содержимое чемодана, пытаясь переваривать всю полученную информацию. Страх затапливает всё сознание, руки трясутся. Чимин делает глубокий вздох и внимательно осматривает чемодан с небольшими отделениями, сделанными из сетки, с кармашками, в которых видит все предметы, лежащие там. — Мам, — тихо зовёт Чимин, и собственный голос кажется таким громким в звенящей тишине, — что это такое? — Очевидно то, что было дорого твоему отцу… — шепчет в ответ Джи, поднимая взгляд на сына. Она замолкают на несколько секунд, не спешат порываться копаться в чемодане, а просто пытаются осознать происходящее и то, что они видят перед собой. Очевидно, это что-то ненормальное, связанное с мистикой, ритуалами, и чем-то тёмным, пугающим, загробным, опасным. То, что нельзя трогать руками. То, что нельзя обводить глазами. То, что нельзя слышать ушами. То, что нельзя произносить вслух. Джи бросает короткий взгляд на чемодан, а после поднимает глаза на сына, морщась от лёгкого испуга. Чимин весь в пыли, его руки в грязи, одежда тоже испачкана. Он смотрит хмуро вглубь чемодана, поджимая губы и не зная, как подступиться ко всем предметам, лежащим внутри. — Скажи мне, он сейчас здесь? — также тихо спрашивает Джи, посматривая на лестницу и падающие тени от их силуэтов. От страха ей кажется, что она начинает видеть, как тени двигаются сами по себе. Чимин поднимает взгляд на маму, тянется к ней рукой, чтобы крепко обхватить запястье. Пак обводит подвал с тёмными стенами медленным взглядом, пока не натыкается на мужчину. Тот сидит на пыльной лестнице, ноги его также утопают в невесомости, а локти находятся на коленях. Он внимательно смотрит на них, не сводит взгляда. Выглядит так опасно, зло, пугающе, что даже сам Чимин весь подбирается, чувствуя исходящую от него опасность. Словно он больше не призрак, словно живой человек, словно вернулся, чтобы добить их. Но силуэт усмехается. Этот хмык пугающе громко звучит в голове Чимина, эхом отдавая по ушам. — Он здесь, — говорит Чимин маме, всё ещё смотря на силуэт. В эту же секунду дверь подвала захлопывается, свет над головой гаснет. Джи вскрикивает от испуга и роняет на землю фонарик, крепко зажмуриваясь, вцепляясь пальцами в сына, держа его около себя. Тишина. Вот, что следует после.