Лестница, уходящая вниз

Люциус аккуратно кончиками пальцев расправлял салфетку, лежавшую на крае стола. Того же внимания удостоилась и вторая, лежавшая рядом. Стол сервировали на три персоны по его настоянию, хотя третий прибор не требовался уже с полгода как — и они оба, кажется, вполне привыкли с этим жить; ну хорошо, с этим можно было смириться. Тарелка напротив пустовала, хотя выпил он много. Драко так и хотелось его одернуть или запретить подавать к обеду вино вовсе — но открытого конфликта он не хотел. Мерлин знает, во что он мог вылиться для отца: в нервный срыв? Он бы мог справиться, он вообще много с чем привык справляться в одиночку. Но надо признать, этот год и без того жестоко ударил по ним обоим, чтобы позволить отцу уехать в Мунго. Поэтому он готов был на всё, чтобы сохранить его хрупкое душевное равновесие, и готов был охотно простить ему многое. Он вовсе не хотел потерять их обоих. Смерть матери не стала для него неожиданностью — наверное, он догадался о скором конце за месяц или полтора, а потому сумел найти в себе душевные силы, чтобы вынести этот удар, чего нельзя было сказать о Люциусе, который до последнего не хотел отпускать её, не верил в очевидное и не хотел с ней расставаться. Драко только после понял, насколько благодарен матери за всё, что она дала ему и осознал, сколько она в него вложила — жаль, что теперь благодарность оставалась неуслышанной. Он скорбел и тоже мысленно иногда поверял ей свои терзания, воображая, как бы она ответила, но вот отец... Драко казалось, что он так и не расставался с ней. Он разговаривал с ней вслух, беседовал, приносил цветы, наливал кофе в её чашку за столом... "Пусть делает, если ему от этого легче". На них и так многое свалилось, если отсчитывать от того дня, когда пал Волдеморт, и держаться стоило потише. Первые месяцы обоих немало потаскали по судам — Драко относительно повезло в том, что против него не стали свидетельствовать однокурсники и его участие в рядах Пожирателей Смерти осталось как бы за кадром, хоть и подразумевалось. Отцу повезло меньше: его приговорили к короткому заключению в Азкабане, которое позже, использовав все их связи, удалось превратить в домашнее: за Малфой-Мэнором установили наблюдение, которое не позволяло покинуть его; даже разрешения посетить Св.Мунго, где мать проводила последние дни, приходилось добиваться с боем. Драко иногда думал, какой хрупкой она была и в то же время какой сильной; сделала всё, чтобы провести его через эти страшные годы — а потом не выдержала, будто держалась из последних сил. Просто он слишком долго этого не замечал. Принимал, как должное. В момент таких мыслей он всегда оглядывался на отца — иногда ему казалось, что Люциус не только не смирился с тем, что она умерла, но и вообще не понял. На их семейном кладбище установили не отдельный склеп, а красивую беседку из белого мрамора, в которой всегда цвели белые розы, и он готов был проводить там дни и ночи — благо, пока что стояло лето. Но пока что Драко был слишком занят собственными делами, которых было немало, учитывая, что Люциус, наоборот, отступился от всего, от банковских счетов до места в попечительском совете и дел с их недвижимостью. В этом был резон, учитывая, что Драко единственный мог покидать Мэнор беспрепятственно и один всем заниматься — но временами он жалел, что не может вытащить отца хоть куда-то помимо прогулки в парк при Мэноре, где каждая аллея и каждый цветник напоминали о прошлом. Наверное, стоило уже тогда как-то начать бороться с этой чересчур горькой и разрушающей всё тоской, а Драко всё медлил и не хотел хоть что-то менять, сохраняя бережно память о Нарциссе. В дверь осторожно поскреблись: это, само собой, был домовик. — Заходи, Тинки. Скрюченное существо в переднике робко подняло на него глаза. — Может быть, молодой хозяин сходит за лордом Малфоем? Ночь обещают холодную, а он не возвращался оттуда весь день. — Он в беседке? Не дожидаясь ответа, Драко поднялся и отправился туда. На сад опустились сумерки, делая очертания зеленых днем кустов черными и бесформенными. Во всех углах таились тени, и одна беседка белела среди зарослей; но даже её светлый на фоне черноты цвет казался таящим в себе тоску. Он вошел под её купол, осматриваясь. — Ты здесь? Отец не отозвался — или не хотел, или и впрямь задремал. Его распростертая фигура в углу перед статуей казалась замершей; лбом он уткнулся в сложенные на пьедестале руки. — Идём. Поднимайся. Холодно. Люциус молчал и не сдвигался с места, хотя наверняка — Драко готов был в этом поклясться — слышал его. — Слуги волнуются, — проговорил он с уже большим нажимом. Никакой реакции. — В Аврорате следят за тем, где ты сейчас находишься, и если проводишь ночь не дома, выносят предупреждение, — ему пришлось пойти на уловку. — Я на территории своего дома и пусть идут к Моргане, гиппогриф их дери! — Нет. Парк относится к территории дома, но они просят, чтобы ночь была проведена под крышей самого Мэнора. — Первый раз слышу, — ворчливо отозвался Люциус. — Это новое предписание, — соврал Драко. — Поттер сказал мне о нем только вчера. Люциус издал короткий недовольный стон и не без помощи Драко поднялся. В доме тоже не всё пошло на лад. Люциус встал на пороге, точно не понимая, где оказался, и Драко почти насильно проводил его до спальни и уложил в постель; он просил остаться с ним, и они посидели немного друг возле друга. — Зажечь свет? Тут совсем темно. — Нет, нет, лучше так, в темноте, — Люциус уцепился за его руку. — Расскажи мне что-нибудь. Он устроился на постели поудобнее, не отпуская руки, и прикрыл глаза, приготовившись заснуть. Драко негромко принялся повествовать о своих последних занятиях: он побывал недавно в их ячейке, убедившись, что Гринготтс сохраняет им верность и не собирается выдавать реликвии их семьи Министерству, сколь запретными бы они не были, немало времени провел в Аврорате, добиваясь пересмотра своего дела, нашел нового управляющего их недвижимостью во Франции, и... — Расскажи, что нового на Косой Аллее? — неожиданно спросил отец хриплым и совсем сонным голосом. Глаз он не открывал; Драко быстро понял, что он забылся и думает, будто разговаривает с матерью, но разуверять его не стал. — Что, прости? Ах, конечно. Мне, конечно, случилось недавно пройтись там: надо было как-то убить время до нового заседания по делу Теодора Нотта. Та забегаловка, где вечно отирается всякий сброд, конечно, ужасна, но чай в ней оказался вполне терпимый. Странно, правда? Я скорее подумаю, что они подворовывают его где-нибудь, чем... — он бросил на него косой взгляд, всмотрелся повнимательнее, насколько позволяла темнота, вслушался в хриплое мерное дыхание и понял, что Люциус уже спит, а потом поднялся и вышел сам. Спать и впрямь хотелось неимоверно.

***

Люциус позволил себе спать подольше, тем более что до этой ночи дня три он уснуть не мог и находился в странном промежуточном состоянии между сном и явью. Сон всегда давал надежду и возвращал ему жизненные силы. Последние полгода его дни были хрупкими, как тонкий граненый хрусталь, который готов рассыпаться на осколки, едва его сожмешь в пальцах чуть покрепче. Дни были полны осторожности и страха. Лишь бы не задеть, не воскресить в памяти то, что он тщетно старался забыть, изгнать из памяти, убедить себя, что не всё ещё кончено. Что жена мертва. Нет, нет! Протест поднимался едва ли не раньше, стоило повторить себе эти слова. Не думать ни о чем. Благое отсутствие мыслей несравненно лучше любых терзаний, тем более, что с приходом каждой новой мысли он осознавал, сколько раз бывал виноват и сколько всего мог изменить — а осознавать это было больно, чересчур больно. Не вспоминать, ни за что не вспоминать. Он потерся лицом о подушку: бывало, на ней сохранялся запах её мыла или духов — а теперь давно выветрился. Пахло собственным потом, и запах был удушливый, липкий, влажный, напоминал разве что о том, как давно в спальне не проветривали; а Нарцисса, бывало, сразу распахивала правую створку окна, которое выходило в сад. — Сейчас, Цисси, — пообещал он вслух и быстро поднялся, приоткрыв стекло. В комнату ворвался сквозняк, заставил хлопнуть входную дверь так резко и быстро, точно это сделал другой человек; при желании можно было представить, что это она оставила его сейчас одного, чтобы он смог поразмыслить в одиночку о себе и о своем поведении. Они ведь не ссорились никогда — по крайней мере, шумно и открыто. Вместо того Цисси просто бесконечно хмурилась и избегала его, чтобы он все мог понять сам. Подумать только, когда-то он мог на это раздражаться. Неблагодарное чудовище. Ещё один протяжный стон — и мягкие сатиновые объятия постели. Прохлада и свежесть принесли свои плоды, и у Люциуса наконец получилось заснуть еще на несколько часов, в этот раз крепко, без неприятных и больно ранящих сновидений. Больше того, он проснулся с твердым осознанием, что в прошлом дне отыскалось что-то приятное. Что-то, что сильно ему понравилось. Только он никак не мог вспомнить, что. С трудом получилось перетряхнуть в голове то, что вчера случилось. Череда бледных и неприятных образов: холодное утро, остывший чай, затем... Затем он его что-то отвлекло. Что-то приятное, но не то, что память силилась возродить... Ах да, смотрел старые колдографии. Что там, они и сейчас наверняка валялись кипой на журнальном столике в маленькой белой гостиной: он ведь настрого запретил домовикам к ним прикасаться. И верно, убрать их было некуда, и он поднявшись и вернувшись туда, обнаружил неровную стопку карточек на прежнем месте, не отказав себе в удовольствии снова перебрать их по очереди все. Одна привлекла его внимание особенно: старая и довольно темная, не из последних, на которой Нарцисса стояла спиной, разворачиваясь вполоборота, так что лица почти не было видно. Профиль скрывали распущенные светлые локоны, а с одного плеча при развороте спадала наброшенная на него шаль. Совершенно простое фото, но вместе с тем всколыхнувшее что-то в глубине памяти. Нет, он никак не мог припомнить, что. — Ах да. Он продолжил путь по воспоминаниям вчерашнего дня дальше, методично и последовательно. Дальше был обед. Конечно, накрывали, как и всегда, на три персоны. Затем он ушел к Цисси. Туда, в сад. Накричал на садовника за то, что тот недостаточно проследил за высаженными недавно розами, и, кажется, всё? Дальше он долго беседовал с Цисси и, наверное, задремал, хотя там тоже стоял нестерпимый холод. Ничего. Его можно было терпеть, в отличие от того, что её больше нет. "Не вспоминай, не вспоминай!" — прикрикнул он на себя. Но ведь больше ничего особенного вчера не случалось? Ах нет. Затем пришел сын. И заставил его подняться. Потом отвел в спальню. Вел он себя, как всегда, совершенно бесцеремонно. Неблагодарный, как и все дети, нагнулся, начал что-то ему выговаривать... Но ведь нет, было же что-то, было, какое-то короткое секундное озарение ровно за миг перед этим... И тут он вспомнил. Точно. Ровно тот миг, когда ладонь Драко легла на его плечо. Когда он нагнулся над ним, Люциус на мгновение увидел ровно тот же профиль. Это и было то самое озарение: если подумать, совсем ничего особенного, он и из головы-то быстро его выкинул; по крайней мере, не стал долго и придирчиво об этом размышлять, позволил секундному озарению кануть в омут собственной памяти. Но оно не исчезло там и не растворилось в миллионе других образов. О нет. Оно было слишком прекрасно, чтобы исчезнуть, и оно ожило. Дальше всё пошло своим чередом.

***

Очередное утро подняло Драко рано, и он чувствовал себя порядком уставшим и разбитым — как, в общем, всегда бывает, когда подходит к концу напряженная неделя. "А ведь я, если разобраться, даже не сижу на службе до полуночи, как многие в Министерстве", — подумалось ему. Столовая встретила приветливым теплом, так резко контрастировавшим с холодным полумраком, который царил за окном. Он, опустившись на стул, с удовольствием отпил горячий кофе. Неуверенной шаркающей походкой вошел отец, осмотревшись. Сел справа, как обычно, оставив между ними одно свободное место, где сидела когда-то мать. — Сегодня туманно, правда, Цисси? Налить тебе ещё кофе? Драко вздрогнул, хотя за последние полгода стоило бы привыкнуть к тому, что отец разговаривал с матерью вслух, невзирая на то, что её не было; к этому приходилось относиться со снисхождением. Что делать, таков его способ пережить горе. Но в том-то и странность, что теперь Драко показалось, что отец разговаривал не с пустотой, не с образом матери, не с её бесплотным призраком из собственного воображения. Он разговаривал с ним. И, повернувшись к отцу, он увидел обращенный к себе его внимательный взгляд. Ему стало немного страшно, но всего на миг. И, само собой, он предпочел на вопрос не отвечать. Помолчал, докончив свою кружку, поставил её на стол, наблюдая, как последние капли стекли вниз, и лишь тогда обернулся снова. Отец всё ещё смотрел на него виновато, но, встретившись глазами, отвёл их и вздохнул. — Прости, если я делаю что-то не так. Драко тоже вздохнул. Наверное, стоило бы отыскать слова поддержки, но что он мог предложить? Он сам еле справлялся. — Ничего страшного, — негромко отозвался он. И отец вдруг потянулся к нему, накрыв его руку своей. Жест был странным, совсем для него непривычным, но Драко её не отнял и дал погладить. — Не страдай так. Я не могу потерять ещё и тебя. Люциус покачал головой: похоже было, что он ничего не хочет слышать, а вместе с тем в его взгляде было столько искренней надежды, что Драко было неловко её отнимать.